Не Вампирская Сага

Каменные своды, покрытые слизью веков, дрожали от криков и лязга цепей. Мрак душил, выгрызал свет из глаз, оставляя лишь эхо боли. В глубинах владений дроу, где рабы не видели неба, Слааш стояла у края ямы, где ждали смерти. Её двуручный меч лежал у стены, а она склонилась над юной гоблиншей, чьи глаза — огромные, цвета изумруда — молили о жизни. Девочка, едва ли старше пятнадцати зим, сжимала обломок кости, как оружие, а её грудь хрипела от пробитого бока. Слааш двигала руками с мягкостью, которой не ждешь от голиафа. Нить вонзалась в плоть, и рана затягивалась, оставляя шрам, кривой, как насмешка судьбы. — Держись, мелочь, — буркнула Слааш, вытирая ладони о рваную тунику, серую, как пепел надежды. — Хотя зачем? Завтра тебя скормят теням. Гоблинша прохрипела, цепляясь за жизнь, и Слааш фыркнула, качнув рыжими волосами, затянутыми в хвост. Красная полоса на её лице — от лба до щеки — поймала отблеск факела, а татуировка креста на плече мигнула, напоминая: она медик, даже в этом проклятом месте. — Ты зачем вообще сюда полезла, а? — пробормотала Слааш, глядя на гоблиншу. — Дроу тебя не для игр сюда притащили. — Она вспомнила, как девочка пыталась украсть еду у надзирателей, как те хохотали, вгоняя клинок ей в бок. Слааш тогда вырвала её из их лап, но за это получила плетью по спине. — Дура, как я. Гоблинша слабо сжала ее палец, и Слааш отвернулась, стиснув зубы. “Не привязывайся. Здесь всё умирает”. Рев разорвал тишину — низкий, звериный, от которого треснул бы камень. Мувак ворвался в яму, его серая шерсть блестела от пота и крови, четыре рога торчали, как шипы короны, а глаза пылали гневом. Воздух вокруг дрожал. — Слааш, — прорычал он, голос ломался, как треснувший хребет. — Они близко. Надзиратели. С гончими. Время вышло. Она подняла взгляд, прищурившись. Ее суровое лицо осветила тень улыбки. — Не ори, рогатый. Я тут душу в стежки вкладываю, а ты похороны торопишь. Дай выдохнуть. — Нет времени! — он шагнул, пол раскололся под копытами. — Восстание началось. Мои люди уже на подходе. Или идём, или сгинем. Слааш вздохнула, подхватив меч с ленцой, будто это была соломинка. Перекинула его через плечо, металл звякнул о кость. — Вечно ты такой… громкий, — протянула она, сарказм сочился, как яд. — Помнишь, как я зашила тебе бок, когда ты полез на троих дроу? — Она хмыкнула. — Ты тогда тоже орал "время вышло". А я всё равно спасла твою рогатую задницу. Он фыркнул, но в его взгляде мелькнула искра — тень доверия. “Ты единственная, кто совсем не боится этих рогов”, — подумал он, но не сказал. Они держались друг за друга, как два обрыва над пропастью. — Веди, — бросила она, бросив последний взгляд на гоблиншу. — Но если я сдохну из-за твоей спешки, зашью тебе глотку в инферно. Навек. Тоннель загудел — топот, лай, шипение кнутов. Надзиратели дроу в чёрных латах, с паучьими узорами, гнали теневых гончих — тварей с глазами-углями и клыками. Их группа уже разошлась с другими рабами во время вылазки — надзиратели разделили их, чтобы подавить бунт, но Мувак и его люди вырезали своих конвоиров, начав прорыв. Теперь они сражались в одиночку, пробиваясь к люку наверх из подземелья — последней клетке перед светом. Слааш и Мувак рванули вперёд, плечом к плечу. Проходы, узкие и