Сквозь личину Соблазна

      Сначала было ничто. Такое простое и понятное «ничто». Ни белого шума, ни черной завесы. Полное блаженство, забытье и невесомое чувство полета.       Потом появился голос. Откуда он доносится? Кто его владелец? Зачем он здесь и почему нарушает столь блаженный покой? Непонятно. — Тебе нравится? Такой шанс дарован немногим. — Кто ты? — Столь ли это важно, безбожное создание? Твой подвиг навсегда останется в истории этого мира. — Занятно. Что за подвиг? — Начни с простого: кто ты?       «А кто я? Ничего не помню. Не вижу себя. Не ощущаю.» — Как я могу понять, кто я, если ничего не знаю? — Попробуй ощутить.       Простое и понятное «ничто» превращается в чуть более сложное. Хочется ощущать и осознавать. Появляется чувство вязкости. Это похоже на сонный паралич — откуда-то приходит эта ассоциация, хоть и непонятно, что это значит, — и страшно необходимо освободиться. Ощущать себя. — Я слышу какой-то звук. Я… дышу?       Вопрос остается без ответа. Как ощущается дыхание? Нужно потрогать. Осознать. Какая-то часть оболочки отмирает и ложится на место, откуда, предположительно, исходит дыхание. Трогает, изучает. Дыхание теплое. Зажимает. Дышать становится трудно. Разжимает, повторяет заново. Щупает остальное, прилагающееся к дыханию. — Это моя оболочка? — Смертные называют это телом. Да, твое существование поддерживается им. — Покажи мне. — Научись видеть. Открой глаза.       Резкий свет бьет в глаза. Та часть тела, что щупала дыхание, попадает в обзор. Серая оболочка, пять длинных…пальцев? Да, кажется, это пальцы. А это — ладонь. А в целом, это — рука.       Движение дается легко: кисть руки сжимается и разжимается. По телу проходит волна: оно отзывается на движение. Паралич сходит, и тело двигается. Взгляд опускается ниже: исследует, изучает, подмечает детали. Сознание оповещает: это ноги, это живот, это волосы. А это грудь. — Я… женщина? — Верно. — Твой голос напоминает мужской. Я могу тебя увидеть? — Так ли это нужно, дитя? Всему свое время.       «Время». Что-то продолжительное, отведенное под цель. Время — это что-то определяющее. Жизнь, событие, выбор — неважно, оно всегда заканчивается. Кажется, его здесь не существует. Время одновременно и есть, и нет. Но оно определяет реальность. — А мое время уже ушло? — Как посмотреть: отведенный каждому срок разнится. Однако, у тебя есть выбор. Ты можешь остановить течение своего времени или, в противовес, его возобновить. — Это звучит странно: разве я не принадлежу этому месту? — Ладонь проводит в пустоте. — Нет. — Я хочу понять.

***

      Новая вспышка возникает внезапно. Она не может двигаться или разговаривать. Только видеть и чувствовать. Перед глазами мельтешат краски, блики, тени, фактуры, лица. Они размываются, но кажутся такими родными и знакомыми. Это — реальность, к которой она принадлежит?       Она слышит. Какофония голосов, треска, шагов, звона — и еще тысячи других, непонятных, но поразительно приятных. Она осознает: своего голоса никогда не слышала, скорее осознавала, что разговаривает именно так. А мужчину, ведущего с ней диалог, — не слышала и подавно.       Возникает резкое неприятное ощущение. Мозг услужливо оповещает: это боль. Ей больно. Почему? За что? Хочется пошевелиться, но не выходит. Кажется, боль расползается по телу и парализует. Хочется это остановить, вернуться обратно в мягкое и приятное «ничто». Если ее существование — боль, то ради чего время так жестоко с ней?       Одно из лиц всплывает четче других. Это женщина. Светлые волосы, яркие зеленые глаза. Она потрясающе красива, что бы слово «красива» ни значило. Ее прекрасное лицо выражает тревогу и усталость, когда незнакомка склоняется. Почему она смотрит так? Это потому что больно? — Тав! Тав, смотри на меня, отзывайся, — женщина вертит рукой и что-то говорит. Громко говорит. Кажется, это называется криком. И так хочется крикнуть в ответ, но не получается. Только наблюдать за смазанным движением ее руки и наслаждаться красками мира.

