Глаза цвета виски

Душный воздух вагона пах разогретым пластиком, дешёвым кофе из станционного автомата и десятками человеческих тел, уставших от летней жары. Поезд «Сеул — Пусан», утренний рейс, натужно гудел, набирая скорость после Тэджона. За окном проплывали зелёные холмы, залитые августовским солнцем, и Ким Тэхён, прижавшись лбом к прохладному стеклу, впервые за долгое время чувствовал, как отпускает стальная пружина где-то между лопаток. Он закрыл глаза. В голове всё ещё звучал утренний гул операционной: ритмичное пиканье монитора, металлический звон инструментов на лотке, ровный голос профессора Чехве, который вчера, после последней операции, пожал ему руку и сказал: «Поздравляю, доктор Ким. Теперь вы — полноценный хирург». Ординатура. Закончилась. Четыре года ада, бессонных ночей, мозолей на пальцах от бесконечного наложения швов на тренажёрах и реальных человеческих телах, четыре года, когда он забыл, что такое нормальный сон и еда, не говоря уже о личной жизни. Всё это осталось позади. В кармане лёгкой дорожной куртки лежал запечатанный конверт с дипломом и приглашением на постоянную ставку в университетскую клинику Сеула. А пока — две недели свободы. Пусан. Море. Чимин. О, Чимин. Тэхён улыбнулся, не открывая глаз. Пак Чимин, его лучший друг ещё с доврачебных курсов, уехал в Пусан два года назад, устроился в местный медицинский центр и звал его к себе при каждой возможности. Именно Чимин когда-то уговорил его не бросать ординатуру в самые тёмные моменты. Именно Чимин, такой же омега, как и он сам, понимал всё без лишних слов: каково это — существовать в мире, где твой пол по умолчанию считается «слабым», особенно в хирургии, где правят альфы. Тэхён рассеянно потёр внутреннюю сторону локтя, где под тонкой тканью рубашки скрывался пластырь с микроигольчатым подавителем. Замена раз в три дня, доза — как часы. Никаких запахов, никаких течек, никаких неожиданностей. Тело под контролем. Жизнь под контролем. Хирург не может позволить себе роскошь быть омегой, когда от твёрдости его руки зависит чья-то жизнь. Поезд слегка качнуло на стыке рельсов. Тэхён открыл глаза, проводил взглядом стайку птиц за окном и полез в телефон. Сообщение от Чимина, отправленное ещё ночью: «Буду ждать на вокзале с табличкой «Великий хирург Ким Тэхён». С шариками и шампанским. ТэТэ, я так горжусь тобой!!!» Тэхён хмыкнул и быстро набрал ответ: «Если придёшь с шариками, сделаю вид, что не знаю тебя. Буду через два часа». Телефон пиликнул почти мгновенно: «Грубиян. Жду. Омега-вечеринка в честь твоего освобождения из ординаторского рабства обеспечена. Море, солнце и никаких альф в радиусе километра. Обещаю». Никаких альф. Звучало как рай. Тэхён спрятал телефон обратно и потянулся. Мышцы ныли, в груди сидела привычная усталость. Он прикрыл глаза, позволяя себе задремать под мерный перестук колёс. Вагон покачивало, убаюкивало. Где-то впереди плакал ребёнок, мужской голос что-то ворчливо объяснял по телефону, кто- то смеялся над чем-то в наушниках. Сон не шёл глубоко — так, дрёма на поверхности, когда слышишь всё вокруг, но уже не принадлежишь этому миру. Тэхён успел подумать, что надо бы купить Чимину подарок, что-нибудь из местного, и что море должно пахнуть солью и водорослями, а не антисептиком и больничной стерильностью... А потом мир взорвался. Скрежет металла о металл был такой силы, что показалось — сама реальность рвётся по швам. Тэхёна швырнуло вперёд с такой силой, что ремень безопасности, который он, хвала хирургической паранойе, всё-таки застегнул, врезался в грудную клетку, выбивая воздух из лёгких. Вагон накренился под неестественным углом, завопил кто-то совсем рядом, а потом с оглушительным звоном посыпались стёкла — дождь из острых осколков, секущих лицо и руки. Поезд сходил с рельсов. Это была даже не мысль — вспышка где-то в глубине мозга, мгновенное осознание, пришедшее с холодом адреналина в крови. Тэхён вцепился в поручень