пропитанные кровью, кишели врагами. Остальные рабы бежали, крича, или падали под копьями. Мувак не смотрел на павших, его разум шептал: За жену. За дочь. За всех. — Слева! — крикнула Слааш, метнув ножик в тень с арбалетом. Дроу рухнул, хрипя, фиолетовые искры осветили ее ухмылку. — Справа! — рявкнул Мувак, разрубая гончую. Тварь рассыпалась в дым, а он рвался дальше, не оглядываясь. Они прорывались к подъемнику. Мувак видел его, как маяк в этом аду, но путь преградил надзиратель в алом плаще, с хлыстом, что шипел ядом. Мувак замер. Этот взгляд — тот, кто отнял его жену, кто держал его дочь. Грудь вспыхнула, магия рванулась в гневе. — Ты… — выдохнул он, и мир сузился до этого лица. Хлыст взлетел, но Мувак обрушил глефу, как гром, разрубая и хлыст и дроу надвое. Кровь хлынула, чёрная, липкая, а хлыст упал, шипя. — Мувак, к подъемнику! — крикнула Слааш, держа рычаг. Она стояла, перекинув раненую полуэльфийку раба через плечо, её голос дрожал от напряжения. — Шевелись! Он обернулся. Тела лежали ковром — дроу и товарищи в перемешку. Кольцо врагов сжималось, копья сверкали. Он увидел её — гоблиншу, что ползла к нему, ее глаза молили. Ту самую, что спасла Слааш. Копье вонзилось ей в спину, и она ахнула, рухнув в пыль. Мувак замер. Эти глаза — как у его дочери, что он не спас. “Не снова”, — подумал он, и гнев сменился решимостью. — Нет! — рявкнул он, бросаясь к ней. Он подхватил её, лёгкую, как перо, и рванулся к подъемнику, раскидав вокруг дроу своим массивным телом. Но дроу все пребывали и окружали их, копья летели тучей. Подъёмник заскрипел, уходя вверх, а он был слишком далеко. Эльфийка, цепляясь за рычаг, тянула его, хрипя от боли. — Мувак! — крикнула Слааш, её голос сорвался. Она прыгнула вниз, к нему. Её меч обрушился на дроу, как буря, отбрасывая их. — Держи мелочь, идиот! Он сжал гоблиншу, кровь текла по его лапам. Слааш рванула к канату подъёмника, что уже уходил вверх. Копье вонзилось ей в бедро, и она зашипела, но не упала. Одним движением она обрубила мечом канат, удерживающий противовес, и платформа замедлилась, зависнув на миг. — Лезь! — рявкнула она, подсаживая его. Её сила швырнула его на канат. Он вцепился когтями, гоблинша висела на нём, хрипя. Подъёмник качнулся, копья летели, одно пробило плечо Слааш, и она пошатнулась. — Слааш! — прорычал он, глядя вниз. Она стояла, окруженная дроу. Фиолетовые вспышки осветили ее лицо — ухмылку, яростную, живую. — Живи, рогатый, — выдохнула она, — Я выберусь, не мычи! Дроу сомкнулись вокруг нее, копья сверкнули, и тьма поглотила ее фигуру. Подъёмник рванулся вверх — эльфийка, цепляясь за рычаг, тянула его, пока жизненные силы не покинули ее. Свет ударил в глаза — резкий, чужой. Мувак рухнул на землю, сжимая гоблиншу. Ее глаза, огромные, как у дочери, потухли, дыхание замерло. Он зарычал, вглядываясь в тьму шахты. Слааш исчезла — жива ли, мертва ли, он не знал. Ветер пах свободой, но в груди была дыра — он потерял её, как и всех. Он обернулся, но вокруг была лишь пустота. В порыве ярости он не заметил, как остался один. Лишь трава, мокрая от росы, и свет, что резал глаза, напоминали: он выбрался. Он сжал глефу, кровь капала с лезвия в землю. — Я найду тебя, — прошептал он, и голос его треснул, как камень под молотом. — Или отомщу за тебя.