***

      Возврат к однообразному «ничто» приятен. Но ей нравились звуки и краски. И искаженное тревогой лицо женщины. Хочется узнать больше. — Это — мой мир? — Верно. — Эта женщина называла меня Тав. Это… мое имя? — Так тебя зовут те, кому ты доверяешь. — А как зовут тебя?       Вопрос снова остается без ответа.       Хочется ощущать больше. Слышать. Говорить. Двигаться. Необходимо увидеть себя со стороны. Услышать свой голос. Увидеть больше красок. Ноги сами поднимают тело и несут в направлении… каком? Тут ничего нет. Белая пустота, и края ей нет. Время здесь не течет. — Слушай, почему в моем мире боятся времени? — Потому что оно определяет течение жизни. — А существуют те, для кого время не кончается? И те… кто не сидят вот так, как я сейчас. — Ты знаешь таких множество. — Я хочу вспомнить.

***

      Новая вспышка. Разнообразие красок меньше, но они ярче, контрастнее. Красный, черный, все оттенки коричневого. Тав чувствует холод и боль. Проходится взглядом по картинке и видит его: того, для кого никогда не наступит конец. Мертвое изваяние в камне не двигается, но Тав ощущает его повсюду. Внутри, снаружи, в голове и в холоде каменного пола. Она лежит на полу, не в состоянии шевелиться. Только ощущать незнакомый доселе ужас. Звуков почти не слышно, и это пугает еще сильнее.       Она ощущает запах. Отвратительный металлический запах крови. Кажется, этот аромат — норма для места, где она сейчас.       Тав снова пытается пошевелиться. Конечности не слушаются, а резкая вспышка боли туманит разум. Ей хочется закричать, заплакать, завыть от боли и такого внезапного одиночества, позвать кого-то на помощь, но она не может. Тав пытается зажмуриться и попросить вернуться обратно в «ничто», и незнакомец услужливо помогает.

***

— Что это было? — Тав глубоко дышит. Дрожит от непонятного ужаса. Ничего не произошло, но ей невероятно страшно. Это чувство кажется слишком сильным. — Один из тех, кого ты встретила на своем пути. — Почему я никогда не могу шевелиться, но всегда ощущаю боль и горечь? — Потому что ты умерла.       Смерть. Вот чего на самом деле страшатся в ее мире. Тав умерла в луже отвратительно воняющей крови на холодном полу, смотря на каменное изваяние неизвестного ей, но вселяющего ужас существа. Она понимает — это бог. Тот, которого положено бояться и трепетать от обожания. — Почему я умерла? — Потому что была рождена Богом Убийств. Он же и отнял твою жизнь.