над головой обеими руками, чувствуя, как тело болтается в ремне, словно кукла. Вагон ещё раз сильно тряхнуло, и всё замерло. Тишина. Первые несколько секунд после того, как движение прекратилось, были наполнены только звоном в ушах и стуком собственного сердца где-то в горле. А потом — звуки. Крики. Плач. Стоны. И запах. Запах был первым, что пробилось сквозь шок. Гарь. Горячая пыль. Разогретый металл. Кровь. Тэхён закашлялся и с трудом разлепил веки. В вагоне стоял полумрак, освещаемый только солнечными лучами, пробивавшимися сквозь разбитые окна и щели в покорёженном корпусе. Клубы пыли медленно оседали, придавая всему вид неестественный, почти сюрреалистичный. Он висел на ремне и поручне — вагон накренился градусов на тридцать. Боль пришла не сразу. Сначала было онемение. А потом грудную клетку пронзило острой, обжигающей вспышкой — там, где ремень врезался в рёбра. Тэхён зашипел сквозь зубы, но звук потонул в общем шуме. «Оценить повреждения. Действовать». Врачебные инстинкты включились раньше, чем он успел осознать происходящее. Пальцы пробежались по грудной клетке. Боль адская, но рёбра, кажется, целы — вероятнее всего, сильный ушиб и, возможно, трещина. Кровь на лице — поверхностные порезы от стекла, не опасно, но обильно кровоточит. Левое предплечье рассечено длинным порезом, рваные края, нужно будет наложить швы. В остальном — жив. Цел. Двигаться может. Тэхён расстегнул ремень, и его тут же повело в сторону из-за угла наклона вагона. Удержался на ногах, схватившись за спинку кресла. — Есть раненые?! — крикнул он в полумрак. — Кто может двигаться, отзовитесь! Не паникуйте! Голос прозвучал хрипло, но твёрдо. Врачебный голос. Тот самый, которым он командовал интернами в приёмном покое. Из хаоса начали проступать фигуры. Люди шевелились, стонали, пытались выбраться из-под упавших вещей. Молодой мужчина с окровавленным лицом судорожно прижимал к себе плачущего ребёнка. Пожилой мужчина зажимал плечо, из которого торчал острый осколок пластика. Подросток висел на ремне без сознания. — Вы! — Тэхён указал на крепкого мужчину лет сорока, который уже выбрался из-под обломков багажа и ошарашенно оглядывался. — Помогите мне. Нужно вытащить людей. Осторожно, не дёргайте тех, кто без сознания, может быть травма позвоночника. Мужчина моргнул, посмотрел на Тэхёна, на его окровавленное лицо, на решительный взгляд — и кивнул. — Что делать? — Сначала дети. Потом раненые. Тех, кто может идти, — к выходу. Тэхён двигался на автомате, не чувствуя ни боли в груди, ни порезов на руках. Адреналин делал своё дело: отсекал всё лишнее, обострял внимание до предела. Он переходил от одного раненого к другому, оценивал состояние, отдавал короткие приказы. В этом хаосе он был единственным врачом на весь вагон, и это знание держало его на ногах лучше любого обезболивающего. Здесь — сотрясение, зафиксировать шею подручными средствами. Здесь — открытый перелом, наложить шину из обломков. Здесь — просто шок, но человек в сознании, может идти. Кто-то сунул ему в руки аптечку, найденную в служебном отсеке. Тэхён рванул застёжки, вытащил бинты, жгуты, обезболивающее. Руки дрожали, но движения оставались точными. Он накладывал повязки одну за другой, останавливал кровотечения, успокаивал — словами, прикосновениями, самим своим присутствием. — Всё будет хорошо, — повторял он омеге с ребёнком, помогая ему выбраться через разбитое окно наружу, где уже собирались выжившие. — Скорая уже едет. Он не знал, едет ли скорая. Но говорить это было необходимо. Пациентам нужна надежда. Время растянулось в бесконечность. Минуты сливались в часы. Солнце за окном, казалось, застыло. Тэхён перестал замечать жару, жажду, кровь, которая капала с его собственного рассечённого локтя, оставляя дорожку на грязном полу вагона. Когда прибыли первые машины скорой помощи, он помогал грузить раненых. Тех, кто не мог идти — на носилках. Тех, кто мог — в сидячем положении. Диктовал