Пески Дюны

      Зов       Я сидел в своей каюте, когда услышал его — тонкий сверлящий звук, точно такой же, какой преследовал меня в медблоке. Звон нарастал, впивался в виски, будто раскалённая игла, и становился невыносимым. Я схватился за голову, сжал её ладонями, но стало только хуже.       «Чёрт! Чёрт! Как это прекратить?! Хочется разбить голову на куски…»       Выбежав из каюты, я устремился в медблок, туда, где могли помочь, где кто‑нибудь избавит меня от этого наваждения. Я мчался, не разбирая дороги, не замечая поворотов и переходов. Казалось, я бежал целую вечность.       Но когда остановился, понял: я оказался совсем не там, куда направлялся.       Передо мной была камера для заключённых. Сквозь прозрачную панель я увидел Хосока и врача Сукк, ту самую, что, как мне казалось, была мной очарована. Она что‑то говорила ему, а он слушал, склонив голову.       Ко мне подошёл Намджун.       — Чимин, что ты здесь делаешь? — спросил он.       — Мне нужно внутрь, — выдохнул я, едва переводя дух.       Намджун хотел возразить, но я уже не слушал. Толкнув дверь, шагнул через порог.       И в тот же миг звон в голове стих. Боль отступила, словно её и не было. Сознание прояснилось, стало кристально ясным. Я глубоко вдохнул и посмотрел на Хосока.       Тысяча голосов       Хосок стоял, прислонившись лбом ко лбу ведьмы, и сжимал её горло. Он не смотрел на меня, но я знал: сардаукар отчётливо чувствует моё присутствие.       Он протянул свободную руку и резко схватил меня за запястье. В тот же миг я погрузился в сознание ведьмы Бене Гессерит.       Оно напоминало лабиринт тёмных пещер, из глубин которых на меня взирали сотни немигающих глаз. Голоса шептали, манили, пытались сбить с пути, но сквозь этот гул я услышал голос Хосока:       — Не слушай их. Иди на мой голос.       Я двинулся вперёд, минуя зловещие провалы. И вдруг, проходя мимо одной из пещер, заметил мягкий, тёплый свет. Внутри не было ничего и никого — лишь крошечный источник света, размером с зёрнышко, парил в воздухе. Он излучал покой, словно капля солнечного света в царстве вечной тьмы.       — Это сознание твоего ребёнка, — резко, безжалостно произнёс Хосок. — Бенегессеритка понесла от тебя.       Я застыл, ошеломлённый. Свет дрогнул, будто откликнувшись на эти слова, и на мгновение стал ярче, как будто подтверждал сказанное. В груди что‑то сжалось: реальность обрушилась на меня всей своей тяжестью. Всё, что казалось случайным, теперь складывалось в единую картину.       Выбор       — Ты можешь потушить сознание — и дитя никогда не родится, — произнёс Хосок.       В тот же миг в пещере поднялся вой. Гул тысяч голосов, сплетающихся в хаотичную какофонию. Среди них выделялся один — высокий, пронзительный, полный отчаяния и ярости: голос женщины, которая притворялась врачом Сукк… а может, и вправду была им когда‑то.       Я смотрел на это семя, частицу меня самого, и не мог заставить себя уничтожить его. Я наёмник: в моей жизни нет ценностей, если за них не заплатили. Но сейчас всё было иначе. Я держал в руках это крошечное зёрнышко света — хрупкое, пульсирующее, полное неведомого потенциала и не смог его потушить.       — Ты совершаешь ошибку, — снова раздался голос Хосока.       — Возможно, — ответил я, не отрывая взгляда от мерцающего источника. — Но мы должны узнать, зачем Бене Гессерит включили меня в селекционную программу. Что они задумали? Какое место отведено мне, и ему в их замыслах?       Хосок помолчал, будто взвешивая мои слова. Затем коротко бросил:       — Тогда поспеши.       Я глубоко вдохнул, и потянулся к нему сознанием.       