I’m in love with you, do you think it shows? (я влюблён в тебя. как думаешь, это заметно?)

М А Й К

Даже после всего, через что ему довелось пройти, Майк Уилер никогда в жизни не испытывал такой боли, как в этот момент. Она пронзала его насквозь. Забиралась в самые кости, выскребала всё внутри, пока от него не оставалась одна только ноющая пустота, уходящая куда-то в самую глубину души. Боль пульсировала в голове в такт сердцу — ровно, настойчиво, бесконечно, почти как монотонный писк, доносившийся откуда-то неподалёку. Он попытался открыть глаза, но веки словно налились свинцом. Попытался пошевелиться. Не смог. Попытался хоть что-нибудь разглядеть. Ничего. Он ничего не видел и почти ничего не слышал, кроме этого проклятого писка и шума собственной крови в ушах. Когда Майк попробовал подумать, повспоминать, то стало только хуже. Все его мысли были мутными. Размытыми по краям, словно старая выцветшая фотография. Каждый раз, когда ему казалось, что он почти ухватился за какую-то мысль, почти дотянулся до воспоминания, оно тут же ускользало сквозь пальцы, как дым. И чем отчаяннее он пытался за него зацепиться, тем сильнее раскалывалась голова. Чтобы открыть глаза, потребовались все оставшиеся силы. Словно он пробирался сквозь густой туман. Словно продирался через вязкое болото. Наконец веки приподнялись. Свет оказался ослепительно белым. Настолько ярким, что глаза тут же заслезились. Майк снова зажмурился. Эту битву ему было не выиграть. Совершенно вымотанный, он перестал сопротивляться.

