Алый закат на Тихом Дону

      Весна входила в Татарский бурно, со стоном ломающегося на Дону льда. Ночами слышно было, как река ворочается в своих берегах, швыряя огромные льдины друг на друга с грохотом, похожим на далекую канонаду. Степан, слыша эти звуки, вскидывался на лавке, тяжело дыша, и долго потом сидел, глядя в темноту. Война не отпускала его даже здесь, в тишине родного куреня.       На утро после «отвальной» у Мелеховых в доме Астаховых воцарилось молчание, которое было тяжелее любого крика. Степан с самого рассвета ушел в сарай — чинить упряжь, хотя чинить там было нечего. Он просто не мог находиться в четырех стенах с нами.       Я вышла на крыльцо, кутаясь в платок. Воздух был сырым, пахнущим талой водой и прелым сеном. — Люся! — негромкий оклик заставил меня вздрогнуть.       Григорий стоял у плетня. На нем не было мундира — простая казачья фуфайка, на голове лихо заломленный картуз. Он выглядел так, будто и не было вчерашней тяжелой стычки за столом. — Уходи, Григорий, — прошептала я, оглядываясь на дверь сарая. — Степан не в духе. Увидит — беде быть. — Пущай видит, — Мелехов дернул плечом, и в этом жесте была вся его неуемная, бесшабашная натура. — Я пришел сказать… Уходим мы завтра.       Сердце моё пропустило удар. — Как завтра? Срок ведь не вышел. — Приказ пришел в станицу. Фронт прорвали где-то под Луцком, всех отпускников кличут обратно до срока. Петр уже коней седлает.       Я почувствовала, как земля уходит из-под ног. Снова? Опять эта бесконечная бездна ожидания, где каждый день — как маленькая смерть?       Григорий подошел ближе, разделенный со мной лишь невысоким плетнем. Он протянул руку и коснулся моих пальцев, лежащих на холодной древесине. — Ты не плачь, синеглазка. Слышишь? Я вернусь. Теперь точно вернусь, раз ты меня тут заговорила. — Ты береги себя, Гриша, — я сжала его руку, забыв о всякой осторожности. — И… и Степана береги. Пожалуйста. Он хоть и лютует, а без него я сирота круглая.       Григорий помрачнел. Его взгляд стал жестким, холодным. — Сберегу. Коли сам под пулю не полезет из гонору своего. Прощай, Людмила.       Он резко развернулся и пошел к своему базу, не оглядываясь. А я осталась стоять, чувствуя, как на лицо падают первые капли весеннего дождя.

***

      Вечер перед отъездом был тихим. Степан собирал сидор, проверял снаряжение. Аксинья молча шила ему новые кисеты, вкладывая в них сушеную душицу — «от сглазу и для духа».        Степан позвал меня в горницу, когда совсем стемнело. Он сидел у стола, при свете одинокой свечи, и вид у него был такой, будто он разом постарел на десять лет. — Уходим мы, Люся, — сказал он, не поднимая глаз. — Завтра на рассвете.       Я присела рядом, коснувшись его тяжелой, натруженной руки. — Знаю, Степа. Григорий сказал.       Брат вскинул голову. Глаза его сузились, но ярости в них не было — только какая-то бездонная, выжженная усталость. — Григорий… Везде он впереди меня. Даже весть эту принес раньше.        Он отвернулся и замолчал, крутя в пальцах незажженную самокрутку. — Слушай меня, сестра. На войну иду — как в могилу смотрю. Чую, не свидимся мы больше в этом курене. Или его убьют, или меня, или обоих сразу земля приберет. — Не говори так, Степа! Не смей! — Помолчи, — он мягко, но властно приложил палец к моим губам. — Слушай. Коль не вернусь — дом твой. Документы я в сундуке спрятал, за подкладкой. Аксинью не гони, пущай живет, пока замуж не выйдет… если возьмет кто. А ты… ты за Мелехова не иди. Поклянись мне.       Я замерла. Свеча треснула, пустив тонкую струйку черного дыма. — Степа, зачем ты так… — Поклянись! — его рука сжала моё запястье так, что хрустнули косточки. — Не хочу, чтобы моя кровь с его породой мешалась. Поклянись памятью матери и отца!       Это был момент истины. Я могла солгать, могла успокоить его перед смертью, но глядя в его измученные, полные любви и боли глаза, я не смогла вымолвить ложь. — Не могу я такой клятвы дать, брат, — прошептала я, и слезы всё-таки брызнули из глаз. — Сердцу не прикажешь. Ты сам знаешь… ты Аксинью так же любишь, хоть она тебя и не жалует.       Степан медленно разжал руку. Лицо его стало белым, как полотно. Он долго смотрел на меня, и в этом взгляде я увидела, как рушится его последний оплот, его единственная вера в «чистоту» этого мира. — Вот оно как… — тихо, почти беззвучно произнес он. — Значит, и ты… И ты туда же.       Он встал, пошатываясь, будто от сильного удара.  — Иди. С глаз моих иди. Видеть тебя не могу.       Я вышла из горницы, задыхаясь от рыданий. Аксинья перехватила меня в сенях, прижала к себе, закрывая рот ладонью, чтобы Степан не слышал моих всхлипов. — Что ж ты наделала, девка… — шептала она. — Зачем правду сказала? С правдой на Руси не живут, с правдой помирают…       В ту ночь никто в доме Астаховых не спал. А на рассвете, когда туман еще лежал над рекой, три всадника снова выехали на шлях. Степан уезжал первым, не обернувшись, не махнув рукой. Он ехал прямо, окаменев в седле, увозя с собой свою разбитую любовь и свою тихую, страшную ненависть.       Григорий проезжал мимо нашего забора последним. Он на мгновение придержал коня, коснулся рукой груди — там, где под мундиром был мой крестик — и, пришпорив коня, исчез в серой дымке утра.       Весна пришла в Татарский. Лед на Дону окончательно вскрылся, и река понесла свои черные, холодные воды к морю. Но для меня весна пахла не цветами, а горькой полынью и тем страшным одиночеством, которое наступает, когда правда сказана, а прощение уже невозможно.