Сквозь личину Соблазна

— Ох, радость моя, я уж думал, ты не придешь, — он старательно изображает вселенскую тоску и обиду. Не настолько, чтобы она восприняла всерьез и начала извиняться. — Заждался, я смотрю? — Всего лишь почти придумал, чем себя занять без сказки на ночь. — Книжка-то у тебя, — хмыкает дроу, опуская полог палатки. Аккуратно — она все делает аккуратно — снимает туфли и устраивается на середине лежака. — Мог бы и сам прочесть. — Допустим, не хотел, — эльф отвлекается от показного рассматривания ногтей и поворачивает голову к Тав. — Итак, какая история ждет нас сегодня?       Она одним движением зажигает свечи и достает сборник сказок из-под подушки. Устраивается на широком лежаке, подпирая тканью бок, и вампир по обыкновению укладывается на коленях Тав, подставляя голову под ее руку.       В какой-то момент это стало их небольшой традицией. Одним из тех моментов, которые Астариону были раньше неведомы, но оттого столь значимы. Он никогда бы не признался Тав, что каждый вечер ждет, пока она отодвинет полог его палатки, чтобы поведать одну из историй. Детских, зачастую уже известных, сказок, но какая разница, когда она так нежно гладит его по волосам, а ее голос медом разливается по строчкам? — «Сказка о рыбаке и золотой рыбке», — зачитывает Тав. — О, это та, где неуемная старуха гоняла муженька, пока не осталась с одним разбитым корытом? — Эльф открывает один глаз. — Значит, поищем что-то, чего ты не знаешь, — Астарион замечает — или хочет видеть? — особую нежность во взгляде дроу, когда она обращает на него взгляд от книги. Как будто предназначенный только для него одного. — Читай, радость моя, — он снова закрывает глаза. Еще не хватало, чтобы Тав заметила, как много он ощущает в этот момент.       Астарион до сих пор хранит книжку со сказками под подушкой. Специально не открывает, не читает, держит закладку на том моменте, где они остановились. Ждет, когда Тав снова сможет прийти к нему и, полная умиротворения, начнет читать очередную детскую историю, от которой он будет счастлив.       Счастье — одно из чувств, что приходит столь внезапно, что ты не знаешь, как реагировать. Не понимаешь, что происходит и почему так хочется улыбаться.       Познавать чувства с нуля — это как учиться ходить или разговаривать: сначала даже не осознаешь, что это нужно. Маленькими достижениями — шажками, звуками, с чужой помощью — учишься. Следишь, слушаешь, перенимаешь, стараешься — и вот первое слово, первый шаг. Потом учишься слеплять слова в предложения, ходить без помощи, обучаться. Он всегда был хорош в обучении, но с чувствами… дело обстояло сложнее.       Все, что помнил Астарион, — это страх. Страх перед хозяином, перед судьбой, страх боли и голода, заточения и рабства. С появлением в его жизни Тав прибавился страх одиночества. А еще страх обезличивания до простого средства удовлетворения. Страх остаться не более, чем хорошо трахающимся эльфом.       Он делал это сотни, если не тысячи раз. В самых разных местах, позах, едва ли запоминая лица и события. Секс — это унижение. Подчинение, потакание чужим желаниям. Его терзали и вожделели, били и ублажали. Иногда одновременно. Брали силой или пытались довести до исступления. Секс — это средство достижения цели. Если познать эту науку достаточно хорошо, то можно сгладить собственное омерзение и почти не испытывать боли. Физической, разумеется.       Астарион был хорош во всем, что касалось секса, но едва ли это умение играло на руку: в моменте захотелось стать неопытным мальчишкой. Постыдно истечь желанием, быстро кончить от переизбытка чувств и возбуждения, но ощущать себя нормально. Так, как чувствуют себя другие.       Едва ли Тав могла оценить его умения, зная, какая история за этим стоит. Тем отвратительнее, что именно сексом он пытался завоевать ее доверие. И в какой-то момент эльф начал бояться, что дроу устроит воспринимать его как инструмент.       Он крутился как мог: врал, лиходействовал, совращал. «Это все ради выживания», — повторял сам себе Астарион, глядя в глаза Тав и надевая очередную маску. Эльф просто хотел выжить. И освободиться от рабства Касадора. Выжить и перестать бояться своего хозяина.