***

В следующий раз, когда Майк пришёл в себя, он почти сразу почувствовал тяжесть в своей руке. Тяжесть была тёплой, спокойной, настоящей. Совсем не похожей на пульсирующую боль в голове, ослепительно-белый свет или тошноту, которая скручивала внутренности. Он попытался сжать это что-то, ощутить больше, понять, что именно держит. Получилось у него или нет, Майк так и не понял, ведь боль заглушала всё остальное. Быть в сознании было чертовски больно. Его рука была зафиксирована повязкой и прижата к груди. Правая рука. Правая кисть. Та самая, которой он писал. Майк попытался пошевелить ею, но по телу тут же прострелило острой вспышкой боли. Он поморщился. Майк медленно моргнул. Потом ещё раз. Открывать глаза оказалось легче, чем раньше, но всё равно требовало усилий. Ему пришлось моргнуть несколько раз, прежде чем расколотый на куски мир наконец начал складываться обратно в единую картину. Он ничего не узнавал. Не помогало и то, что один глаз был чем-то закрыт, хотя чем именно — понять не удавалось. Стерильно-белые стены с желтоватым оттенком. Тонкие, неприятно шуршащие простыни. Больница… это он определил сразу. Но точно не та больница, в которой ему доводилось бывать раньше. Господи, как же Майк ненавидел больницы. Он попытался приподняться, оглядеться получше, но не смог. Будто кто-то положил ему на грудь бетонную плиту. Руки и ноги казались налитыми свинцом и напрочь отказывались подчиняться. Вместо этого он медленно повернул голову набок. И тогда тяжесть в его руке шевельнулась. Едва заметное движение пальцев. Чья-то ладонь. Майк решил, что это, наверное, мама или Нэнси, но когда взгляд наконец сфокусировался на чужой руке, она оказалась гораздо больше, чем он ожидал. Сквозь сонную дымку он попытался разглядеть, кто именно держит его за руку. Парень… Нет. Мужчина. Широкие плечи. Растрёпанные каштановые волосы. Хорошо сидящая рубашка. Мужчина сидел, сгорбившись, в одном из тех неудобных пластиковых кресел. Голова безвольно свесилась вперёд. Рука, которой он не держал Майка, висела вдоль тела. Он спал. Кресло было вплотную придвинуто к кровати. Настолько близко, что даже во сне мужчина не выпускал ладонь Майка из своей. Словно боялся, что стоит отпустить её хоть на секунду — и тот исчезнет. Взгляд Майка снова метнулся к их сцепленным рукам. Хватка Уилла была крепкой, почти железной. Его ладонь надёжно обхватывала руку Майка, и тому вдруг подумалось, что даже если бы у него хватило сил высвободить пальцы, Уилл всё равно бы не отпустил. Он всё равно попытался. Слегка пошевелил пальцами. Отчасти просто чтобы доказать самому себе, что ещё способен это сделать. Кресло рядом скрипнуло. Майк медленно поднял взгляд. Когда их глаза встретились, он понял, что Уилл уже не спит. Широко распахнутые ореховые глаза смотрели прямо на него. Не моргая. С таким откровенным ужасом, будто Майк мог исчезнуть в любую секунду. — Майк, — выдохнул Уилл. И снова: — Майк. Понадобилась целая вечность, прежде чем смысл происходящего начал понемногу доходить до него. Это был… Уилл. Уилл, который выглядел просто пиздец как плохо. Под глазами залегли тёмные, почти синюшные тени. Волосы были в таком состоянии, словно он неделями запускал в них руки и дёргал их от отчаяния. Или кто-то специально издевался над ним. Лицо осунулось, кожа стала болезненно бледной. Он выглядел таким же разбитым, каким чувствовал себя Майк. Только ещё хуже. Будто за то время, пока Майк отсутствовал, Уилл успел постареть лет на десять. Взгляд Майка снова опустился на их руки. Господи. Да он, должно быть, реально в дерьмовом состоянии, если Уилл держит его за руку. Они не делали этого уже много лет. С самого детства. С тех времён, когда Майк тащил Уилла за собой навстречу очередной авантюре, крепко ухватив за ладонь. Или когда Уилл переплетал их пальцы после того, как Майк разбивал коленку. И почему-то Майк был почти уверен, что сейчас дело не ограничилось одной разбитой коленкой. От нахлынувших чувств стало тяжело дышать. Он снова попытался высвободить руку. Не получилось. — Ты… — начал Уилл. По его лицу было видно, что он чувствует себя не лучше самого Майка. Такой же ошеломлённый. Такой же потерянный. Будто перебирал в голове тысячи слов и не мог выбрать ни одного. В итоге он просто беспомощно выдохнул: — Майк. Майк попытался заговорить. Губы разомкнулись, но наружу не вырвалось ничего, кроме какого-то надломленного звука, болезненно царапнувшего горло. Язык казался тяжёлым, будто налитым свинцом. Он попробовал сглотнуть, и желудок снова скрутило приступом тошноты. Уилл мгновенно подался вперёд, вскочил со стула и придвинулся ближе. Осторожно потянул руку Майка к своей груди, словно пытаясь укрыть её там. Майк следил за каждым его движением, а внутри медленно расползалась неуверенность, густая, как дым. — Эй… эй, не напрягайся, — сказал Уилл дрожащим, но мягким голосом. — Тебе сейчас нельзя говорить, ладно? Всё хорошо. Ты в порядке. Ты очнулся. — Ты… Голос Майка сорвался — резко и больно. Его скрутил кашель, от которого заныло всё тело, и Уилл тут же оказался рядом: одна рука зависла над плечом Майка, готовая поддержать, а второй он всё ещё крепко держал его ладонь. — Я рядом, — тихо сказал Уилл успокаивающим тоном. — Просто дыши. Раздражение тяжёлым комом поднялось из живота. Он снова попробовал. — Больно, — выдавил наконец Майк, и это единственное слово будто вырвали из самой глубины его существа. Уилл кивнул, словно только сейчас окончательно придя в себя. Пробормотав что-то про медсестру, он убрал руку с плеча Майка и потянулся к боковой панели кровати, видимо, ища кнопку вызова. Его хватка на мгновение ослабла. Этого оказалось достаточно. Майк тут же выдернул руку и прижал её к груди. — Они скоро придут, — сказал Уилл, поднимая взгляд от кнопки вызова. — Через минуту, они должны… Будто на автомате, его рука снова потянулась между прутьями кроватной спинки к ладони Майка, словно он собирался взять её обратно. Майк дёрнулся ровно настолько, чтобы остановить его. Развернул руку ладонью к себе и крепче прижал к груди. Что-то в лице Уилла надломилось. — Майк, — выдохнул он, и в его голосе плескался тихий, липкий ужас. — Ты… ты чего?.. Майк не смог ничего ответить. Он только смотрел на Уилла. На его измученные глаза. Казалось, весь мир вокруг двигался неправильно: медленно, рвано, будто старая видеокассета, которую зажевало и теперь она проигрывалась рывками. Уилл внезапно поднялся на ноги. — Медсестра, — сказал он дрожащим голосом. — Я сейчас… я приведу… Он провёл рукой по волосам, отбрасывая их со лба, и только тогда Майк заметил, что его трясёт. — Я приведу медсестру. И ушёл.