***

      Новое воспоминание. От него не просто больно и страшно: хочется проблеваться. Хочется, да не получается.       Теперь она сидит в том же месте, но не на полу, а на высоком холодном постаменте. Тав без страха смотрит в глазницы изваяния бога. Ее Бога. Его присутствие ощущается почти физически. Руки Тав по локоть в крови, с выбившихся прядей волос течет липкая жидкость, а нога беспечно качается, задевая… взгляд опускается ниже.       Тела, горы трупов. Изувеченные, расчлененные, растерзанные, раскиданные в одном ей ведомом узоре. Лица жертв выражают весь спектр эмоций, от удивления до ужаса и агонии. На душе Тав тоска, в противовес развернувшейся картине. Меланхоличным взглядом она рассматривает тела, изувеченные, по всей видимостью, ею же. Картина выглядит до жути неестественно, но отчего-то в этом воспоминании ей не страшно. — Знаешь, Отец, иногда мне кажется, что, на самом деле, нет ничего скучнее убийства. Несомненно, момент агонии жертвы прекрасен, но что же дальше? Это так… предсказуемо. Все едино заканчивается смертью, — девушка вздыхает и закатывает глаза. — Посмотри вокруг: что ты видишь? — Она не слышит — ощущает голос зловещего бога. И снова он ее не пугает. Не карает. Наставляет. — Возможно, самое большое подношение за эту декаду? Проведи меня к истине, Отец, — она устала от туманных намеков и недосказанности. Хочется понимать. Тав подпирает щеку кулаком. — Гляди глубже, дитя. Плоть моей плоти.       Ее качающаяся нога касается головы какого-то рогатого существа. Поддевает: башка скатывается с чьего-то еще, не принадлежащего этой голове, тела. Среди покореженных доспехов клерика что-то блестит, и Тав наклоняется к туловищу. Предметом оказывается круглый медальон. Девушка срывает находку с тела и рассматривает. Гравировка длинного клинка — символа Тира — отблескивает в руке кровавыми разводами. Тав хмыкает: — И снова твой бог ничего не увидел, о, благодетельный жрец, — она крутит медальон в руках. — Или же не сделал: великий Тир, десница правосудия, как обычно, плевал на своих слуг, — Тав откидывает медальон на гору трупов и порывисто пинает растерзанное тело. — Впрочем, как и все великие божества. — И что же получается, моя нечестивая дочь? — Что лишь смерть истинна? Что высшие божества слишком горды, чтобы снизойти до смертных? Что… — Тав поднимает взгляд к высеченному изваянию черепа: кажется, до нее доходит. — …Только Троица Мертвых на самом деле слышит своих слуг? — И охотно им отвечает своей любовью. — Возможно, теперь я понимаю.

***

      Воспоминание обрывается. Волна холода прошибает тело. Выходит, ее время шло ради одного-единственного «служить, чтобы умереть от руки бога»? Это звучит отвратительно логично. От воспоминаний, больных и кровавых, хочется запереться в спокойном и понятном «ничто» и никогда не вылезать. Вся жизнь шла вот так? — Если я умерла, то теперь я свободна от влияния своего Бога? — Да. — Ты — тоже бог? — Нет.       Но, если ее жизнь была предрешена с самого начала, то почему же сейчас ей мерзко, а не приятно?       А остальное? Краски, запахи, лица, звуки? Та беловолосая женщина?       Тав ходит по, как ей кажется, кругу идеально стерильного белого пространства. Нервно перебирает пальцами волосы. Думает. Вопросы наслаиваются друг на друга, перекрикивают. Хочется узнать все и сразу. Но незнакомец не ответит на все из них. Вопросы нужно подбирать тщательнее. — В моей жизни было что-то еще, кроме Бога Убийств? — Разумеется. Как бы ни играло течение времени со смертными, свою судьбу они выбирают сами. — Покажи. — Что ты конкретно хочешь видеть?       Тав размышляет. — Я хочу узнать что-то кроме боли, — в голове возникает нужное слово. — Покажи мне самое счастливое воспоминание.