парамедикам короткие сводки о состоянии каждого: «Перелом голени, шок первой степени», «Подозрение на внутреннее кровотечение», «Черепно-мозговая травма, без сознания с момента крушения». Медики кивали, записывали и грузили людей в машины. Тэхёна тоже пытались усадить в скорую — он только отмахнулся. — Я врач, — бросил он коротко. — Помогу здесь. Парамедик, молодой парень с нашивкой стажёра, посмотрел на него с сомнением, но перечить не стал. Когда последнего раненого увозили, Тэхён на секунду позволил себе замереть и выдохнуть. Лёгкие горели, грудина ныла тупой, разлитой болью. В ушах стоял звон, смешанный с отзвуками сирен. Он стоял среди искорёженного металла, обломков и битого стекла, чувствуя, как начинает отпускать адреналин и накатывает слабость. Нужно было идти. Добраться до госпиталя, проверить рёбра, обработать раны. Чимин, наверное, уже с ума сходит — новости о крушении наверняка разлетелись мгновенно. Он уже повернулся, чтобы уйти, когда услышал это. Телефонный звонок. Тонкая, надрывная трель где-то слева, из-под груды обломков в дальнем конце вагона. Той части, куда он ещё не добирался — она была сильно искорежена, и снаружи казалось, что выжить там невозможно. Тэхён замер. Звонок продолжался. Настойчивый, громкий в наступившей тишине. Не раздумывая, он двинулся на звук, перешагивая через обломки, обходя лужи разлитого топлива. Телефон звонил где-то под покорёженной балкой, упавшей поперёк разбитых кресел. Тэхён подошёл ближе, всматриваясь в темноту, — и его сердце ухнуло вниз. Рука. Человеческая рука торчала из-под завала, и в ней был зажат телефон. Экран светился, высвечивая имя абонента: «Хосок-хён». — Эй! — Тэхён бросился к завалу, хватаясь за обломки. — Вы меня слышите?! Вы живы?! Ответа не было. Он рванул в сторону кусок пластика, потом ещё один. Боль в груди вспыхнула с новой силой, но он не остановился. Завал состоял из нагромождения кресел, багажных полок и какой-то металлической арматуры. В одиночку разобрать это было почти невозможно, но выбора не оставалось. Скорые уехали. Медики больше не вернутся, пока им не сообщат, что нужна ещё одна машина. Он здесь один. Телефон замолчал, а потом зазвонил снова. Тот же «Хосок-хён». — Да помогите же... — прохрипел Тэхён, упираясь плечом в тяжёлую балку и пытаясь приподнять её, чтобы освободить пространство. Он работал на чистом упрямстве. Мышцы дрожали от перенапряжения, из рассечённой ладони сочилась кровь, делая пальцы скользкими. Обломок за обломком, он разбирал груду металла и пластика, пока под ней не показалось тело. Мужчина. Молодой, не старше его самого. Чёрные волосы слиплись от крови, лицо было рассечено в нескольких местах. Одет хорошо — дорожная куртка из мягкой кожи, качественные джинсы, брендовые кроссовки. Явно обеспечен. Телефон выскользнул из его ослабевших пальцев и упал рядом, экраном вниз. Тэхён рухнул на колени рядом с ним. Пальцы привычно легли на сонную артерию. Пульс. Слабый, нитевидный, но — был. — Живой, — выдохнул Тэхён с неожиданным облегчением. — Живой, ну давай, держись... Раненый не реагировал. Без сознания. Зрачки на свет реагировали вяло, дыхание было поверхностным. Черепно-мозговая травма — судя по характеру ранения, удар пришёлся в височную область. И, вероятно, внутренние повреждения. Тэхён подхватил телефон, до сих пор вибрировавший от очередного звонка, и нажал «принять». — Алло! — Чонгук?! — раздался взволнованный мужской голос. — Чонгук, ты где?! Ты в порядке?! Я слышал о крушении... — Вы Хосок? — перебил Тэхён. — Я на месте крушения поезда Сеул-Пусан. Ваш друг ранен, без сознания. Немедленно вызывайте скорую помощь, нужна эвакуация, и сообщите им, что требуется нейрохирург. Головная травма. Быстро. На том конце на мгновение повисла тишина. А потом — собранный, уже без паники голос: — Понял. Координаты те же, что передавали по новостям? — Да. Ждите. Тэхён отключился, спрятал телефон в карман куртки