***

Когда дверь снова открылась, в палату вошёл уже не Уилл. Это была женщина. Наверное, врач — судя по аккуратной медицинской форме и той спокойной уверенности, которая чувствовалась в каждом её движении. Она поздоровалась, села рядом с его кроватью, а Майк лишь настороженно за ней наблюдал, не находя в себе сил ни на что другое. В палате была ещё и медсестра. Она стояла возле одного из мониторов справа, что-то проверяя, перебирая провода и нажимая кнопки. Комната внезапно показалась слишком маленькой и давящей, почти удушающей. — Как вы себя чувствуете, мистер Уилер? Майк терпеть не мог, когда его называли мистером Уилером. От этого он сразу начинал чувствовать себя собственным отцом. — Майк, — прохрипел он. — Майк, — повторила она, намеренно мягко, с лёгкой улыбкой. — Меня зовут доктор Келлис. Как вы себя чувствуете, Майк? Майк нахмурился, и от этого движения виски тут же прострелило болью. — Голова болит. — Это вполне ожидаемо, — ответила она. От этих слов почему-то ни капли не полегчало. — Вы довольно сильно ударились головой. И проспали некоторое время. Голос доктора звучал странно. Будто доносился сквозь толщу воды. Такой приглушённый, далёкий, слегка искажённый. Майк медленно моргнул, пытаясь уследить за её словами, понять их, сосредоточиться. — У меня есть к вам вопрос, Майк, — продолжила она всё тем же осторожным, мягким тоном. — Он может показаться немного глупым. Ладно? Она разговаривала с ним так, словно он был ребёнком. И Майку внезапно захотелось к маме. Не просто захотелось. Больше всего на свете ему сейчас была нужна мама. — Моя мама здесь? — медленно спросил он. —  Родственники ждут вас за дверью, хорошо, Майк? Но сначала мне нужно задать вам несколько вопросов. Майк снова нахмурился. Родственники. Но единственным человеком, которого он видел, был Уилл. Уилл сказал им, что он его брат? Уилл позвонил его маме? — Можешь рассказать мне, чем ты занимался прямо перед тем, как ударился головой, Майк? — мягко спросила доктор. Майк заставил себя посмотреть на неё, хотя голова продолжала кружиться. Вопрос был простым, но всё вокруг словно расплывалось. Чем дольше он пытался сосредоточиться, тем сильнее раскалывалась голова. — Я… — Он замолчал и облизнул пересохшие губы. — Семинар. Она кивнула, всё так же ободряюще улыбаясь. — Спасибо. В колледже? Майк кивнул. — Хорошо. И в каком колледже ты учишься, Майк? — В Бостоне. Она снова улыбнулась ему. Шея ужасно устала. Майк отвернулся, устроив щёку на жёсткой, неприятно шуршащей наволочке. Доктор долго молчала. Слишком долго. А потом спросила: — А можешь сказать мне, кто сейчас является президентом, Майк? Пиздец какой тупой вопрос. Он попытался сказать именно это, но голос снова предательски сорвался, больно царапнув горло. Майк прокашлялся, и медсестра, до этого державшаяся в стороне, тут же оказалась рядом. Она мягко положила руку ему на плечо, помогая удержаться, а затем принесла стакан с водой. Сделав несколько глотков, он почувствовал, как саднящее горло немного отпускает. Совсем чуть-чуть. Но сейчас и это казалось настоящим подарком. Какой же тупой, блять, вопрос. Совершенно не относящийся к делу. Ему так и хотелось сказать, но на это просто не осталось сил. Вместо этого Майк снова посмотрел доктору в глаза, надеясь, что выражение его лица достаточно красноречиво передаст всё раздражение, которое сейчас в нём кипело. Доктор продолжала внимательно наблюдать за ним. — Не торопись. Прошла долгая минута. Наконец Майк сказал: — Вопрос с подвохом… — Он сглотнул. — Есть новый президент. Она молча ждала продолжения. — Буш. Медсестра, которая как раз поправляла ему подушки, застыла. Рядом с ней доктор Келлис тоже замерла, но её улыбка не дрогнула ни на секунду, даже когда Майк продолжил хмуро на неё смотреть. — Мама, — повторил он, уже упрямо. — Прямо сейчас. Пожалуйста. Доктор Келлис поднялась на ноги, кивнув самой себе, пока подбирала планшет с бумагами и ручку. — Твоя семья зайдёт через минуту, Майк. Спасибо тебе большое за ответы на мои вопросы. Майк проводил её мрачным взглядом. Если бы у него сейчас хватило сил, он бы ещё и глаза закатил.