***

      Закатный свет падает на лицо. За окном вечереет, и ей кажется, что эти краски — самое прекрасное, что она видела. Тав слышит приглушенный гул с улицы, ощущает, как страницы книги шелестят под пальцами и как прогибается матрас кровати, когда она опускается на покрывало. Она чувствует мягкий, приятный шлейф розмарина, бергамота и, кажется, бренди. Ровно в той степени, чтобы назвать это идеальным. Вдыхает и чувствует абсолютное умиротворение. — Это просто невероятно! — Она листает книгу, отмечая какие-то руны, магические круги, формулы, заметки. — Я не представляю, каких трудов стоило найти это издание и сколько оно стоило, но… спасибо тебе! — Эмоция с умиротворения перескакивает на восторг.       Следующим Тав ощущает теплое прикосновение к спине. Рука мягко проводит по шее и останавливается у лица, поворачивая к себе. Взглядом сияющих медовых глаз на нее смотрит мужчина. Необычайно красивый. Его губы изгибает ухмылка, а белая прядь челки падает на лицо так небрежно, что хочется потянуться и вправить ее обратно в прическу. — Ну, ты же просила поискать, моя радость. Я и нашел, — мужчина усмехается, а его взгляд гуляет по ее лицу. Внимательно, изучающе. Он будто что-то обдумывает. Держится поодаль. Поправляет воротник дублета, прочищает горло. Отходит к окну и поворачивается спиной, наливая бренди в бокал. И долго стоит, не двигаясь. Только кончики острых ушей слегка подрагивают, выдавая напряжение.       Тав ощущает замешательство, смешанное с неловкостью, и считает необходимым прояснить: — Слушай, я понимаю, что вломилась к тебе внезапно, но я так скучала! — В голосе сквозит обида. — Тебя не было два чертовых месяца, а все, что я получила, — это несколько писем, — к обиде примешивается осуждение. — Да еще по приезде ты даже не оповестил меня. Почему я узнаю о том, что ты в городе, не от тебя лично, а из газетных сводок?       Мужчина молчит. Отпивает из бокала и прижимает его к щеке, нервно стуча ногтем по стакану. Не поворачивается к Тав и, кажется, еще сильнее окунается в свои мысли. — Эй, поговори со мной. Меня это волнует, — ее голос становится нервным. — Что не так?       Хочется или наорать на него и вывести на диалог, или развернуться и уйти. И, когда она уже решает покинуть чужой дом, мужчина поворачивается. Мучительно долго смотрит перед собой и, сделав глубокий вдох, подходит. Присаживается на корточки и заглядывает в глаза. — Дело не в тебе, Тав. Точнее, — его взгляд мечется туда-сюда, — В тебе но… Боги, ну почему это так сложно? — Эльф закатывает глаза. — Не так я это представлял. — Если ты хочешь расстаться, то скажи об этом прямо, — Тав хмурится. Потому что иначе даст волю эмоциям и разрыдается как последняя дура. — Расстаться?.. — Голос мужчины неприлично резко скачет вверх, будто Тав реально оскорбила его своим замечанием. Он вымученно стонет в ладонь и, покопавшись во внутреннем кармане дублета, вытаскивает маленькую коробочку из белого бархата. — Как раз-таки наоборот, радость моя.       Тав медленно переводит на нее взгляд. Неверяще хлопает глазами и застывает восковым изваянием. Эльф открывает коробочку: — Знаешь, я думал, это будет не так сумбурно, но есть как есть, — он нервно улыбается. — Таврин, выходи за меня.

***

      Сердце заходится в бешеном стуке, когда Тав выплывает из очередного воспоминания. К горлу подкатывает, руки трясутся и, кажется, все тело дрожит в возбуждении. Она не на шутку взбудоражена. — Кто этот мужчина? — Разве это не столь очевидно? — Это мой муж? — Едва ли. Однако, его влияние на твою судьбу остается огромным. — Как его зовут? — Вспоминай.