раненого — Чонгука, судя по имени, — и занялся более насущными делами. Остановить кровотечение. Аккуратно, очень аккуратно, потому что травма головы — это всегда риск усугубить. Он стянул с себя лёгкую куртку, прижал её к ране на виске Чонгука, фиксируя голову в стабильном положении. Другой рукой проверил тело на предмет переломов. Рёбра, кажется, целы. Позвоночник — без видимых повреждений, но гарантировать без рентгена нельзя. Внутреннее кровотечение? Живот мягкий, но это ничего не значит. Запах дыма и пыли стоял в воздухе, но теперь к нему примешивалось что-то ещё. Тэхён сначала не понял, а потом сообразил: запах альфы. Терпкий, с нотами сандала и мускуса, едва пробивавшийся сквозь вонь гари. Его подавители всё ещё работали, но уже на пределе, и чужой запах проникал в сознание, будоража что-то глубоко внутри, в той части мозга, которая отвечала за инстинкты и природу. Тэхён мотнул головой, отгоняя неуместные мысли. Не время. — Держись, — сказал он раненому, хотя тот всё равно не слышал. — Скорая будет с минуты на минуту. Реанимационная машина примчалась через восемь минут. Тэхён сидел на полу рядом с Чонгуком всё это время, удерживая его голову в правильном положении, контролируя пульс и дыхание. Когда медики приблизились, он коротко, по-врачебному, доложил: — Мужчина, около двадцати пяти — двадцати семи лет. Обнаружен под завалом без сознания. Черепно-мозговая травма, височная область, ушибленная рана. Зрачки на свет реагируют, но вяло. Пульс слабый, дыхание поверхностное. Возможна травма внутренних органов. Шею зафиксировал вручную. — Принято, — кивнул старший парамедик, высокий альфа с нашивками бригадира. — Вы врач? — Хирург. — Отлично. Доктор поедете с нами? Вы тоже выглядите неважно. Тэхён хотел отказаться, но боль в груди напомнила о себе новой вспышкой. Он кивнул. Чонгука быстро, профессионально переложили на жёсткие носилки, зафиксировали шею воротником Шанца, подключили датчики. Показатели были нерадостные: давление низкое, сатурация на нижней границе нормы. Но жить будет, если довезут быстро. Тэхён забрался в машину следом, сел в изголовье, уступая место бригадиру, который занялся введением препаратов. Машина взвыла сиреной и рванула с места. Путь до больницы должен был занять минут пятнадцать. В замкнутом пространстве реанимобиля запах альфы стал плотнее — сандал, мускус и что-то ещё, древесное, с горьковатым привкусом. Подавители Тэхёна, ослабленные стрессом и физическим напряжением, работали на последнем издыхании. Запах проникал в сознание, вызывая странное, давно забытое чувство. Что-то вроде... узнавания? Он тряхнул головой. Глупости. Просто стресс. Просто переутомление. Чонгук на носилках дышал всё так же поверхностно, но стабильно. Лицо его в тусклом свете реанимобиля казалось высеченным из мрамора: острые скулы, чёткая линия челюсти, длинные ресницы, слипшиеся от крови. Даже раненый и грязный, он был красив какой-то отстранённой, почти нечеловеческой красотой. Тэхён невольно засмотрелся. А потом веки Чонгука дрогнули. Он открыл глаза. Это длилось всего секунду, может, две. Сознание было лихорадочным, зрачки — расширенными, но взгляд вдруг сфокусировался. Прямо на Тэхёне. Тэхён замер. Глаза у Чонгука оказались тёмными, почти чёрными в полумраке, но в глубине их что-то тлело — раскалённое, напряжённое. Он смотрел прямо на Тэхёна. Тэхён, не думая, склонился ближе, проверяя реакцию зрачков, но замер на полпути. Чонгук смотрел на его лицо. На глаза. На родинку под левым глазом. Губы раненого едва шевельнулись, словно он хотел что-то сказать, но сил не хватило. Веки снова опустились, и сознание ушло так же внезапно, как появилось. — Доктор? — Парамедик обернулся. — Что-то не так? — Нет, — Тэхён выпрямился слишком резко, и грудь прострелило болью. — Всё в порядке. На пару секунд приходил в сознание. Реакция есть, это хороший знак. Парамедик кивнул и вернулся к своим приборам. А Тэхён остался