***

Сам того не заметив, Майк снова провалился в сон. Головная боль никуда не делась. Она пульсировала даже там, в глубине его сновидений, вплетаясь в них тяжёлым ритмом. Сны были обрывочными и слишком яркими: бессвязная мешанина красок, звуков и каких-то ускользающих образов. Когда он проснулся, то резко втянул воздух, будто вынырнул из-под воды. И сразу почувствовал чью-то руку на своём плече. Майк поднял взгляд. Почти ожидая снова увидеть Уилла. Но вместо этого увидел… Чёткую линию челюсти. Короткие тёмные волосы. Знакомые глаза, в уголках которых уже залегли тонкие морщинки от смеха и прожитых лет. — Мам, — вырвалось у него раньше, чем он успел себя остановить. Женщина замерла. На несколько долгих секунд между ними повисла тишина. А потом её лицо дрогнуло. — Майк, — сказала она. И… Блять. Это была не мама. Майк никогда раньше не видел, как Нэнси плачет. Да и вряд ли когда-нибудь увидит по-настоящему. Но сейчас она была опасно близка к этому. Её руки дрожали, когда она осторожно обхватила ладонями его лицо, а тёмные глаза казались огромными от страха. — Я не… прости, Майк. Он моргнул и тряхнул головой, словно это могло хоть как-то прояснить мысли. Стало только хуже. Боль тут же вспыхнула в висках. Майк тихо застонал. — Нэнс… — выдохнул он. — Прости. — Всё хорошо, Майк. Всё хорошо… правда. Её тёплая, мягкая, такая знакомая ладонь ещё немного задержалась на его щеке, а потом Нэнси отстранилась и занялась водой, явно найдя себе занятие поважнее. Стояла к нему спиной. Майк наблюдал, как напряглись её плечи. Будто она изо всех сил пыталась взять себя в руки. — А мама…? Нэнси коротко качнула головой. Когда она повернулась обратно, на её лице была маленькая и хрупкая улыбка. Такая, которая могла рассыпаться от одного неосторожного слова. Майк снова прикрыл глаза. Нэнси села рядом и протянула руку сквозь прутья кроватной спинки, осторожно взяв его ладонь в свою. Это ощущалось странно и непривычно. Уилеры никогда не были семьёй, которая постоянно обнимается, держится за руки и говорит о чувствах. Не их стиль. — Я просто так рада, что с тобой всё хорошо, — сказала Нэнси. И впервые Майк услышал слёзы в её голосе. В дрожи дыхания. В том, как надломились последние слова. — Майк, я… я так рада, что с тобой всё хорошо. Он крепче сжал её руку.

***

Он потерял во времени. Четыре с половиной года. Плюс-минус пара месяцев. Шёл 1994-й. Теперь он жил в Нью-Йорке. Не в Бостоне. У него была работа. В стране был новый президент — явно не Буш. Доктор Келлис улыбалась ему так мягко, так терпеливо и профессионально, что от этого становилось только хуже. Нэнси держала его за руку, сжимая пальцы каждые несколько секунд — это тёплое, надёжное присутствие рядом, не дающее окончательно свихнуться. — У вас так называемая ретроградная амнезия, — объяснила Келлис. — Вы способны запоминать новые события, но часть старых воспоминаний… — она замялась, подбирая слово, — скрыта. Амнезия. Даже звучало как какая-то ненастоящая и слишком драматичная хуйня. Если бы его голова не раскалывалась так адски, он бы так ей и сказал. Амнезия случается не с такими, как он. Такое бывает в тех дебильных и сопливых сериалах, которые его мама смотрела, свернувшись на диване с бокалом красного вина. «Династия», кажется. Какой-то мужик на нефтяной вышке, богачи, интрижки, свадьбы, измены. Обычный сюжетный выкрутас — дешёвый драматический приём, как наверняка сказали бы его преподаватели. Но не реальная жизнь. Нэнси, конечно же, моментально пошла в атаку вопросами. Вся такая в своём репертуаре: сколько это продлится? Какие есть варианты лечения? Страховка это покроет? — Это может быть временно, — мягко сказала доктор Келлис. — Память может вернуться через несколько часов. Или дней. Или месяцев. Предсказать невозможно. Месяцев? Но он уже потерял годы. Четыре с половиной грёбаных года. Просто стёрты из памяти. Диплом. Первая приличная работа. Друзья. Отношения. То, как росла Холли. Сериалы, фильмы, книги, комиксы, президенты, дни рождения, смерти, Рождества… Желудок Майка скрутило. Он резко отвернулся от Нэнси, от Келлис… и его вывернуло водой, которую ему дали до этого.