***

      Теплый летний воздух приятно ворошит волосы. Тав лежит на веранде верхнего этажа таверны, развалившись на лежаке. Воистину, сделать крышу таверны зоной отдыха — лучшее решение, и, пока это возможно, она будет приходить сюда вновь и вновь. Подумать, подышать, отвлечься. Помечтать. Тут тепло и тихо, а звезды в небе не дают почувствовать себя одиноко. Облако дыма растворяется в воздухе: в такой атмосфере кальян — лучший друг для медитаций. Привкус трав оседает на языке, и Тав думает, что сегодня чаша забита чем-то более расслабляющим. — Ты так часто смотришь на звезды, будто можешь читать их как карту, — тишину покоя нарушает эльф из воспоминаний. Он все так же красив, но выглядит немного… иначе. Более уставшим, осунувшимся. Побитым жизнью? — Да будет тебе известно, что астрономия — обязательная дисциплина для мага, — усмехается Тав, едва ли глянув на мужчину. — Разумеется, могу. Будешь? — Ах, моя любимая чаша на особых травах, — он садится на второй лежак, расположенный рядом, берет мундштук из рук Тав и мерно затягивается. — Авторство друида ощущается с первой тяги, — выдыхает идеально ровными кольцами дыма, и девушка невольно засматривается. — Значит, сейчас ты будешь чуть откровеннее обычного. Поделишься? — Он кивает наверх. — Как минимум, по звездам можно читать стороны света, отслеживать магические потоки или, к примеру, распознавать времена года практически по дням, — Тав берет за руку эльфа, прицеливаясь мундштуком к точке в небе. — Например, по созвездию Коррелиана можно понять, что сейчас конец лета, а звезда Айран — лучший друг моряка. А Два Кинжала всегда покажут дорогу на запад. Впрочем, — девушка очерчивает нужное созвездие, — во Вратах их знают как «Глаза Наблюдающей Женщины». Но, как по мне, «Кинжалы» звучат благороднее. — Занятно. Но все же ты смотришь вверх не за этим, — не вопрос, утверждение. — Мне просто нравится думать о том, что все взаимосвязано. И положение планет, и созвездия, и их значение, — Тав нехотя отпускает руку эльфа.       «…И даже мое место в этом мире».       Звездное небо — это ощущение чего-то огромного, неизведанного. Это иллюзия принадлежности к чему-то столь необъятному, что ты не в силах познать и осознать. И так хочется верить в то, что твоя жизнь — вроде бы мизерная и несущественная — создана не случайно. Тав хмыкает в душе: разумеется, ее жизнь не была случайной с самого начала. Но кто запретит мечтать? — Значение? Вот уж не думал, что ты в это веришь, — эльф беззлобно подтрунивает, укладываясь на соседний лежак. Как будто специально, чтобы казаться выше этого. Снова затягивается. — И как же звезды могут помочь? — Не рушь мою наивную девичью веру, — отвечает сарказмом Тав, пихая мужчину в плечо. — Давай попробуем иначе: ты помнишь, когда родился? — Поворачивает голову, всматриваясь в рубиновые глаза эльфа. — Хотя бы примерно. — В начале лета, — сухо отвечает мужчина. — Тогда тебе к Скимитару. Или же к Фаэраулу, потому что здесь его называют так. Видишь вот эту яркую россыпь? — Тав безошибочно выделяет нужное созвездие. — Это лезвие. А вот это, — она уводит руку вверх. — Гарда клинка. Нам повезло, что сейчас лето, ибо найти это созвездие на небе можно только сейчас. — И что бы это значило? — Уши эльфа