***

      Раньше Астарион думал, что Касадор был самим воплощением страха, но, видя бездыханное тело Тав у алтаря Баала, он познал, что такое настоящий ужас. — Тав, Тав! Тав, мать твою, очнись! — Он не слышит биения ее сердца, не чувствует тепла и циркуляции крови, но отказывается принимать очевидное. Все не может закончиться вот так. — Боги, малыш… — Друидка приземляется рядом на колени, а лицо ее выражает такое отвратительное сожаление. — Джахейра, — Астарион бегает безумным взглядом от нее к дроу. — Что она сказала Баалу? Ты же, черт возьми, такая умная, ты точно знаешь! Что она кричала?       Друидка тяжело вздыхает, поднимая взгляд. — Что услужению она выбирает смерть, Астарион.       Шелест простыни отвлекает вампира от воспоминаний. Дроу ворочается в постели, тяжело дыша. Шли вторые сутки, а Тав так и не пришла в себя. Ее грудь плотно перевязана бинтами, защищая израненный живот. Регенерация идет медленно, слишком медленно, и даже Шэдоухарт не может заставить рану зарастать быстрее. Жрица неутешительно отмечает, что, должно быть, скверна Баала замедляет выздоровление, но пока они могут только ждать и следить. Гейл же говорит, что Тав истратила слишком много магического ресурса, поэтому не может прийти в себя. Джахейра с умным видом уповает на некую «внутреннюю борьбу». Все они что-то говорят, но лучше от этого не становится.       Раз в несколько часов Тав просыпается. Не может говорить и что-либо осознавать. Ее тошнит кровью, густой и темной, с черными сгустками какой-то склизкой мерзости, отвратительными как на вид, так и на запах. Если не следить за приступами, то она может захлебнуться, не в силах даже повернуться на бок. И поэтому Астарион здесь. Аккуратно приподнимает дроу каждый раз, приставляя ко рту таз и, гладя по спине, ждет, пока приступ тошноты закончится. Она вырубается после каждого приступа, и так по кругу, раз за разом.       И тем не менее, лучше так, чем держать ее бездыханное тело у алтаря. Иссохший мог бы ответить на все вопросы, но, сколько вампир ни допытывался, скелет игнорировал. «Ее бой еще далек от завершения. Дерзнувший устоять перед Баалом выдержит любое. Но новое рождение требует терпения. Пока что ты можешь лишь помочь ее восстановлению.» — И был таков. Астарион ни черта не понял, и это злило только еще сильнее.       Одно он понял точно: Иссохший сделал что-то неподвластное ни жрецам, ни друидам, ни богам.       Он появился будто из ниоткуда: ни дрожащий от ужаса вампир, ни замершая друидка, ни вышедший из стазиса Хальсин не заметили приближения скелета. — Отринув Баала, отца и сюзерена своего, среди героев встанет величайших, — Астарион дергается и оборачивается. Откуда эта нежить здесь? — Увы, но храбрости такой не место в божественном устройстве мирозданья, что богу крови отдало ее.       Иссохший медленно проходит по арене, казалось, ничуть не смутившись происходящим. Скелет замирает у тела Тав. — Отойди, дитя теней, и дай таинству случиться, — Иссохший поднимает вверх ладонь, привлекая внимание Астариона. Он не знает, не понимает, что происходит, но дрожащими руками укладывает Тав на каменный пол и отходит. Вампирское чутье подсказывает: что-то грядет.       Лич наклоняется над телом дроу. Его голос звучит как мантра: — Безверное, безбожное созданье, что до скончанья лет обречено по плану мертвых жалостно скитаться. Но этого уж я не допущу, наперекор всем силам мирозданья, — его костлявая ладонь замирает над головой дроу и загорается голубыми искрами. Тело Тав окутывает сияние. — Покуда силы остаются у меня, погибель от руки Баала над тобой не властна.

***

      Верхний этаж «Эльфийской песни» стоял на ушах: Астарион с ноги врывается в гостинную и, держа едва дышащую Тав, кладет на ближайшую кровать. Ее сердце еле бьется, крови в теле едва хватает на поддержание жизни, она не отзывается на зов и, кажется, не осознает происходящего.       Шэдоухарт подбегает к кровати и начинает творить одни ей ведомые таинства. Стирает кровь со лба и живота дроу, отворачивает порванную рубашку, читает молитвы Селунэ и пытается, отчаянно пытается сделать хоть что-то. Вампир замечает ее одышку: видимо, их миссия с Гейлом заняла больше сил, чем подразумевалось. Как жаль, что Астариону наплевать на усталость жрицы. — Что…что произошло? — Жрица, кажется, шокирована. — Полное дерьмо, — выдыхает вампир. — Давай потом: ей требуется помощь. — Эй, ребятки, помогите-ка с этим здоровяком! — Джахейра поддерживает Хальсина за плечо, вваливаясь с ним следом за Астарионом. Тащить такую груду мяса для нее тяжело, но приоритеты очевидны: сначала Тав, а потом кто угодно еще. Благо, состояние друида лучше: он сильно ослаблен, но держится на ногах.       