***

Всякие тесты сожрали остаток дня, и с того момента Майк чувствовал себя уже не человеком, а каким-то ебучим научным экспериментом. В его палату тянулся бесконечный поток людей: врачи, медсёстры, специалисты с такими длинными названиями должностей, что от одного их звучания начинала болеть голова. Каждый задавал одни и те же вопросы, только слегка по-разному, листал карты, светил фонариком ему в глаза, стучал молоточком по коленям и что-то бормотал друг другу так, будто Майка тут вообще не было. Всё это до жути напоминало научную ярмарку. Только теперь он был не тем пацаном с трёхстворчатым стендом, пипеткой и победным кубком. Теперь он был самим проектом. Все кружили вокруг него с этой вежливой, раздражающей любознательностью, наблюдали за реакциями, проверяли ответы. Что будет, если спросить вот это? А если нажать здесь? Что вы чувствуете, мистер Уилер? Когда он ошибался, они что-то строчили в своих планшетах. Когда отвечал правильно — понимающе кивали. Они говорили через него, вокруг него, о нём. Это ебануто выматывало. — Когда я смогу пойти домой? Если бы не тонкая щель между шторами, оранжевый свет уличного фонаря, растекающийся в темноте, то Майк бы вообще не понял, что уже наступила ночь. Время стало каким-то скользким, утекающим сквозь пальцы. Всё смешалось под мерцающим светом больничных ламп. Доктор Келлис слабо ему улыбнулась. — Пока что нет, Майк, — мягко сказала она. — Как мы уже говорили, мы хотим ещё какое-то время подержать вас под наблюдением. Хорошо? У него сдавило грудь так резко, что ком поднялся прямо к горлу. — Мне здесь не нравится. — Знаю, — в её голосе слышалось сочувствие, но явно недостаточное, чтобы отпустить его домой. — Но это важно. Нам нужно убедиться, что нет отёка, осложнений и всего прочего. — Со мной всё нормально, — буркнул он. Раздражение внутри разрасталось слишком быстро, слишком сильно, и Майк сжал в кулак левую руку под одеялом. — Я уже сказал. Всё нормально. — Вы держитесь гораздо лучше, чем кто-либо ожидал, — признала Келлис, совершенно не впечатлившись фирменным взглядом Уилеров, которым обычно можно было прожечь человека насквозь. На этот раз у неё даже не было планшета, руки были спрятаны в карманы медицинской формы. Она снова ему улыбнулась. — Вы молодец, Майк. Травмы мозга — штука сложная, и я бы хреново выполняла свою работу, если бы отпустила вас сейчас домой, разве нет? На языке уже вертелось что-то едкое. Тогда выполняйте её получше. Или: если у меня всё так заебись, почему вы не даёте мне уйти? Но Келлис заговорила раньше, чем он успел открыть рот. — Я не пытаюсь держать вас здесь дольше необходимого, хорошо? Просто мы должны за вами наблюдать. Во-первых, у вас сломана рука. — Она многозначительно посмотрела на его руку, и Майк машинально подтянул её ближе к себе. — И травмы головы бывают непредсказуемыми. Симптомы могут резко измениться, особенно в первые тридцать шесть часов. Майк отвёл взгляд, крепко сжав челюсть. — Мы хотим убедиться, что не будет отсроченного отёка, — продолжила она. — Головокружения, путаницы сознания, проблем со зрением или речью. «Поздновато, блять», — подумал он. — И, — мягко добавила она, — мы хотим дать шанс вашему мозгу максимально восстановиться. Он медленно выдохнул через нос. — Ладно. Раздражение засело в нём так глубоко, будто пропитало уже сами кости. Это из-за травмы? Или он теперь всегда такой? Майк из 1994-го — ворчливый старик, как его отец? Он был несчастен? Или, наоборот, доволен жизнью? Счастлив? Как часто виделся с семьёй? Где проводил Рождество? Где покупал продукты? Где жил? Майк уставился на край одеяла, натянутого до груди. — Я не помню свою жизнь, — наконец тихо сказал он. — И как я должен… — слова застряли где-то между горлом и языком. Афазия, кажется, так это назвал один из консультантов. Всё его тело было напряжено до предела, как туго скрученная пружина. — Просто… принять это? Я чувствую себя… — он сглотнул. — Я чувствую, будто вообще не знаю, кто я такой. И как я должен с этим нормально жить? Выражение лица Келлис смягчилось, профессиональная маска дрогнула буквально на секунду. — Вы и не должны быть с этим «в порядке», — сказала она. — Тут нет правильной реакции, Майк. Всё, что вы сейчас чувствуете, нормально. Звучало как отрепетированная хуйня из учебника. Точно такие же фразы ему когда-то втирал государственный психотерапевт перед отъездом в колледж. Он это ненавидел. — Постарайтесь отдохнуть, — сказала доктор Келлис. — Сейчас это самое важное. Иы ещё поговорим утром. Майку казалось, что он больше никогда в жизни не сможет нормально уснуть.