подрагивают в нетерпении. — Скимитар появляется на звездном небе в начале лета и висит до самой осени. Часть звездочетов полагают, что чем ярче созвездие, тем ближе этот мир к концу, потому что такова природа Скимитара, — Тав делает паузу, задумавшись. — Однако, есть более приземленное поверье, что рожденные под этим созвездием ведомы своими пороками и страстями, — она косится на бледного эльфа. — Например, гневом или похотью. — Как гротескно, — он закатывает глаза, ничуть не смутившись. — Прописать нужный смысл можно чему угодно. Даже куртизанка из публичного дома назовет своего отпрыска благородным именем, потому что хочет придать его рождению отличный от правдивого смысл. Потому что хочет в это верить, — кольцо дыма растворяется в воздухе. — В таком случае, даже в имени ее ребенка будет больше смысла, чем в моем, — усмехается Тав. — Что лучше: иметь благородное имя или то, которое состоит из бессмысленного набора букв? — Очевидно, носить мое имя, — выдыхает дымом эльф. Хорохорится и тянет одеяло внимания на себя. — И как же, по-твоему, оно переводится, о, благороднейший? — Тав хитро прищуривается, подыгрывая. — Солнечный сын, единственный и неповторимый, — мужчина театрально изображает реверанс, приподнявшись с лежака. — В контексте моего… недуга звучит карикатурно, но есть в этом своя изюминка. — Ирония, ты хотел сказать? - Тав снова всматривается в ночное небо. Наблюдает за Скимитаром. Звезд в клинке множество, необъятное количество, и они так похожи на пыль. — Я знаю еще одно значение. — Просвети меня, — эльф указывает мундштуком в небо. — Тебе не понравится, — невесело начинает девушка. — «Аст» переводится не только как «солнце», но и как «пыль», — в голосе сквозит сожаление. Она обращает взгляд на мужчину, пытаясь разглядеть эмоции. — Удивительное попадание в контекст. Должно быть, твои родители что-то знали. Особенно в сочетании со значением Скимитара. — Что ж, — отвечает эльф после продолжительной паузы. Отводит взгляд и прочищает горло. — Это было… весьма правдоподобно, — снова затягивается и вперивается взглядом в Тав. — Придумай свое значение сама. — Что? — Непонимающе хмурится девушка. — Ты сказала, что твое имя ничего не значит, и дату рождения свою ты точно не знаешь. Не самое ли время придать свой собственный смысл? — Он тычет в Тав концом мундштука. — Допустим, имени: что бы ты придумала как окончание к «Тав»? — «Рин». Как «воспоминание», — меланхолично тянет девушка. — Ведь это то, чего мне так не хватает. — Таврин? Звучит красиво. Мне нравится.       Эльф снова вдыхает кальянный дым и наклоняется к девушке. И смотрит так проникновенно, будто глядит в самую душу. Притягивает к себе и, размыкая губы, целует, выдыхая дым. Аромат его тела, розмарина, бергамота и дыма перемешиваются, замутняют разум. И ощущается это так чувственно и терпко, что останавливаться не хочется. Тав зарывается в мягкие волосы мужчины, когда он медленно переключается с ее губ на шею, и отклоняет голову вверх.       К россыпи звезд. — Не забывай мое имя, и я никогда не забуду твоего, — шепчет эльф ей в шею.       И имя его, такое многозначное и важное, оседает в сознании, когда Таврин глядит на перерезанное Скимитаром полотно ночного неба.       Его зовут Астарион.