Астарион погружается в чтение ежедневников Тав. Ее труды времен служения Баалу одновременно ужасают и захватывают дух. Но эльфа не интересуют научные заметки и обновленные формулы заклинаний. Сквозь приписки и замечания сквозит ее собственная история, и Астарион хочет знать об этом все.       «День 6. Исследования продолжаются. Вскрытие вампирского отродья показывает исключительную устойчивость к телесным повреждениям. Болевой порог — высокий, регенерация — высокая. Вскрытие показывает, что кровь разгоняет процессы по телу, имитируя жизнедеятельность организма. Имитируя: сердце не бьется, но желудок, кишечник и легкие работают исправно. Подопытный несколько раз впадал в болевой шок при вскрытии и пытался раствориться, возвращаясь к Зарру, но магические кандалы держат крепко.»       Вампир перелистывает страницу.       «День 7. Инъекция кровью в сердце отродья показала результат: подопытный приобретает более здоровый цвет лица, краснота из глаз слегка отступает, а сердечная мышца начинает работать. Реакция на свет — присутствует. Реакция на кровь — отсутствует. Состояние подопытного приходит к изначальному через несколько часов после введения инъекции.       Изучение инфернального текста на спине подопытного ни к чему не привело. Отродье, по всей вероятности, и правда ничего не знает, а моих источников не хватает для расшифровки. Подопытный заявляет, что все отродья носят практически аналогичный текст, но хозяин не удосужился объяснить его значение.       В целом, это объясняет нежелание Зарра отдавать мне Астариона. Вампир что-то замышляет, но как подойти к этой задаче, не привлекая лишнего внимания, я не вижу даже в теории. Очевидно, я влезаю туда, куда Касадор не хотел бы, и рискую потерять важного и крайне лояльного союзника. Отец не одобрит.       Велела Гнусу следить за состоянием пациента. Ошибки недопустимы.»       Астарион задумывается: это случилось не так давно, около десятилетия назад. Ванс так и не явился на зов Касадора. Зарр рвал и метал, гонял отродий по всему городу, но от беглеца будто и след простыл. Это продолжалось около месяца, пока расчлененное тело Ванса не нашли в канализации Нижнего Города. Никаких зацепок об убийце не было обнаружено. А Зарр нашел себе новое отродье. Новоприбывшего Леона было даже…жалко? Впрочем, он так раболепно семенил перед вампирским хозяином, вымаливая о даре бессмертия, что негоже его жалеть.       «День 8. От тройной инъекции в сердце пациент скончался. Сомневаюсь, что стоит начинать все сначала. Очевидно, излечение недуга волнует меня исключительно в личных целях. Не лучше ли будет оставить историю Анкунина как дело давно ушедших дней?       Даже после стольких лет это больно. Отец говорит, что мои чувства естественны, и без них я бы не осознавала всю ценность подношений. Тем не менее, настаивает на прекращении.       Да, так будет лучше.»       Астарион задумчиво крутит прядь на лбу. Описанные в ежедневнике зверства должны отталкивать, но ему болезненно приятно, что это было из-за него. Разумеется, он уже ознакомился с содержимым первого ежедневника и узнал, что она следила и пыталась договориться о его освобождении. Вампир невесело усмехается: он молился стольким богам о спасении, а надо было всего лишь хорошенько попросить Баала. Было бы ему лучше в храме Бога Убийств? Он не знает, особенно после увиденного. Но знает точно, что тогда бы не случилось ни личинки в мозгу, ни предательства Орин. И уж точно он бы сейчас не сидел у ее кровати, вынужденный только ждать.       Иногда Тав дезориентировала своей жестокостью даже Астариона. Полная благодетели, она все чаще срывалась и превращала самую простую драку в бойню. Иногда — ехала крышей так, что приходилось приводить ее в чувство. — Чисто теоретически: сколько нужно вампиру, чтобы насытиться, скажем, на сутки? — Вопрос звучит внезапно, вводя в ступор своей прямотой. — Понятия не имею. Сколько крови в свинье? — Астарион перепрыгивает через очередную трубу, подавая даме руку. — Примерно 8 литров. Хочешь сказать, в тебя влезет столько? — Тав принимает помощь. Отряхивает ботинки от канализационной грязи. — Прошу прощения, дорогая, в крысах так просто не посчитаешь, — отмахивается эльф. — Последний на моей памяти кабан был высушен подчистую.       Ее интерес в кормлении напрягал вампира. Полная желания контролировать всех и вся, Тав навязалась с Астарионом на охоту «из желания проследить, что он не встретит никого из сородичей в городе и не попадет в очередную оказию». Звучало логично и, возможно, эльф бы даже поверил, не зная о слабости Тав к убийствам. Тем не менее, отказывать ей в шоу было бы кощунством. Этой ночью она предложила кормиться беглецами Зентарим, и вампира этот вариант устроил.       Дойдя до слабо освещенного угла, вампир замирает и рукой останавливает Тав. Чуткий слух подмечает мерное сопение, а нюх различает запах крови. Кивком головы он сигналит дроу двигаться тихо, а затем бесшумно выныривает из-за угла.       