***

Следующий день прошёл как в тумане. Заходила Нэнси. Врачи снова и снова его осматривали. Медсёстры суетились вокруг него. А у Майка всё болело.

***

Сколько бы Майк ни твердил медсёстрам, что с ним всё нормально, отпускать его они всё равно отказывались. Да и вообще ему не разрешали делать почти ничего — лежи мол и не рыпайся: рука в повязке, весь опутан проводами, к указательному пальцу прилеплена какая-то хрень. Первый раз, когда ему позволили сходить в туалет одному, ощущался как настоящая победа. Медсестра, конечно же, предсказуемо торчала снаружи и наверняка подслушивала через тонкую дверь. Но дверь была закрыта. Он был один. И наконец-то, боже, наконец-то мог спокойно поссать. Из-за повязки на руке Майку пришлось держать член левой рукой, и это ощущалось до ужаса неудобно и чужеродно. Уже чудо, что он вообще попал в унитаз. Руки он мыл с трудом, раздражённо пыхтя, пока пытался закрутить кран. Он ещё попробовал плеснуть водой в лицо, но быстро понял, что нихрена не выходит, ведь большая часть воды просто стекла на всё тот же синий больничный халат. Перед глазами всё плыло, голова раскалывалась. Раздражённо выдохнув, Майк упёрся левой рукой в раковину и закрыл глаза, делая несколько долгих и глубоких вдохов. Когда он снова поднял взгляд, из зеркала на него смотрело собственное отражение. На челюсти пробивалась щетина. Настоящая щетина, а не тот жалкий пушок, который рос у него ещё в школе. Волосы — жирные, свалявшиеся, длиннее, чем он помнил; уже почти до подбородка. Вокруг глаз и в уголках губ начали расходиться первые морщины. Повязку с глаза уже сняли, и теперь на бледной щеке расплывался тёмно-фиолетовый синяк. Это выглядело чужим. Он сам выглядел чужим. Собственное тело больше не ощущалось своим. Дрожа, он оттолкнулся от раковины и отступил от зеркала. Комната качнулась. Он зажмурился, нащупал дверь и стукнул по ней, подзывая медсестру, а потом просто ждал, когда его отведут обратно в кровать.