***

      Она хотела остаться в этом моменте. Продолжить ощущать чувственные поцелуи, приятно прохладные прикосновения, смотреть в пронзающий насквозь взгляд красных глаз.       «Раньше его глаза были светло-карими». Мозг услужливо подкидывает больше информации. — Астарион — один из тех, кто остановил течение своего времени? — И да, и нет: его душа находится на границе миров. — Он не жалеет о своем решении? — За свои ошибки нужно платить, дитя. Его плата оказалась высокой, но честной. — Его время когда-нибудь возобновит свой ход? — Только если он сам этого захочет. Ты не можешь на это влиять.       Постоянное возвращение в «ничто» становится неприятным. Мерзким. Там, в мире полном красок, чувств и эмоций, красиво. Там все приобретает смысл, складывается идеальным пазлом, наслаивается одним воспоминанием на другое, и становится очень важным и значимым. Тав одолевает миллиард эмоций и ощущений, от горечи и боли до счастья и возбуждения. Наверняка ее там ждут. Обязаны ждать. И, вероятно, не только Астарион, но много кто еще. — Ты говорил, что меня называют Тав те, кому я доверяю. Кроме Астариона есть и другие? — Верно. — Покажи мне их. Покажи мне тех, кому доверяю я.

***

— Тав, ужин готов. Пошли, пока не остыло! — Шэдоухарт настойчиво стучится в дверь, приглашая на трапезу. — Я занята, — она не намерена отвлекаться и терять концентрацию. Катушка для музыкальной шкатулки почти доделана, и Тав старается, как может, чтобы не испортить работу нескольких недель. — Йенна очень хотела, чтобы ты попробовала ее фирменное рагу. Не расстраивай ребенка, — голос жрицы звучит укоризненно, и что-то в сердце екает от упоминания сиротки. — Скоро буду. Я почти закончила.       Зачем Тав взялась за эту работу? Как раз из-за Йенны. Подаренная несколько недель назад музыкальная шкатулка вызвала у девочки болезненную грусть. «Прости, просто… напоминает о маме», — отвечала Йенна, отводя взгляд и пытаясь не зареветь. Тогда Тав подумала, что, вероятно, можно найти шкатулку с другой мелодией. А лучше — сделать свою собственную.       Она не знает, занималась ли раньше музыкой, но нужный мотив сидит в голове уже несколько недель, и теперь девушка старательно пытается воссоздать мелодию. Отчего-то это кажется таким важным. К тому же, отвлекает от навязчивых мыслей.       Тав придирчиво осматривает утыканный проволокой валик. Выглядит не совсем надежно, но и она не претендует на звание главного мастера по рукоделию. В нормальных условиях, отверстия в металлическом валике проделывают специальным устройством, а прутки — припаивают изнутри. Катушка крутится, зубья шкатулки задевают прутки — и так получается мелодия. У Тав почти полевые условия и недюжинный интерес, поэтому она управляется простым пробойником, хирургическим пинцетом и магией. Пробить дырку, вставить пруток, нагреть магией пинцет, припаять — и так по кругу, пока не получится нужный узор. Будет удивительно, если надсечки из проволоки не загнутся при первом же серьезном испытании, когда она вставит катушку в шкатулку.       И, кажется, готово. Тав окунает пинцет в ведро с холодной водой, смахивает пыль с рабочего стола и, аккуратно поддев катушку за край, вставляет в шкатулку. Прикручивает винтами к зубьям шкатулки, сдувает несуществующие частички пыли, на свой страх и риск проигрывает мелодию, прокручивая рычаг. Звучит не так паршиво и, вроде, не торопится сломаться. Девушка поднимается из-за стола и направляется в общую гостиную.       Ее встречает громкий, заливистый лай, детский смех и приятная суета у обеденного стола. — А кто тут такой хороший мальчик? Это же Шкряб! — Карлах, гремя тарелками, отвлекается погладить пса. Теребит по холке, чешет за ухом и вытаскивает из котелка кусок мяса. — Держи, мой хороший! — Варварша без ума от пса, и это абсолютно точно взаимно. Шкряб отвечает громким лаем и, виляя хвостом, выпрашивает добавки. — Цк’ва! Прекрати заигрывать с собакой, пока у меня не разболелась голова, — шипит Лаэзель, угрожая столовой ложкой. — Этот лай уже в ушах гремит. — Хочу заметить, что, если кормить Шкряба с общего стола, то, согласно теории дрессировки, вскоре он начнет залезать на стол и есть прямо из тарелки, — вклинивается Гейл, — Обратный процесс перевоспитания будет возможен, но сложен. — И затем подцепляет кусок мяса из своей порции и кидает псу. — Много ли ты знаешь о собаках, мистер кошатник? — Беззлобно парирует Шэдоухарт, расставляя кружки. — Привет, Тав, ты как раз вовремя. — Тав! — Йенна подбегает, сияя от счастья. — Ты пришла попробовать мое рагу? — Именно за этим, — хмыкает девушка, отлипая от дверного прохода.       