Идея оказалась верной: трое беглецов из гильдии расположились среди трухи, помоев и тряпок. Они вымотаны, обессилены и точно не проснутся, если вампир подойдет и бесшумно высушит хотя бы одного. По правде, сегодня убивать у него настроения нет. Всего лишь взять от каждого по порции. Ровно столько, сколько нужно. Что случится с беглецами наутро — не его ума дело. Вампир тихо подходит к спящим телам и прикидывает, с кого лучше начать. Вон тот, тучный, кажется самым сытным, но тот, что ближе всех, выглядит вполне…       Разряд электричества проходит через три тела. Вскрикнув, они обмякают. Воняет палью. Вампир оборачивается: Тав, облокотившись о стену, разминает руку. — Какого черта?! — Хотел разделаться с ними сам? Прошу прощения, — она пускает смешок в ладонь. Глаза дроу горят кровожадностью. — Дьявол! Тав, убивать в мои планы не входило. Да и зачем сразу троих-то? — Он переходит на фальцет, активно жестикулируя. Нет, он не имеет ничего против убийства всякой швали, но дроу опять срывает. Это волнует гораздо сильнее. — Ты же сказал «в крысах не посчитаешь», — ей, блять, смешно. — К тому же, они не протянут долго в канализации с открытыми ранами от укусов и потери крови. Считай, трупы. Я оказала тебе услугу, — переходит на деловой тон. — О, нет, дорогая, ты сделала это, чтобы успокоить себя и свои порывы, а не из исключительной заботы, — выплевывает вампир. — Сделай одолжение: отвернись и не смотри, иначе меня вырвет от отвращения прямо на тебя.       И все же сама дроу вампира не пугала. Не смотря ни на что. Жестокая, едущая крышей, все чаще запирающая на замок мысли и чувства, — она не вселяла страх. Если он и боялся, то только того, что Тав потеряет свою личность.       А ее настоящую он видел. Помнил.       Воспоминания о прошлом к Тав приходят внезапно, непрошенно, бьют по мозгу и дезориентируют своей беспорядочностью. Астариону воспоминания являются мягко, заполняя пустоты там, где ему хочется. Голова проясняется, и эльф почти физически ощущает, как кусок за куском развеивается заклинание забвения.       Он все больше вспоминает о своем прошлом. О себе. О Тав. Она всегда была до безумия педантичной и старательной. Если это партия на фортепиано — четко по нотам и без единой ошибки. Если это изучение магии или, прости господи, юриспруденции — с упором на базис. Для нее не существовало альтернатив, когда есть четкий свод порядков, отклонение от которого наказуемо. Справедливости ради, никто ее не карал за ошибки. И все же, чертята в ее глазах всегда выдавали желание пойти против правил. Ощущала ли она тогда влияние Баала? Астарион не знает.       Иронично, именно этим Таврин Кордиалис его и зацепила. Спорила жарко, стреляла молниями из глаз и аргументами, на все имела свое мнение, скрепленное одними фактами. В какой-то момент эльфу стало интересно, на что еще способен ее живой ум. Скажем, в ситуации, когда факты не на ее стороне или когда нужно полагаться только на сердце и эмоции. Впрочем, Астарион Анкунин быстро понял, что роль подопытной или очарованной дуры не для нее.       Испытание флиртом Таврин также прошла на отлично: сидя на скамейке парка Блумбридж, она завела эльфа одними словами без единой пошлости так сильно, что думать он больше ни о ком не смог. Ни тогда, ни много после. — Должен признать, твое влияние на Таврин впечатляет. — Благодарю, мистер Кордиалис. Она весьма способная ученица. — Просто Джавьен, — мужчина отставляет бокал с бренди на столик веранды. — Я не об этом. Тав начала мыслить более нестандартно. Я ощущаю это в ее композициях. — Мы скоро услышим в филармонии сольный концерт имени Таврин Кордиалис, Джавьен? — Претор расслабленно ухмыляется, проводя по граненному стакану пальцем. — Вполне возможно. И да, Астарион, — эльф оборачивается от созерцания заката с весьма серьезным видом. — Мне известно о ваших с моей дочерью исключительных отношениях, хоть она и словом не обмолвилась. — Уверяю, они не переходят границы дозволенного, — Астарион напрягается, но держит лицо. — Сомневаюсь в этом. Тем не менее, — Джавьен смотрит претору в глаза. — Таврин светится от счастья и вдохновения. Если это твоих рук дело, то меня и Саретту это устраивает. — В таком случае, — Астарион наклоняется, подливая бренди в оба бокала. — Я собираюсь украсть вашу дочь на пятничный вечер танцев. — Учти, Анкунин, моя лояльность держится исключительно на твоей рачительности по отношению к Таврин. — Разумеется, — ответом ему служит кивок. Джавьен чокается бокалом с эльфом.       Воспоминание вызывает улыбку. Да, хорошее было время. Жаль, Астарион не ценил. Статус, карьера, достаток, любимая женщина и немного хаоса — тогда ему было мало. Прямо как старуха из дурацкой детской сказки, он желал большего. Бессмертия, власти, больших богатств.       И вот он здесь.