сидеть, чувствуя, как колотится сердце — и вовсе не от пережитого стресса. Этот взгляд... Он видел многое за годы практики. Боль, страх, облегчение, благодарность. Но то, что мелькнуло в глазах этого незнакомого альфы, не было похоже ни на что из перечисленного. Больница встретила их суетой приёмного покоя. Чонгука сразу увезли в реанимацию — как Тэхён и предполагал, требовалась срочная консультация нейрохирурга. Самого Тэхёна усадили на кушетку в смотровой, и дежурный травматолог, пожилой мужчина-бета с усталыми глазами, быстро осмотрел его. — Вам повезло, молодой человек, — сказал он, разглядывая снимки. — Рёбра целы. Сильный ушиб грудной клетки, множественные резаные раны предплечий и кистей, несколько порезов на лице. Ничего, что требовало бы операции. Но больно будет недели две, это я вам гарантирую. — Я хирург, — ответил Тэхён. — Мне нужно, чтобы руки работали. — Будут работать. Швы я наложу аккуратно, шрамов почти не останется. Но вам нужен покой. Хотя бы сутки под наблюдением. Вы потеряли много крови, и у вас классическая посттравматическая реакция. Оставлю вас до завтра. Спорить не было сил. Тэхён кивнул. Ему выделили койку в общей палате на четверых, но соседей не оказалось. Палата пустовала, и Тэхён был этому рад: меньше запахов, меньше раздражителей. Медбрат обработал раны, наложил швы на самое глубокое рассечение на левом предплечье — шесть стежков, — и оставил его одного. Тэхён принял душ, смывая с себя кровь, пыль и пот, переоделся в больничную пижаму и рухнул на кровать. Тело ныло. Грудь болела при каждом вдохе. Но мысли были заняты другим. Он проверил телефон. Десятки пропущенных звонков от Чимина. Быстро набрал ответ. — Тэхён?! — голос друга был на грани истерики. — Ты живой?! Я чуть с ума не сошёл, в новостях сказали, поезд сошёл с рельсов, и... — Я в порядке, Чимин-а, — перебил Тэхён, чувствуя, как от родного голоса отпускает внутренний зажим. — Правда. Пара порезов, ушибы. Меня оставили на ночь в больнице Пусана, под наблюдение. — Я сейчас приеду! — Завтра. Я выпишусь завтра утром, и ты меня заберёшь. Договорились? Чимин помолчал, потом шумно выдохнул. — Договорились. — Всё, Чимин-а. Я устал. Завтра увидимся. Тэхён отключился и откинулся на подушку. Взгляд сам собой упал на свёрток, лежащий на тумбочке: его собственная футболка, которую медбрат сложил в пакет вместе с остальной одеждой. Футболка была испачкана кровью и уже ни на что не годилась, но Тэхён взял её в руки и зачем-то прижал к лицу. Пахло больницей. И ещё чем-то. Древесным. Мускусным. Запах альфы, которого он нёс на руках из завала. Он задержал дыхание, а потом медленно выдохнул. Где-то в животе скрутился тугой, горячий узел — не больной, но странный. Давно забытый. Его собственные подавители, оставшиеся где-то в вещах и ещё не принятые, уже почти перестали действовать. Организм напоминал о себе. О том, кто он такой. Он омега. И где-то в этой больнице, в палате реанимации, лежит альфа, который посмотрел на него так, словно хотел запомнить навсегда. Тэхён отложил футболку и закрыл глаза. Спать. Просто спать. Утро всё расставит по местам. Утро наступило серым и душным. За окном моросил дождь, размывая очертания соседних корпусов больницы. Тэхён проснулся от того, что принесли завтрак и попросили явиться на осмотр перед выпиской. Осмотр прошёл быстро. Травматолог остался доволен заживлением, сменил повязки, выдал рецепт на обезболивающее и мазь от шрамов. — Никаких физических нагрузок две недели, — наставлял он. — И избегайте стрессов. Ваш организм и так перенёс шок. — Я постараюсь, — пообещал Тэхён. Он уже переоделся в свою одежду — джинсы и чудом уцелевшую рубашку, — когда понял, что не может уйти. Не может просто так взять и покинуть больницу, не узнав, как там тот самый пациент. Чонгук. Это было профессиональное. Конечно, профессиональное. Врачебная этика и ответственность. Тэхён поднялся на этаж интенсивной терапии, нашёл пост и, придав