"Вишневая косточка"

Энола сидела в кабинете Лестрейда, закутанная в плед, который кто-то принес, и пыталась убедить себя, что головокружение — это просто от потери крови, а не от того, что мир вокруг сошел с ума. Плечо ныло тупой, пульсирующей болью, несмотря на тугую повязку, которую Ватсон наложил с мастерством полевого хирурга. Шерлок вошел без стука, как всегда. Окинул ее взглядом, в котором смешались облегчение, усталость и что-то еще, чему Энола не могла подобрать названия. — Как ты? — спросил коротко. — Жива. — Это я вижу. — Он сел напротив, достал трубку, набил табаком. — Лестрейд сказал, что может задержать тебя для дачи показаний. — Я готова. — Ты не готова. — Он прикурил, выпустил струю дыма. — Ты еле держишься на ногах. И у тебя сотрясение, судя по зрачкам. — Откуда ты знаешь про зрачки? — Я Шерлок Холмс. — Он произнес это так, будто это объясняло всё. — И я забираю тебя домой. Показания подождут. — Шерлок, я не могу... — Можешь. — Он встал, подошел к ней, протянул руку. — Вставай. Ватсон ждет в экипаже. Энола хотела возразить, но сил на спор не осталось. Она взяла его руку, поднялась, покачнулась. Шерлок подхватил ее, не давая упасть, и в этом жесте было столько братской заботы, что у Энолы защипало в глазах. — Спасибо, — прошептала она. — Молчи, — буркнул он. — Идем. Экипаж тронулся, увозя их от Скотленд-Ярда, от театра, от всего, что случилось этой ночью. Энола сидела, привалившись к плечу брата, и смотрела в окно на проплывающие улицы. Лондон просыпался, начинал свой обычный день, не зная, что всего несколько часов назад был на волосок от катастрофы. — Шерлок, — позвала она тихо. — М? — Тот человек. Который напал на меня в театре. Ты сказал, что он — убийца, юный и пылкий. Кто он был? Шерлок помолчал, глядя прямо перед собой. — Студент. Двадцать лет. Сын рабочего с завода, который закрыли по решению парламента. Отец спился и умер, мать сошла с ума. Он считал, что виновата корона. — И поэтому убивал? — Поэтому стал удобным инструментом. Алая Дама нашла его, дала цель, дала смысл. Такие, как он, — расходный материал в больших играх. — Я убила его, — прошептала Энола, и впервые эта мысль пришла к ней осознанно. — Я задушила его. — Ты защищала свою жизнь. — Я убила человека, Шерлок. — Голос ее дрогнул. — Я смотрела ему в глаза, когда он умирал. Он повернулся к ней, взял за подбородок, заставил смотреть в глаза. — Слушай меня. Если бы ты не убила его, он убил бы тебя. А потом, возможно, добрался бы до королевской ложи. Сколько бы человек погибло тогда? Десятки? Сотни? — Он отпустил ее, откинулся на спинку сиденья. — Ты сделала то, что должна была. Это не делает тебя убийцей. Это делает тебя человеком, который спас множество жизней. — Тогда почему мне так... тошно? — Потому что ты человек. — Он вздохнул. — Если бы тебе было все равно, ты была бы монстром. А ты не монстр, Энола. Ты моя сестра. Она промолчала, уткнувшись носом в его плечо. Экипаж катил по Бейкер-стрит, останавливаясь у знакомого дома. Ватсон встретил их в дверях, помог подняться по лестнице, усадил в кресло в гостиной. Миссис Хадсон уже хлопотала с чаем и бутербродами, и от этого домашнего тепла у Энолы защипало в глазах уже всерьез. — Пейте, мисс Энола, — приговаривала добрая женщина. — Пейте, милая. Чай с малиной лучше всяких лекарств. Энола пила, слушала, как Шерлок и Ватсон вполголоса обсуждают детали прошедшей ночи, и чувствовала, как напряжение понемногу отпускает. Тело наливалось свинцовой тяжестью, веки слипались, мысли путались. — В постель, — скомандовал Ватсон, заметив ее состояние. — Немедленно. Спать не меньше шести часов. — Я не хочу... — Неважно, чего вы хотите. — Он поднял ее из кресла. — Идёмте, я провожу. Она позволила уложить себя в постель в комнате для гостей, позволила укрыть одеялом, позволила погладить по голове, как маленькую. И провалилась в сон — тяжелый, без сновидений, полный черноты. Проснулась от того, что в комнате было темно. За окном — вечер или уже ночь? Она села, прислушалась к себе. Голова почти не кружилась, плечо ныло, но терпимо. Жива. Она встала, накинула халат, который кто-то заботливо оставил на стуле, и вышла в коридор. Из гостиной доносились голоса — Шерлок и Ватсон о чем-то спорили. — ...