***

      Дверь открывается с тихим скрипом. Хальсин заходит в покои Тав, держа в руках поднос с лекарствами и горячим. Вампир отвлекается от чтива и ядовито щурится. — Где Шэдоухарт? — Недовольно вопрошает Астарион. — Восстанавливает силы. Она не спала больше полутора суток, — отвечает друид, склоняясь над Тав. — Дорогой друг, не нужно буравить меня взглядом, лучше помоги.       Вампир поднимается с места, откладывая один из ежедневников Тав, и выверенным движением поднимает ее корпус с постели. Аккуратно придерживает, пока Хальсин заливает дроу в глотку горячее. Она слишком истощена, и нужно избегать обезвоживания. Так сказала жрица. «Даже если после этого ее снова будет тошнить». Уложив дроу обратно на подушки, эльф снимает повязку с живота. Ровно настолько, чтобы открыть рану, но не показать друиду лишнего. Ему хочется думать, что это только из-за того, чтобы не опорочить Тав чужим взором, но…кого он обманывает? Астарион не хочет, чтобы Хальсин вообще что-то видел. Трогал. Находился с ней в одной комнате.       Будь на то воля Астариона, друид бы так и лежал в храме Баала. Вампир бы и ухом не повел, и тем более не помог бы. Но вот друид здесь, замешивает мази, прикладывает к едва покрывшейся коркой ране. Шепчет какое-то заклинание, приложив руку к телу его дроу. Здравый смысл борется со жгучей яростью, когда Хальсин трогает Тав вот так. — Ты закончил? — Почти угрожающе шипит эльф. — Если да, то тебе пора. Будь добр, позови Шэдоухарт, как она проснется. — Твоя ревность беспочвенна, Астарион, — Хальсин поднимает взгляд. На его лице отражаются все оттенки сожаления и тоски. — Я никогда не претендовал на сердце и душу твоей женщины. — Только на ее тело, — видят боги, сейчас вампир вцепится друиду в глотку. — И я прошу за это прощения, — грустно усмехается Хальсин. — Надеюсь, ты знаешь, как перевязывать раны, — с этими словами он разворачивается и, выйдя из комнаты, тихо закрывает дверь.       Ревность. Вслед за страхом появилась она. Неизведанная, едва контролируемая. Сначала он ошибочно путал ревность со злостью. Ловил взгляды сопартийцев, когда Тав проходила по лагерю, подмечал мимолетные касания, зазывающие улыбки.       Хальсин стал катализатором вампирской ревности. Сильный, широкоплечий, до одури добродушный и умудренный, друид был полной противоположностью Астариона. Тав беззаветно его слушала, смеялась над такими глупыми историями, уточняла детали и, казалось, чувствовала себя расслабленной. Не то, что с Астарионом.       Вскоре пришло осознание, что вампиру попросту не хочется делиться. Ни ее вниманием, ни, тем более, телом и душой. Но кто ему Тав, а кто он ей? Астарион едва ли мог предложить что-то кроме бесконечного списка проблем и сложностей. Заявить свои исключительные права он также не мог — боялся. А если она пошлет его и уйдет? Что ж, может лучше ревновать в душе, но дать ей выбор? Тот самый, которого у него никогда не было, и который он боялся сделать сейчас, когда свобода давит своей необъятностью.       Тав была его выбором. Единственным правильным и тогда, и сейчас. Вампир достает белую бархатную коробочку и крутит в руках. Не мог не забрать ее вместе с пачкой писем и ежедневниками Тав. Астарион достает кольцо и всматривается. Чистейший как слеза бриллиант сверкает, отражаясь радужными бликами. Когда-то такой же чистой была ее душа, опорочить которую осмелился только сам Астарион.       Кажется, его окончательно накрыло в момент ревности. Таврин, хоть и была дроу, но вызывала больше восхищения, чем отторжения. Во Вратах Балдура дроу всегда воспринимались как диковинка, желанная добыча. Тав была красивейшей из всех женщин на свете, и только слепой мог это игнорировать. Каждый прием Астарион замечал десятки глаз, обращенных к ним. Сальных, похотливых. Анкунин прекрасно отличал, какие из них обращены к нему, а какие — к ней. И если по молодости он уже успел отгулять свое и полностью окунуться в кулуары знати, а кого-то приятно удивить своим темпераментом, то Тав была совсем невинной. И посвящать в эротические таинства знати Верхнего города эльф ее не хотел. И никого кроме нее тоже не хотел. — Таврин, выглядите великолепно, — господин Федаро омерзительно галантно целует руку его женщины, стоит Астариону отойти на пару минут для обсуждения последнего заседания.       