Глубины сознания       Я оказался в абсолютно тёмном пространстве. Здесь не было ни единого источника света — лишь абсолютная пустота. Рядом чувствовалось только присутствие Хосока.       — Ты здесь? — спросил я у темноты, и собственный голос прозвучал глухо, будто издалека.       — Да, — отозвался Хосок. — Мы внутри её подсознания. Удивительно, как ведьмы могут защищаться: выстраивают целые лабиринты иллюзий, прячут правду за слоями воспоминаний.       — Что мы будем делать? — я сделал шаг вперёд, не зная, куда он приведёт.       — Я хочу проникнуть в более глубинные слои, — твёрдо произнёс Хосок. — Туда, где она не сможет защищаться.       Мы пошли вперёд. Хосока я не видел, только слышал его шаги. Но были ли это его шаги? Наши физические тела остались в камере, а здесь всё подчинялось законам чужого разума.       Постепенно мрак начал расступаться, словно туман под утренним солнцем. Мы оказались на поляне, усеянной сочной зелёной травой. Воздух наполнял аромат полевых цветов, а над головой раскинулось безоблачное голубое небо.       В центре поляны сидела маленькая девочка лет семи. Она играла с цветком, аккуратно перебирая лепестки. Её светлые волосы отливали золотом в солнечном свете, а платье было таким же зелёным, как трава вокруг.       Девочка подняла голову и посмотрела прямо на меня. Её глаза — глубокие, мудрые, совсем не детские.       — Ты мне нравился, Чимин, — произнесла она мягким, чистым голосом.       Я встал как вкопанный, дыхание перехватило. На мгновение реальность иллюзии стала почти осязаемой.       — Не всегда задания, которые нам дают, неприятны, — добавила она, слегка улыбнувшись.       — Чёрт, — выдохнул я, отступая на шаг. — Я почти поверил ей. Подумал, что это по‑настоящему…       — Потому что ты правда ей нравился, — тихо произнёс Хосок за моей спиной. — Это не просто обман. Это то, что она действительно чувствовала. Но не позволяй этому сбить тебя с пути.       Я сжал кулаки, заставляя себя сосредоточиться.       Зеленой поле       Мы шли в сторону девочки, но никак не могли до неё дойти, она всё время отдалялась. Казалось, прошла вечность: каждый шаг приближал нас лишь на мгновение, а расстояние вновь растягивалось, будто пространство играло с нами злую шутку.       Вдруг раздался оглушительный женский крик:       — Беги!       Девочка подскочила и рванула прочь от нас с неожиданной стремительностью. В тот же миг на нас налетели другие голоса, они цеплялись за сознание, тянули обратно в тёмные пещеры подсознания.       — Мы должны уходить, иначе нас затянет ещё глубже, и мы уже не выберемся, — резко произнёс Хосок.       Я кивнул, стиснув зубы. Мы развернулись и устремились прочь — назад, туда, где начинался этот лабиринт иллюзий. Всё вокруг замелькало, сливаясь в размытые полосы света и тени. Мне казалось, я лишь моргнул…       Открыв глаза, я очутился в камере. Та, что притворялась врачом Сукк, обмякла в руках Хосока, голова безвольно склонилась, дыхание едва заметно трепетало. Но он по‑прежнему удерживал её за горло, не ослабляя хватки.       — Она задохнулась? — спросил я, переводя взгляд с женщины на Хосока.       — Нет, — спокойно ответил он, слегка ослабив пальцы. — Всего лишь погрузилась в очень глубокий транс. Её сознание сейчас где‑то далеко.       — Откуда ты всё это знаешь? — я невольно сделал шаг ближе, пытаясь прочесть в его лице хоть намёк на объяснение.       — У меня было много времени, — произнёс Хосок, отпуская женщину. Она безвольно осела на пол. — Скоро и ты сам всё поймёшь. Таланты, которые закладывают Тлейлаксу, раскрываются постепенно. И каждый новый дар может оказаться опаснее предыдущего.       