нельзя ее оставлять одну, — говорил Ватсон. — Ты видел ее глаза? Она в шоке. — Она Холмс, — отвечал Шерлок. — Мы не впадаем в шок. — Она ребенок, Шерлок. Твой ребенок, между прочим, твоя сестра. И то, что она пережила за последние дни... — Я знаю, что она пережила. — Голос брата звучал глухо. — И я знаю, что сделаю всё, чтобы она больше никогда не попадала в такие переделки. — Ты не сможешь ее контролировать. Она не дастся. — Тогда буду рядом. Всегда. Энола толкнула дверь и вошла. Оба замолчали, глядя на нее. — Я не ребенок, — сказала она твердо. — И не надо говорить обо мне так, будто меня здесь нет. — Энола... — начал Ватсон. — Нет, доктор Ватсон. Я понимаю, вы хотите как лучше. Но я имею право знать, что вы обо мне говорите. Шерлок поднялся, подошел к ней. Взял за плечи — осторожно, стараясь не задеть раненое. — Ты права, — сказал он неожиданно мягко. — Ты не ребенок. Ты — Холмс. И ты доказала это сегодня ночью. — Он помолчал. — Но, пожалуйста, дай нам просто... побыть рядом. Мы волновались. Энола хотела ответить что-то колкое, но вдруг поняла, что глаза у брата красные. Не от недосыпа — от слез, которые он сдерживал. — Ладно, — выдохнула она. — Ладно. Она позволила усадить себя в кресло, позволила налить чаю, позволила заботиться о себе. Но внутри уже зрело беспокойство. Тьюксберри. Он не знает, что с ней. Он, наверное, с ума сходит от неизвестности. — Мне нужно послать весточку Тьюксберри, — сказала она. — Уже, — ответил Ватсон. — Я отправил записку днем. Написал, что вы живы и в безопасности, но нуждаетесь в отдыхе. — Спасибо. — Не за что. Они сидели втроем, пили чай, молчали. И в этом молчании было что-то уютное, почти семейное. Энола почти расслабилась, почти поверила, что всё действительно закончилось. А потом Шерлок сказал то, что сказал. — Тебе нужно уехать из Лондона. — Что? — Она выпрямилась в кресле. — С чего вдруг? — С того, что тебя будут искать. Граф Коркский арестован, но у него остались люди. Люди, которые знают, что ты была на корабле, что ты убила его человека в театре, что ты — причина провала. Они захотят отомстить. — Я не боюсь. — А зря. — Шерлок подался вперед. — Энола, это не шутки. Эти люди не остановятся. Они будут ждать годами, если понадобится, но отомстят. Я не могу рисковать тобой. — И куда ты предлагаешь мне уехать? В Фернделл-Холл? — Да. Хотя бы на время. Пока мы не разберемся с остатками организации. — Нет. — Энола... — Я сказала нет. — Она встала, чувствуя, как внутри закипает злость. — Я не буду прятаться. Я не трусиха. И я не позволю каким-то бандитам решать, где мне жить. — Это не трусость, это здравый смысл! — Это страх! Твой страх, Шерлок! Ты боишься за меня и пытаешься запереть в клетке, как ту птичку, о которой мать рассказывала! — При чем тут птичка?! — При том, что ты такой же, как все! Думаешь, что знаешь, как лучше, и не слушаешь меня! Ватсон поднялся, пытаясь вмешаться: — Мисс Энола, мистер Холмс, давайте успокоимся... — Не лезьте, доктор Ватсон! — рявкнула Энола. — Это между нами! — Прекрати, — Шерлок тоже встал. — Прекрати истерику. Я пытаюсь спасти твою жизнь! — А я не просила тебя спасать! Я вообще ни о чем тебя не просила! Я сама справлялась, пока ты сидел на своей Бейкер-стрит и делал вид, что тебе всё равно! — Если бы мне было всё равно, я бы не вытаскивал тебя из этого проклятого театра! — Ты опоздал бы, если бы я не пошла туда! Если бы я сидела здесь, как ты приказал, никто бы не знал про подвал, и королева была бы мертва! Они стояли друг напротив друга, тяжело дыша, и воздух между ними, казалось, потрескивал от напряжения. Ватсон смотрел на них с отчаянием человека, который понимает, что вмешиваться бесполезно. — Ты не понимаешь, — сказал Шерлок тише, но не менее жестко. — Ты слишком молода, чтобы понимать. — Не смей говорить мне про возраст! — Энола чувствовала, как слезы подступают к глазам, но сдерживала их из последних сил. — Я