На днях он снова проявил исключительные навыки убеждения и вытащил господина Мадьёна из цепких лап правосудия. Последний был столь благодарен, что выцепил Анкунина на пару минут для приватного диалога, полного восхищения и благодарности. Таврин не стоило знать, что Мадьён организовал в детском приюте героиновый склад, как и не стоило уточнять, чего стоило Астариону вытянуть дело Мадьёна. — Благодарю, господин Федаро, — кивает дроу. — Дом Мод держит марку. — Таврин-Таврин, если бы дело было только в выходном платье! — Марсель Федаро усмехается во все тридцать два и подходит ближе. Слишком близко, чтобы это считалось простым дружелюбием. Дроу делает шаг назад, держа дистанцию. — Право, ваша красота видна и без умелых рук Дома Мод, — он наклоняется к Таврин.       Чаша терпения переполняется, и Астарион, откланявшись, спешит вернуться к девушке. — Мисс Кордиалис, вы же все еще мисс? — «Мисс» из его уст звучит как оскорбление. Марсель продолжает. — Ваша уникальная, неземная красота заслуживает особого портрета, написанного рукой истинного мастера. Как вы смотрите на приватное приглашение в Дом Искусств? Для меня было бы особым удовольствием запечатлеть каждый дюйм вашего очарования на холсте. — Прости, дорогая, дела насущные отвлекли, — вклинивается Астарион. Властно кладет руку на талию Тав. — Марсель, какая встреча! Ищете молодую кровь, я гляжу? — Эльф изгибает бровь. — И вам доброго вечера, претор Анкунин, — мужчина напрягается. — Предлагаю прекраснейшей Таврин окунуться в мир изобразительного искусства, — его слова сквозят похотью, плохо скрытой за несколькими бокалами алкоголя. — Мисс Кордиалис, мое предложение бессрочно остается в силе.       Мужчина уже хочет уйти, но Астариону этого мало. — Дражайший Марсель, раз вы тут, то у меня для вас новости: ходатайство леди Белатриссы уже неделю лежит на моем столе. — Надеюсь, вы ознакомились с ним, претор? — Марсель Федаро прочищает горло. — Да. И спешу оповестить: ситуация крайне неоднозначная, если не беспрецедентная. — Мне стоит волноваться? — Вам стоит записаться ко мне на прием через Сенат вместо приглашения благородных дам на уроки живописи, — Астарион улыбается самой хищной улыбкой из своего арсенала.       Марсель понимает намек и, откланявшись, покидает пару. — И что это было? — Хмурится Тав. — Очередной грязный секрет, душа моя.       Таврин определенно не стоит знать, что на столе Астариона скопилось с десяток ходатайств с обвинением Марселя Федаро в изнасиловании натурщиц. А вот что претор Анкунин будет делать с этими заявлениями, зависит от поведения главы Дома Искусств.       На днях Астариону предстоит поездка в Глубоководье по работе, но после командировки он сделает этой женщине предложение. И больше никто не посмеет тянуть к ней свои руки.       Знакомый лик привлекает внимание Анкунина. Касадор Зарр коротко кивает из противоположного конца зала и поднимает бокал красного вина. «Интересно, — думает эльф. — Он весьма редко выезжает из своей резиденции. Решил раз в вечность погреметь костями?». Впрочем, подходить к аристократу Астарион не намерен: у них и без того назначена встреча на завтра.       Тогда он не верил в сказки о вампирах, воспринимая как очередную байку для непослушных детей. Право дело: не доверяй незнакомцам, не пускай в дом, не ходи по ночам, и все у тебя будет хорошо. Зато верил в великую силу магии, что может даровать бессмертие. Он слышал от Тав, что некромантия — самая неизведанная магическая дисциплина. И тут на горизонте замаячил Зарр.       Касадор, статный и такой уверенный в себе, не вызывал противоречий: он точно что-то знает. Лишнее слово тут, недосказанность там, — и Анкунин поверил, что, при должной вовлеченности, получит желаемое. Когда лорд Зарр вскользь предложил отправить в его поместье пачку гурцев «на исследования», претор и бровью не повел. Кто о них хватится?       Тав закашливается, и Астарион, откинув коробку с кольцом, наклоняется к ней. Вытаскивает таз из-под кровати и, приподняв дроу с матраса, помогает ей проблеваться. Ее тошнит все той же почти черной кровью и недавно попавшей в желудок едой. Вампир почти любовно вытирает рот Тав полотенцем, укладывая ее обратно и накрывая одеялом.       Этому, кажется, нет конца и края. Воспоминания прошлого шелестят своей радостью, тихой ностальгией и беззаботностью. Возвращаться в настоящее больно и тоскливо. В настоящем Тав вторые сутки лежит без сознания, отвергнув дар чертова Баала, а Астарион, некогда статный и могущественный, сидит на ее кровати. Его спина испещрена шрамами бывшего хозяина, а душа — шрамами двух сотен лет рабства. Морального, физического насилия и, конечно же, блядства.       Он не уверен, что когда-то сможет полностью отпустить прошлое и начать с чистого листа. Каждое его действие, поступок, мысль продиктованы желанием выжить. С самого начала он использовал, манипулировал, соблазнял. И оттого так тоскливо.