голосу максимум уверенности, спросил: — Пациент Чон Чонгук, поступил вчера с крушения поезда. В каком он состоянии? Медбрат, молоденький парень с бейджиком «Кан Сыльги», сверился с записями. — Чон Чонгук... Да, переведён из реанимации сегодня ночью. Состояние стабильное, угрозы жизни нет. Сотрясение мозга тяжёлой степени, ушиб грудной клетки. Но в целом повезло. Вы родственник? — Я врач, который оказывал ему первую помощь на месте, — объяснил Тэхён. — Хотел бы узнать, можно ли его увидеть. — Посещения запрещены для чужих, но.. — кивнул медбрат. — Палата 312, дальше по коридору направо. Только недолго, ему нужен покой. Палата 312 оказалась одноместной — видимо, Чон Чонгук был не из рядовых пациентов. Тэхён тихо приоткрыл дверь и заглянул. Внутри было полутемно — шторы задёрнуты, горит только тусклый ночник над кроватью. Чонгук лежал на высоких подушках, голова его была перебинтована так, что бинты закрывали левый висок и часть лба. Лицо бледное, но уже не такое серое, как вчера. Тэхён замер на пороге, разглядывая спасённого. В тусклом свете черты Чонгука казались ещё более резкими, почти скульптурными. Даже в покое в нём чувствовалась сила — та самая альфа-энергия, которую не скроешь больничной пижамой и бинтами. Запах тоже был здесь. Сандал и мускус. Терпкий, глубокий, обволакивающий. Тэхён невольно втянул его, и где-то в груди снова затеплилось то странное чувство, которое он испытал вчера в реанимобиле. Он бесшумно подошёл ближе. — Поправляйся, — прошептал он, глядя на бледное лицо альфы. — Ты везучий, Чон Чонгук. Очень везучий. Он достал из кармана блокнот, который всегда носил с собой, вырвал листок и, поколебавшись мгновение, написал несколько слов. Не имя. Просто: «Поправляйся, спасённый. Твой врач». Сложил записку пополам, положил на тумбочку рядом с кроватью, придавив стаканом с водой. Ещё мгновение постоял, глядя на спящего, запоминая этот запах — густой, альфа-запах, который почему-то не вызывал отторжения, а, наоборот, казался... правильным. Потом развернулся и вышел. В коридоре Тэхён прислонился к стене, переводя дыхание. Сердце колотилось быстрее, чем следовало. Он списал это на посттравматический синдром и направился к выходу, где его уже ждал Чимин. Запах остался с ним. Въелся в память, застрял где-то в рецепторах, будоража то, что он так старательно подавлял все эти годы. Свою омежью природу. — ТэТэ! Чимин буквально повис у него на шее, едва Тэхён вышел за двери больницы. Маленький, юркий, с глазами, полными слёз, Пак Чимин был точь-в-точь таким, каким Тэхён его помнил — ни капли не изменился за два года. — Ты живой, — выдохнул Чимин, отстраняясь и оглядывая друга с ног до головы. — Боже, Тэ, у тебя швы на руке! И лицо... Эти шрамы останутся? — Всё в порядке, — Тэхён мягко высвободился и взял друга за плечи. — Я хирург, забыл? Шрамы — это профессиональная деформация. Чимин фыркнул, но улыбнулся — та самая улыбка-полумесяц, которая делала его глаза почти невидимыми. — Идём. У меня машина, я отвезу тебя домой ко мне. И не вздумай спорить — я взял отпуск на неделю, и ты мой персональный пациент. — Я не пациент, я... — Доктор, я знаю. Но сейчас ты — мой лучший друг, который пережил крушение поезда. Так что заткнись и садись в машину. Они поехали по мокрым от дождя улицам Пусана. Чимин болтал без умолку — о своей работе в центре, о том, как смотрел новости и чуть не поседел, о предстоящем отдыхе и планах на ближайшие дни. Тэхён слушал вполуха, прислонившись виском к прохладному стеклу, и ловил себя на том, что мысли снова и снова возвращаются туда — в палату 312. Он ничего не сказал Чимину о Чонгуке. Не смог бы объяснить — почему пошёл его проведать, почему оставил записку, почему до сих пор чувствовал на нёбе этот странный древесный вкус. — Эй, — Чимин вдруг замолчал и покосился на него. — У тебя подавители выходят из строя? — С чего ты взял? — Я чую твой запах. Сладкий. Мёд и что-то цветочное. Тэхён