Рагу и правда оказывается божественно вкусным. Как будто в каждую ложку вложена любовь готовящего. Отчего-то Тав уверена, что так и есть. Девушка окидывает взглядом сидящих за столом: Лаэзель безэмоционально проглатывает рагу, по-видимому, не оценив усилий Йенны; Карлах же наоборот не стесняется в похвале. Тифлингша периодически треплет Йенну по голове и не перестает восхищаться вкусом стряпни, вызывая у девочки смущенную улыбку. Гейл и Шэдоухарт что-то тихо обсуждают за ужином, и Тав видит по выражению их лиц и интересу в глазах, что это не простой разговор между сопартийцами. Уилл лишь добродушно подтверждает слова Карлах. Воло также не скупится на комплименты, сдабривая их эпитетами, которых девочка абсолютно точно не понимает. Джахейра с Минском уже успели отужинать и похвалить Йенну. Хальсин, сославшись на вегетарианство, отказался от ужина, и теперь разрезает очередное яблоко, а Астарион по обыкновению лежит на подушках в гостиной, уткнувшись в книгу и потягивая что-то красное из бутылки. Рыжий кот Обжора облюбовал колени эльфа. Йенне было сложно объяснять, почему мистер эльф не хочет трапезничать вместе с остальными, но вскоре сирота решила, что Астарион «просто слишком вредный, поэтому пусть ест что придется» и перестала обращать внимание на его капризы.       Атмосфера хлопот и мирной тарабарщины кажется такой… душевной, что Тав не решается ее нарушить. Растягивает ужин насколько возможно. Ничего не говорит и просто смотрит. Слушает. Ощущает. Улыбка трогает губы. Почти по-семейному. — Спасибо, Йенна, это очень вкусно, — улыбается Тав. — У меня для тебя есть подарок. Не уверена, что будет звучать так же чисто, как у настоящих мастеров, но я старалась, — она протягивает девочке шкатулку.       Эмоция недоумения проскальзывает на веснушчатом лице, но она принимает изделие. За столом мгновенно становится тихо, когда девочка открывает шкатулку. Аккуратно ставит на стол и, положив подбородок на поверхность, заводит рычаг.       Мелодия звучит почти чисто. Явно не так виртуозно, как у мастеров, настраивающих катушки мелодий. Но, возможно, что-то в этом несовершенстве есть. Йенна прокручивает мелодию еще трижды, и Тав слышит, как гнутся некоторые проводки и искажается звук. Эмоции со скоростью света меняются на лице Йенны, когда она раз за разом переслушивает мелодию. — Ты сама это сделала? — Кивок. — Прям все-все? И музыку тоже? — Еще один кивок. — Это так здорово, Тав, ты просто гений! — Сиротка утирает слезы счастья и почти кидается Тав на шею. И отчего-то так тепло на душе и радостно, будто так и должно быть. — Изумительно, — Воло задумчиво трогает усы. — Дражайшая Тав, ты, случаем, не училась музыке? Звучит весьма и весьма комплексно. Держу пари, на фортепиано мелодия звучала бы еще лучше. — Понятия не имею, — хмыкает Тав, поглаживая Йенну по голове. — Просто хотелось вытащить мотив из головы. Впрочем, он навеян одним из стихотворений о Фаэруне, поэтому хотя бы с ритмом проблем не было. — С твоего позволения, — бард воодушевляется. — Я могу наиграть это на лютне. Дай мне несколько раз послушать, — и, не дожидаясь разрешения, он забирает шкатулку. Заводит заново. Берет в руки лютню и, положив руку на струны, прокручивает мелодию заново.       Ожидаемо, прутки ломаются, звук искажается, и мелодия скрипит. Теперь это уже совершенно не похоже на то, что сидело у Тав в голове. И, вроде бы, это было так очевидно, но все равно грустно. — Ты сломал шкатулку! — Топает ногой Йенна. — Это был подарок. Теперь чини! — Ох, пардон, юная леди, — добродушно хихикает Воло. — Но зато теперь я могу наиграть мелодию на лютне, — он легко перебирает пальцами по струнам, подбирая мелодию на слух. — Как тебе такой подарок? — Жги, бард! — Гремит Карлах, поднимая кружку с хмельным, — А Тав пусть споет это свое стихотворение. — Ну уж нет. Чтобы хоть что-то спеть, мне придется выпить три раза по стольку, сколько уже выпила ты, — щетинится Тав. Позориться на публику в ее планы не входило. — В таком случае, предлагаю начать прямо сейчас, — вклинивается Астарион, нагибаясь к столу и ставя кружку напротив Тав. — Я бы послушал.       Абсолютно все глаза в гостиной обращены к девушке. Вздыхая, она сдается: — Ла-а-адно, я попробую. Тащите еще, — она окидывает кружку оценивающим взглядом, — Три, нет, четыре такие, и тогда я буду достаточно пьяна для концерта. Надеюсь, к тому времени Воло успеет накидать мелодию.

***

      Возвращение в «ничто» вызывает резкое отторжение. Тав хочет обратно. К друзьям, событиям, к окружающему миру. Чтобы слышать, чувствовать, видеть, вкушать, осязать.       Чтобы жить. Она страшно хочет жить. — Мне надоело вспоминать. Я хочу обратно. — Твоя реальность не так приятна, как эти воспоминания, безбожное создание. Ты уверена? — Я не безбожное создание. У меня есть имя! У меня есть история, друзья, цели, будущее и настоящее. Я хочу жить. — Что ж. Да будет так.       Она возвращалась.