***

      После ревности наступила тоска. Ей он — никто. Кажется, до сих пор. Отягчающий фактор, что свалился на голову со своими проблемами. «Дорогая, я тебя использовал». «Дорогая, я не знаю, как вести себя в отношениях». «Дорогая, я не хочу секса, но очень хочу попробовать себя в чем-то настоящем». Сплошные сложности, на которые всякий здравомыслящий бы сразу дал отворот. Но Тав — не самое разумное создание, и почему-то приняла Астариона со всем букетом проблем.       Каждый вечер, лежа в своей палатке, он думал, когда же ее терпение лопнет. Считал дни, пытался угадать. Замирал в ожидании, что вот сейчас она подойдет и скажет, как ее все достало, и что им лучше расстаться. И он даже готов это принять и согласиться. — Ты не представляешь, какой диалог у меня только что произошел с Хальсином, — по выражению лица дроу невозможно определить эмоции.       Что ж, это было ожидаемо. Сейчас она скажет, что хочет провести с ним время, а то и вовсе уйти с концами. Нужно сделать как можно более непринужденное лицо, чтобы она ничего не поняла. Астарион надевает маску. — Ах-ха-ха-ха-ха! А я-то думал, когда ты меня об этом спросишь! — Выходит скверно, смех звучит слишком натянуто. — Стоп, что? Он с тобой об этом говорил? — Дроу хмурится. — Догадался. Ему вечно неймется с его «вольными желаниями» и «естественными наслаждениями», — это звучит слишком вымученно и, кажется, Тав начинает что-то подозревать. — В особенности, когда это касается тебя. — Астарион… — Нет-нет, радость моя, можешь наслаждаться Хальсином сколько пожелаешь, — маска трещит. — Ответь только на один вопрос. Это из-за того, что…ну, понимаешь…у нас ничего не было уже давно? — Эльф сглатывает. Вот сейчас она должна окончательно поставить точку в их недоотношениях.       Вместо ответа дроу буравит его взглядом. — Астарион, ты идиот? — Цедит Тав. — …Что? — Боги, как ты вообще мог даже мысль такую допустить?! — Дроу тянет эльфа за воротник рубашки, заталкивая в его палатку. Разговор явно не предназначен для чужих ушей. — Я была буквально шокирована этим предложением и думала, что ты просто посмеешься вместе со мной над этим абсурдом. А ты заявляешь мне такое?! — Я… — Астарион вздыхает. — Наверное, было глупо так думать? — Идиот, — заключает Тав. — Смотри на меня и читай по губам: я выбрала тебя. И в последнюю очередь меня интересует тебе изменять. Вне зависимости, есть у нас секс или нет.       Эльф промаргивается. Ему кажется, что ничего лучше он в своей жизни не слышал. — Разве что, — тянет девушка. — Ты сам хотел, чтобы я ушла. Ведь так? — У меня были сомнения в правильности нашего…союза. Я иду в комплекте со своими, хм, недостатками, — тоска туманит разум. Как же неприятно признавать эту правду. — Чудно. Люблю сложности. И ненавижу, когда ты сомневаешься. — Я о том, что тебе не обязательно делать такой выбор. — Что ж, — усмехается дроу, обнимая эльфа за торс. — Я решение приняла, и тебе придется с ним смириться. Я выбираю тебя.