замер. Чёрт. За всеми этими событиями он совершенно забыл принять новую дозу. Подавитель, рассчитанный на трое суток, закончился. — Я приму, как только приедем, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Просто... вчера было не до этого. — Понимаю, — Чимин помолчал, но потом добавил осторожно: — Тэ, это нормально. Ты же омега. Иногда нужно давать организму отдых от химии. — Я хирург, — отрезал Тэхён. — Мне нельзя «давать отдых». Чимин вздохнул, но спорить не стал. Знал, что это бесполезно. Они подъехали к небольшому жилому комплексу на окраине Пусана — аккуратные белые корпуса, зелень, вид на море вдалеке. Квартира Чимина оказалась небольшой, но уютной: светлые стены, минимум мебели, панорамное окно в гостиной. — Ванная там, — махнул рукой Чимин. — Аптечка в шкафчике. Я пока приготовлю завтрак. Настоящий, не больничный. Тэхён ушёл в ванную, закрыл дверь и, наконец, посмотрел на себя в зеркало. Выглядел он неважно. Бледный, с синевой под глазами, на скуле красовался длинный порез, уже начавший затягиваться. Швы на предплечье под повязкой давали о себе знать тупой ноющей болью. Но самым заметным был не шрам, а лёгкий румянец на щеках и блеск в глазах. Подавители выходили из строя. Он порылся в своей дорожной сумке, нашёл запасной пластырь, сорвал упаковку и прилепил его на внутреннюю сторону локтя. Микроиглы впились в кожу, распространяя химический коктейль, который должен был подавить омежьи гормоны на следующие трое суток. Через несколько минут запах исчез. Тэхён выдохнул. Вот так. Всё под контролем. Но где-то глубоко внутри, на уровне рефлексов и инстинктов, осталось эхо другого запаха. Сандал. Мускус. И тёмные глаза, смотрящие прямо в душу. Чонгук пришёл в себя после полудня. Сознание возвращалось медленно, толчками. Сначала — боль. Тяжёлая, пульсирующая, в левом виске. Потом — свет, слишком яркий, пробивающийся даже сквозь закрытые веки. Потом — звуки. Приглушённые голоса, шаги, писк мониторов где-то рядом. Он открыл глаза. Белый потолок, стены. Больничная палата. У окна, спиной к нему, стоял человек и что-то набирал в телефоне — худощавая фигура, светлые волосы, яркая одежда. — Хосок, — прохрипел Чонгук. Чон Хосок, его личный помощник и друг вот уже пять лет, резко обернулся. Лицо его, обычно жизнерадостное и сияющее, сейчас было бледным и осунувшимся. — Чонгук! — он в два шага оказался рядом с кроватью. — Ты очнулся! Слава богу, я чуть с ума не сошёл... — Вода. Хосок поднёс к его губам стакан с трубочкой. Чонгук сделал несколько жадных глотков, и горло немного отпустило. — Сколько я был без сознания? — Почти сутки. Сотрясение мозга тяжёлой степени. И ещё ушиб грудины, но рёбра целы. Врачи сказали, что ты родился в рубашке. Чонгук прикрыл глаза, пытаясь собрать разрозненные обрывки воспоминаний. Поезд. Удар. Темнота. А потом... Глаза. Янтарные, с тёплым, почти золотистым отливом. И маленькая родинка под левым глазом. Лицо, склонившееся над ним в тусклом свете реанимобиля. Запах — слабый, почти неуловимый, но отчётливо сладкий. Мёд. Цветы. Омега. — Хосок, — Чонгук снова открыл глаза и повернул голову, игнорируя боль. — Тот парень, который меня вытащил. Где он? — Какой парень? — Хосок нахмурился. — Я никого не видел. Мне позвонили с твоего телефона и сказали, что ты ранен. Я примчался в больницу, но тебя уже увезли в реанимацию. Чонгук нахмурился. Память услужливо подкидывала ещё один фрагмент: голос. Спокойный, собранный, с хрипотцой. Голос, который давал советы парамедикам. Голос, который шептал: «Держись». — Он должен быть где-то здесь, — сказал Чонгук. — Молодой парень. Глаза... глаза цвета виски. Понимаешь? И родинка под глазом. Хосок покачал головой. — Я не видел никого с таким описанием. — Он меня вытащил. Я помню. Я видел его. И пахло от него... — Чонгук замолчал, потому что не мог подобрать слов. Запах того парня был едва уловимым — словно его пытались заглушить, стереть, — но он всё равно пробивался. Мёд