Хосок поднял глаза и посмотрел прямо на меня. Он уже прошёл часть этого пути и знал, что ждёт впереди.       Совет       Мы всё доложили Юнги и Намджуну. В каюте повисла тяжёлая пауза, каждый обдумывал услышанное.       — Тебе нужен этот ребёнок? — спросил Юнги, пристально глядя на меня. В его взгляде читалась не просто любознательность, а холодный расчёт стратега.       — Я не смог убить, — тихо ответил я, опустив глаза. Внутри всё ещё бурлили противоречивые чувства: вина, сомнение, но и странное, почти необъяснимое облегчение.       — Нам нужно выяснить, чей потомок эта Преподобная Мать, — вмешался Намджун, по привычке сцепляя пальцы в замок. — Тогда поймём, зачем Бене Гессерит включили Чимина в селекционную программу.       — Это может быть игра в долгую, — отозвался Юнги, откидываясь на спинку кресла. — Возможно, они просто хотят разбавить кровь одного из Великих домов. Или создать новый рычаг влияния. У ордена всегда десятки планов одновременно.       — Сейчас она в глубоком трансе и, возможно, не сможет выйти из него самостоятельно, — добавил Хосок, голос его звучал ровно, без эмоций. — Мы загнали её в очень глубокие слои подсознания. Вытащить её оттуда будет непросто.       Я молчал, погрузившись в свои мысли. Должен ли я жалеть о том, что не погасил то крошечное сознание? В тот миг, когда я держал в руках светящееся зёрнышко, на секунду поверил: может быть что‑то большее, чем война, приказы и расчёты.       В голове эхом отдавались слова девочки: «Ты мне нравился, Чимин».       — Что будем делать дальше? — наконец нарушил тишину Намджун. Вопрос повис в воздухе.       Наблюдение       Я приходил в медблок каждый день и наблюдал за ней. Лежащая без движения, с едва заметным дыханием — она казалась почти неживой. Сохранила ли она сознание, или это уже пустая оболочка, в которой развивается плод?       Плод оказался девочкой. Юнги, бросив на меня короткий взгляд, обронил:       — Бене Гессерит рожают только девочек. Это часть их селекционной программы. Так легче контролировать воспитание, а в случае необходимости подложить нужную особу в постель нужного человека. Как произошло с тобой.       Намджун провёл серию тестов и вскоре подтвердил: она — прямой потомок дома Митулли.       — Не самый влиятельный дом, — заключил он, листая результаты анализов. — Скорее всего, это был задел для дальнейшего скрещивания. Зародыш с нужной родословной, который можно будет использовать позже, через годы, когда он вырастет и обретёт нужные качества.       Я стоял у койки и смотрел на её спокойное лицо. Хотелось поговорить с ней, возможно, очнувшись, она скажет правду. Все те месяцы, что она ухаживала за мной, помогала восстановиться… Были ли они просто заданием?       В памяти всплыли её прикосновения, тихий голос, забота, с которой она меняла повязки и следила за показаниями приборов. Всё это выглядело слишком настоящим, чтобы быть лишь игрой.       «Чёрт! — подумал я, сжимая кулаки. — Я стал таким же мягкотелым, как Юнги». Он никак не может забыть Кейлу, годами носит её образ в сердце. А я… спутался с Бене Гессерит. Почувствовал что‑то к той, чья жизнь — сплошная цепь расчётов и манипуляций.       Я наклонился ближе, всматриваясь в черты её лица.       — Если ты слышишь меня… — прошептал я, сам не зная, зачем это говорю, — если там, внутри, ещё есть ты… дай знак. Просто дай мне понять, что не всё было ложью.       Она не ответила. Дыхание оставалось ровным, веки не дрогнули. Но что‑то внутри меня отказывалось верить, что перед мной лишь инструмент ордена без воли и души.