***

      Вслед за тоской пришла надежда.       Сколько бы он ни пытался отпустить, мысли постоянно возвращались обратно. В сырое подземелье, где вершились судьбы тысяч. Астарион раз за разом обращается к прошлому.       Вот он заходит в кабинет Касадора. Место, куда отродий пускали только чтобы наказать. От побоев и выкручиваний конечностей до вырезания инфернальных текстов или простого сексуального насилия. Хозяин не гнушался использовать все, чтобы унизить. Зарра не интересовал интим, но он никогда не был против наблюдать, как отродья истязают друг друга. Как тут сопротивляться? «Вы должны учиться соблазнять жертв. Ублажать. Потакать их желаниям. Делать это настолько филигранно, чтобы никто не смог устоять. Вы будете пробовать друг на друге, пока меня это не устроит». И он сидел и наблюдал. Часами. Отродий нечетное количество? Замечательно, значит кто-то сегодня примет больше.       Однажды Далирии настолько не повезло, что ее тело регенерировало несколько дней. Она могла только лежать и беззвучно плакать. И Астариону хотелось подойти помочь и извиниться, но кто пожалел бы его самого?       Так он понял, что ощущали натурщицы в Доме Искусств Марселя Федаро.       Вот они всем отрядом спускаются на нижний этаж. И сталкиваются с прошлым, которое мозг так услужливо выкидывал из головы. Себастьян рыдает, рвется сквозь прутья клетки, выкрикивает ругательства, каждое из которых запоминается. Несчастное, невинное создание. Астарион так рвался к бессмертию, так желал обладать всем, но сейчас смотрит на того, кто о бессмертии не просил и кто отдал бы что угодно за простое и понятное «сдохнуть». И это вожделенная вечная жизнь?       Себастьян был чист прямо как Таврин. И, сложись ее судьба немного иначе, на месте рыдающей Далирии лежала бы она. Вечно молодая, как и сам Астарион, но какой ценой?       В соседней темнице сидят дети гурцев. Такие же обращенные. Говорят, дети — непорочные создания. Что ж, его усилиями они прокляты навек. Астарион всегда считал гурцев отбросами. Шлюхи, бандиты, растлители — гурцев среди них было очень много. Будучи претором, он отдавал их Касадору пачками. Кого-то тихо вытаскивали из темниц, кто-то попадал Зарру через рабовладельцев. Способов всегда была масса, и все они Астариона устраивали. Даже убили Астариона гурцы, как их любить?       Став рабом, он понял, что мадам Адулаиз стоило посадить за решетку.       А Тав все смотрит, и глаза ее выражают болезненное сожаление. Должно быть, она вспоминает и проводит параллели. Ей, должно быть, премерзко наблюдать плоды его стараний. Его жертв. Его беспробудное блядство. Ее совесть так же запятнана, как и его, но разве в том ее вина? Она не просила своей судьбы, Астарион же окунулся в это дерьмо сам.       И тогда он понял, как ущербно выглядел, совращая очередную жертву на ее глазах.       И вот он стоит, глядя в глаза своему кошмару. Мысль «Вознесись! Прекрати страшиться!» набатом бьет в голове, но отчего же это кажется таким неправильным? Застарелый запах крови бьет в нос, мозг, кажется, лопается от напряжения. А Зарр, гнида, все смотрит. Ухмыляется. Раззадоривает и подбивает. Чувствует свое превосходство даже тут. Осознает, как много сделал, чтобы сломать. Использовать. Уничтожить. Его проект подавления личности удался на славу. Семь тысяч душ и еще семь отродий, включая самого Астариона, — один большой проект, и Зарр тут — главный кукловод.       Он уничтожит все наследие Касадора своими руками, и это будет одним из немногих правильных решений.       И когда он, по уши в крови, оседает на пол, откидывая ритуальный кинжал, только Тав может помочь. Сейчас она нужна ему как воздух. И она приходит. Не порицает, не отталкивает. Беззвучно обнимает, крепко-крепко, и Астариона накрывает. Самой дикой истерикой за все две сотни лет. И это не кажется постыдным: ему чертовски больно, пусто и стыдно. Эльф обнимает дроу в ответ и захлебывается в очередном приступе.       Так Астарион узнал, что месть никогда не облегчает ношу.       Непрошенная слеза течет по щеке, и эльф стирает ее рукавом.       Выскабливая кортиком новую дату на своей могиле, Астарион задумывается: он абсолютно не знает, что делать со своей жизнью. Он свободен — по-настоящему свободен — и может делать все, что угодно. С его нюхом можно пойти в парфюмеры. Или, скажем, снова попробовать себя в магистратуре. Можно пойти разузнать о судьбе сбежавших отродий, а можно уехать далеко-далеко, скажем, в Калимпорт, обчистить всю местную знать, сесть в темницу и пробыть там, пока не надоест. Проблема только в том, что Астарион не знает, чего хочет на самом деле.       Тав постоянно вопрошала, чего хочет эльф. Ему это льстило, но по-настоящему он никогда не задумывался. В глубине души Астарион верил, что истинное освобождение получит только после смерти. Но вот он здесь, сидит перед своей могилой. Не знает, ни кто он, ни что ему делать дальше. В сердце зияет пустота, но слабый проблеск надежды зиждется внутри.       Быть может, стоит просто начать все сначала? Так, будто никогда и не жил. Бред, конечно: прошлое никогда его не отпустит. Но стоит же с чего-то начинать.       Астарион косится на Тав: она срывает с клумбы цветок и трепетно кладет на его могилу. В свете луны дроу особенно прекрасна. Тав выглядит — и есть — как самое лучшее, что с ним происходило. Эльф улыбается: возможно, это то, с чего нужно начать. Начать… и никогда не закончить.       Так он понял, что ему по-настоящему дорого.       Познавать чувства с нуля — сложно. Нужно пройти через боль и тоску, отчаяние и благость, пропустить через себя все. Но Астарион — не старуха у разбитого корыта из глупой, но правдивой сказки о золотой рыбке. Ему дан шанс, и упускать он его не намерен.       Больше никогда в жизни.