***

Когда начались часы посещений, пришла уже не Нэнси, а Уилл. И это был первый раз с момента пробуждения Майка, когда он нормально его увидел. И каким-то образом Уилл выглядел даже хуже, чем тогда. До предела измотанный, с красными воспалёнными глазами и искусанными в мясо губами. На нём была всё та же одежда, что и раньше, только теперь мятая, а на левом рукаве куртки расползлось какое-то пятно. Теперь, когда туман боли немного рассеялся — спасибо убойной дозе обезболивающих, — Майк мог разглядеть его получше. И Уилл выглядел… другим. Хотя чего ещё ждать после четырёх с половиной лет? Плечи у него стали ещё шире, чем в тот момент, когда они уезжали из Хоукинса. Куртка сидела на нём совсем иначе. Одно ухо было проколото. Челюсть заострилась, лицо вытянулось и стало чётче. Не осталось ни следа от той подростковой мягкости и детского жирка, что были раньше. Майк невольно задумался, сколько из этих изменений случилось за те пропавшие четыре с половиной года, а сколько — ещё в первый год после отъезда из Хоукинса. Они ведь почти не виделись. Уж это он помнил. Уилл замер у двери, засунув руки в карманы. От него исходило какое-то нервное напряжение: что-то дёрганое, зажатое, знакомое Майку ещё с детства. Так Уилл выглядел только тогда, когда чувствовал себя не на своём месте. Будто ему вообще не полагалось сидеть здесь, рядом с койкой Майка. И это было странно, потому что Майк вдруг понял: сейчас ему не хотелось ничего сильнее, чем чтобы Уилл остался рядом. — Привет, — сказал Майк. Уилл поднял глаза. — Привет. Между ними повисла долгая пауза. Может, это и правда ощущалось как первая встреча спустя годы. Может, для Уилла всё это тоже было чертовски странно. Майк невольно думал о том, что же могло сделать время с их дружбой. И, если честно, ему было страшно. — Хочешь… — он кивнул на пластиковый стул, стоявший рядом с кроватью ещё после вчерашнего визита Нэнси. Плечи Уилла едва заметно расслабились. Он кивнул и почти сразу пересёк палату, садясь рядом. — Как ты себя чувствуешь? — спросил Уилл ровно в тот момент, когда Майк выпалил: — Ты выглядишь по-другому. Уилл моргнул. Они оба замолчали, и скулы Уилла слегка порозовели. — Ох, — выдохнул он с тихим смешком, который звучал скорее нервно, чем весело. — Прости, давай сначала ты. — Ты выглядишь по-другому, — повторил Майк. — Старше. — Старше? — Уилл приподнял бровь, и на губах мелькнула тень неуверенной улыбки. — Майк, ты сейчас назвал меня старым? Подкалывания. Вот это уже было знакомо. Здесь Майк хотя бы понимал правила игры. — Древним, — фыркнул Майк, закатывая глаза, но всё равно улыбаясь. — Хотя я, наверное, тоже. Да? — Доисторическим, — тут же подхватил Уилл. Он наконец перестал дёргать ремешок часов. — Нэнси рассказала мне про твою… — Потерю памяти? — договорил за него Майк. Уилл кивнул. — Ага, — Майк тяжело выдохнул и поёрзал на подушках, морщась, когда плечо тут же болезненно заныло. — Походу, у меня в голове всё ещё девяностые. Слушай, у вас тут уже летающие скейтборды изобрели? — Пока нет. Но дроиды уже есть. — Круто. Уилл улыбнулся ему. В его ореховых глазах было что-то, чего Майк никак не мог разобрать: болезненная нежность вперемешку с грустью. Но думать сейчас вообще было тяжело, будто в голове у него жужжал целый рой пчёл. — Как ты себя чувствуешь? — снова тихо спросил Уилл. — Болит. Слово казалось слишком простым для всего этого пиздеца, но Майк и так едва выдерживал тяжесть происходящего. — Ещё бы. Взгляд Уилла скользнул к его свободной руке — той, что не висела в повязке. Майк вдруг подумал, что Уилл, наверное, хочет снова взять её. — Я не… — Майк нахмурился. Иногда подобрать нужные слова было всё равно что пытаться удержать воду в ладонях: они ускользали раньше, чем он успевал за них зацепиться. Он тяжело выдохнул и попробовал снова. — Я не помню… нас. Даже спрашивать об этом было страшно. А вдруг никакого «нас» вообще не существовало. Вдруг в последний раз Майк видел Уилла ещё на том первом дне благодарения после колледжа, когда они всей компанией сидели у него в подвале, болтали обо всём и ни о чём одновременно, смеялись, грелись друг о друга этим уютным ощущением дома. На следующее Рождество Уилл уже не приехал. И на Пасху тоже. А вдруг Майк вообще больше его не видел? Вдруг у Уилла появились новые друзья, новая жизнь, другие города? Или он просто решил, что больше не хочет дружить с Майком? После детства они ведь уже никогда не были так близки, как раньше. Это было вполне возможно. Майк смотрел на Уилла, отчаянно пытаясь вспомнить хоть что-нибудь. Зацепиться хоть за что-то. Втиснуть этого нового, взрослого Уилла в собственную жизнь. Но это было как смотреть в тёмную комнату. Пусто. — Нас? — неуверенно переспросил Уилл. — Ага, — сказал Майк, пытаясь звучать непринуждённо, но с треском проваливаясь. — Ну… тебя и меня. Мы вообще… Мы… — Он прочистил горло и снова дёрнулся на кровати. Плечо тут же прострелило болью. — Когда я в последний раз тебя видел? До всего этого. Ну, до вчера. Губы Уилла на секунду приоткрылись, будто ему стало больно. Потом он снова сжал их в какой-то кривой и натянутой улыбке. — Мы виделись