и что-то цветочное. И этот запах почему-то казался важным. — Значит, это был он, — сказал Хосок. — Тот, кто ответил на звонок. Я говорил с ним по телефону. Голос был уставший, но спокойный. Сказал, что ты ранен, и чтобы вызывали скорую. — Ты спросил, как его зовут? Хосок опустил глаза. — Нет. Я... я запаниковал. А потом он отключился. Чонгук сжал зубы, и боль в виске отозвалась новой вспышкой. — Его нужно найти. — Зачем? — Хосок поднял брови. — Он меня спас. — Ну, хорошо, найдём, скажем спасибо... — Нет, — Чонгук покачал головой и снова поморщился. — Ты не понимаешь, Хосок. Я должен его найти. Не просто сказать спасибо. Я должен... — он осёкся, потому что сам не знал, что должен. Найти. Увидеть снова. Понять, почему этот запах застрял в памяти, почему эти глаза до сих пор стояли перед внутренним взором, почему альфа внутри него сейчас рычал, требуя не отпускать, искать, догнать. Он перевёл взгляд на тумбочку, где стоял стакан с водой, и заметил сложенный листок бумаги. — Это что? Хосок проследил за его взглядом. — Не знаю. Наверное, медбрат оставил. — Прочитай. Хосок развернул записку, вглядываясь в неровный почерк: «Поправляйся, спасённый. Твой врач». И больше ничего. Ни имени, ни номера телефона, ни палаты. Только эти несколько слов и лёгкий, почти выветрившийся запах. Чонгук поднёс бумагу к лицу и вдохнул. Мёд и что-то ещё цветочное. Совсем слабый, почти неразличимый на фоне больничного антисептика, но — да. Тот самый запах. — Он приходил, — сказал Чонгук. — Приходил, пока я спал. Хосок забрал у него записку, тоже вдохнул и пожал плечами. — Омега. Запах подавлен, но это точно омега. — Подавлен? — Ну да. Подавители. Сейчас многие так делают, особенно в больших городах. Но этот явно на грани — запах почти исчез, но шлейф остался. Чонгук сжал записку в кулаке. — Найди его. — Что, прямо сейчас? — Да, прямо сейчас. Подними записи с камер наблюдения в больнице. Узнай, кто приходил в эту палату сегодня утром. У тебя есть связи. — Вообще-то, ты тут главный по связям, — напомнил Хосок, но тут же добавил: — Хорошо, я попробую. Но, Чонгук, зачем это тебе? Чонгук не ответил. Он смотрел на скомканную записку в своей руке и чувствовал, как где-то в груди разрастается странное, незнакомое чувство. Смесь благодарности, любопытства и ещё чего-то, что он не мог — или не хотел — называть. Альфа внутри него уже принял решение. — Я должен его найти, — повторил он, теперь уже твёрже. — Чего бы это ни стоило. Хосок вздохнул и достал телефон. А на другом конце города, в маленькой квартире с видом на море, Ким Тэхён сидел на подоконнике, обхватив колени руками, и смотрел, как дождь рисует дорожки на стекле. Чимин гремел посудой на кухне, напевая что-то себе под нос. Подавители работали. Запаха не было. Боль в груди утихла до терпимого уровня. Всё было под контролем. Тэхён закрыл глаза и прижался лбом к холодному стеклу. Дождь барабанил по карнизу, но в ушах стоял другой ритм — размеренный, как пульс под его пальцами там, в искорёженном вагоне. «Как теперь забыть эти чёрные глаза и запах?» Сандал и мускус, въевшиеся в самую глубь лёгких, и тёмный взгляд, который прошил его насквозь в полумраке реанимобиля. Это не лечилось ни подавителями, ни усталостью, ни многолетней привычкой всё запирать внутри. Всю свою жизнь его учили запоминать: симптомы, протоколы, лица пациентов, которые надо было спасти. Но забывать — этому никто не учил. Ерунда. Это просто реакция организма на стресс. Выброс кортизола, адреналина, смещение гормонального фона на фоне истощения подавителей. Всё объяснимо. Всё имеет клиническую картину. Но почему тогда этот запах до сих пор сидит в ноздрях, а сердце бьётся в чужом ритме — там, в вагоне, под пальцами, на сонной артерии? Тэхён ничего не знал об этом альфе, и альфа ничего не знал о нём. Они разминулись в больничном коридоре, как расходятся в море два случайных судна. Так и должно было остаться. Но он запомнил.