столько же сделала, сколько и ты! Я рисковала, я боролась, я убила человека, черт возьми! А ты обращаешься со мной как с маленькой девочкой, которую нужно спрятать в шкаф от страшных дядек! — Потому что ты моя сестра! — И что? Мать не прятала меня! Она учила меня бороться! — Мать... — Шерлок скривился, будто от боли. — Мать сделала из тебя то, что ты есть. И я благодарен ей за это. Но она не видела, как ты лежишь в луже крови с пулей в плече! Она не держала тебя за руку, когда ты теряла сознание! А я видел. И я больше никогда не хочу этого видеть! Энола замерла. В его голосе было столько боли, столько неподдельного ужаса, что злость разом схлынула, оставив после себя пустоту. — Шерлок... — начала она. — Нет. — Он отвернулся, подошел к окну. — Ты не понимаешь. И, надеюсь, никогда не поймешь, каково это — смотреть, как умирает твоя кровь. — Я не умирала. — А могла. — Он обернулся, и Энола увидела его лицо — бледное, с темными кругами под глазами, с неестественно спокойным выражением. — Могла. И я бы не простил себе этого никогда. Тишина повисла в комнате, густая, тяжелая, как тот туман над Темзой. Ватсон кашлянул, но промолчал. — Я никуда не уеду, — сказала Энола наконец. — Но я обещаю быть осторожнее. Если тебе этого мало — прости. Шерлок долго смотрел на нее. Потом кивнул — один раз, коротко. — Хорошо. Оставайся. Но ночевать будешь здесь. Пока всё не успокоится. — А моя квартира? — Эдит присмотрит. Я договорюсь. — Шерлок... — Это не обсуждается. — Он подошел к ней, положил руки на плечи. — Ты остаешься здесь. Или я лично отправляю тебя к Майкрофту. Выбирай. Энола хотела возразить. Хотела сказать, что он не имеет права, что она взрослая, что сама решает, где жить. Но в глазах его было столько усталости и столько мольбы, что она сдалась. — Ладно, — выдохнула она. — Ладно. На неделю. — На месяц. — Шерлок! — Две недели. И это мое последнее слово. Она вздохнула, покачала головой, но спорить больше не стала. Ватсон облегченно выдохнул и разлил остатки чая по чашкам. — За компромисс, — провозгласил он. — И за то, чтобы в этом доме было поменьше ссор. — Аминь, — буркнул Шерлок, но в глазах его мелькнуло что-то похожее на улыбку. Энола взяла чашку, отпила глоток. Чай остыл и горчил, но это было неважно. Важно было то, что они — вместе. Пусть поссорились, пусть наговорили друг другу лишнего, но вместе. И это стоило всех разногласий. — Прости, — сказала она тихо, глядя в чашку. — Я не хотела... — Знаю. — Шерлок сел рядом. — Я тоже не хотел. Просто... я правда испугался. Сильнее, чем когда-либо. — Ты? Шерлок Холмс? Испугался? — Для сестры — да. — Он взял ее руку, сжал осторожно. — Не делай так больше. Пожалуйста. — Постараюсь. — Она улыбнулась. — Но обещать не могу. Он вздохнул, покачал головой, но улыбнулся в ответ. И в этой улыбке было всё — и братская любовь, и гордость, и принятие того, что его сестра никогда не будет удобной и послушной. За окном опускалась ночь. Лондон готовился ко сну, не зная, что этой ночью в маленькой гостиной на Бейкер-стрит двое Холмсов наконец поняли друг друга.

Энола

Я сижу в своей комнате, прикуриваю — впервые за несколько дней — и думаю о том, что случилось. Шерлок прав: я могла погибнуть. И если бы не он, если бы не Ватсон, если бы не моё собственное безумное упрямство, меня бы уже не было. Странное чувство — осознавать, что ты смертна. Что одна неверная секунда, один неверный шаг — и всё. Раньше я как-то не задумывалась об этом всерьёз. А теперь думаю. И ещё думаю о том, что самое страшное в этой истории — не пуля в плече и не убийство того человека. Самое страшное — это чувство, что я одна. Что никто не понимает, почему я не могу просто сидеть дома и вязать, как приличная девушка. Почему меня тянет в опасность, почему я готова рисковать жизнью ради незнакомых людей. Шерлок понимает. Ватсон — пытается. Тьюксберри... с ним сложнее. Он принимает меня такой, какая я есть, но я вижу страх в его глазах, когда речь заходит о моих расследованиях. И этот страх меня пугает. Потому что я не хочу его терять. Но и себя терять не хочу.