несколько дней назад, — медленно ответил Уилл, будто продумывал каждое слово отдельно. — До твоего несчастного случая. — Оу Мысли в голове Майка понеслись вскачь. — Ты живёшь в Бруклине, — подсказал Уилл. — Бруклин, — повторил Майк, будто пробовал слово на вкус. Ничего. Ни одной эмоции. Потом он снова поднял взгляд на Уилла. — А ты? Ты тоже там живёшь? Уилл замялся. — Да, — наконец ответил он. — Живу. — Мы живём… рядом? Уилл покосился на дверь так, словно надеялся, что кто-нибудь сейчас ворвётся и спасёт его от этого разговора. Он потёр шею сзади, упорно не смотря на Майка. — Медсёстры сказали Нэнси, что тебе уже можно рассказывать некоторые вещи. Ты хочешь… Майк тут же кивнул. — Ладно. Ладно. — Уилл нервно улыбнулся. — Вообще-то мы живём вместе. В Бруклине. — Оу. — Оу? Когда-то, много лет назад, ещё в детстве, именно об этом они и мечтали: жить вместе в маленькой квартире в большом городе, далеко за пределами Хоукинса. Засиживаться допоздна хоть каждую ночь, читая комиксы, и не слушать мамины неизбежные: «ещё пять минут и спать». Есть пиццу на ужин хоть каждый день. поставить такой большой стол, чтобы за ним помещалась вся их компания для партий в «подземелья и драконы». На дворе стоял 1994 год. майку было… сколько? Двадцать три? Двадцать четыре? И он всё ещё жил жизнью закоренелого холостяка, снимая квартиру вместе со своим лучшим другом. Вообще-то, не так он представлял своё будущее. Ему всегда казалось, что к этому возрасту он уже кого-нибудь встретит. Хотя кто его знает? Кто вообще мог знать, чего хотел тот майк, которым он был последние четыре года? — Да. Просто… — Майк пожал плечами и тут же пожалел об этом, болезненно морщась, когда по спине и плечу полоснула боль. Уилл мгновенно это заметил. Он вскочил раньше, чем Майк успел нормально вдохнуть, и осторожно потянулся к подушкам, поправляя их и устраивая его так, чтобы комната перестала плыть перед глазами. — Прости, — выдохнул Майк, чувствуя, как его уже начинает выматывать даже обычный разговор. Уилл только качнул головой и, бросив на него короткую мягкую улыбку, снова сел обратно. — Тебе не за что извиняться, ладно? Просто не перенапрягайся. Майк молча кивнул. Легко сказать. — Что ещё хочешь узнать? Какая-то часть его отчаянно хотела расспросить про их квартиру. Про их жизнь. Но вместо этого он спросил: — Как там партия? На лице Уилла тут же появилась совершенно искренняя улыбка. — Хорошо, — сразу ответил он. — Они все пытаются сюда приехать. Хотят тебя увидеть. Тепло медленно разлилось у Майка в груди. Значит, за последние четыре года он всё-таки не успел стать таким уж конченым мудаком, если друзья до сих пор хотят его видеть. — Дастин сейчас в Калифорнии. Когда приедет, сам у него спросишь, чем именно он там занимается, потому что половина научной херни, которую он несёт, пролетает мимо моих ушей. Иногда и мимо тебя. Уилл улыбнулся ему маленькой, почти заговорщицкой улыбкой, и у Майка вдруг появилось странное чувство, будто они снова на одной волне. Говорят на дном языке. На своём собственном, дурацком языке лучших друзей. — Он сейчас в какой-то лаборатории реактивного движения. Это NASA, между прочим. Круто же, да? Майк кивнул, пододвигаясь вперёд на здоровой руке, совершенно заворожённый. — У него есть девушка. Мы её ещё не видели, но он пообещал, что покажет в следующий раз, когда мы все будем в Хоукинсе. Она ветеринар. — А Лукас? Уилл почему-то засиял ещё ярче. — В прошлом году Лукас сделал предложение. Свадьба в июне следующего года. — Мы идём? Уилл закатил глаза, но улыбка у него была тёплая, почти снисходительно-ласковая. — Майк, ты его свидетель. Конечно, идём. — А. Уилл, видимо, что-то уловил в его голосе, потому что улыбка у него чуть смягчилась. — Ты тогда был так рад, когда он тебя попросил, — тихо сказал он. — Делал вид, что нет. Неделями страдал из-за речи и примерок костюма. Но ты был рад. Свидетель. Господи, он столько всего пропустил. Майк попытался представить себя таким. Тем, кто уже достаточно взрослый и достаточно надёжный, чтобы ему доверили титул вроде свидетеля на свадьбе. Тем, кого Лукас вообще настолько любит, чтобы позвать на это мероприятие. Интересно, что он тогда вообще сказал Лукасу? — И… — он замялся; часть его даже не хотела задавать следующий вопрос. — А Эл? — С ней всё хорошо, Майк, — мягко сказал Уилл. — Она уже как два месяца в турне по Европе. Волонтёрит с морскими черепахами. В последнем письме писала, что помогает им вернуться в море. Кажется, сейчас она в Греции. — А. Хорошо. Слово вышло тонким и пустым, но ничего другого у него всё равно не было. Усталость уже начала тяжелеть на веках. Он чувствовал, как уплывает, хотя изо всех сил цеплялся за бодрствование. — Хочешь, я продолжу? — тихо спросил Уилл. Он выглядел так, будто снова хотел протянуть руку и взять Майка за ладонь. Майк кивнул, издав что-то вроде согласного звука. Мысли уже становились вязкими и расплывались по краям сознания. Последнее, что он увидел перед тем, как сон окончательно его накрыл, — это Уилл: его большие яркие глаза, улыбка и рука, зависшая над кроватью Майка, но так и не решившаяся коснуться его.