"Вишневая косточка"

Энола

Конец июля встретил Лондон удушливой жарой, какой я не припомню за все свои (уже) семнадцать лет. Воздух стоял плотный, тяжёлый, пропитанный запахами разогретой мостовой и речной воды, которая начинала цвести зеленоватой ряской у берегов. Даже по утрам, когда обычно дышится легче, приходилось бороться с ощущением, что на грудь положили тяжёлый камень. Я сидела на подоконнике в своей квартире — той самой, на Лэмбет-роуд, куда наконец разрешил вернуться Шерлок после двух недель вынужденного плена на Бейкер-стрит. Моя трубка лежала рядом, но курить не хотелось. В последнее время вообще много чего не хотелось. За прошедшие после театра недели я взялась за несколько новых дел. Мелких, как любил говорить Шерлок, но мне они были нужны — чтобы доказать себе, что я всё ещё могу. Что та ночь не сломала меня, не превратила в дрожащую тряпку, боящуюся собственной тени. И дела шли хорошо. Я нашла пропавшего кота для пожилой леди с верхнего этажа (забрался в подвал соседнего дома и не мог выбраться). Распутала историю с украденными часами у лавочника (прикарманил собственный подмастерье, спрятал в сундуке под кроватью). Даже помогла Эдит разобраться с письмами от тайного поклонника, который оказался женатым банковским клерком с тремя детьми. Всё было хорошо. Всё было обычно. Всё было... неправильно. Потому что с каждым днём я чувствовала себя всё хуже. Сначала я списывала это на последствия того самого ночного купания в Темзе. Мало ли, простуда какая привязалась, хотя Ватсон уверял, что я здорова. Потом — на переутомление после расследования. Шерлок всегда говорил, что я не умею отдыхать, и в этом он был прав. Потом — на жару, на духоту, да на что угодно! А очевидное было: со мной что-то не так. Утро начиналось одинаково. Я открывала глаза, делала глубокий вдох, чтобы встать, и... меня выворачивало наизнанку. Без всякой причины, без съеденного накануне несвежего мяса или выпитого лишнего чая. Просто подкатывала тошнота, такая сильная, что приходилось бежать к тазу, хватаясь за стены. Я говорила себе: это нервы. После всего, что случилось, у кого угодно нервы сдадут. Пройдёт. Не проходило. Слабость наваливалась к середине дня, даже если я почти ничего не делала. Руки становились ватными, ноги подкашивались, и единственным желанием было лечь и не двигаться. Я ложилась — на час, на два, а просыпалась разбитой ещё больше. Головокружения случались внезапно, в самые неподходящие моменты. На улице, при переходе дороги. В лавке, когда протягивала монеты продавцу. Даже сидя за столом с трубкой в руках — вдруг всё плыло перед глазами, и приходилось хвататься за край, чтобы не упасть. Я не падала. Пока. Но обмороки были всё ближе, я чувствовала их приближение по тому, как темнело в глазах, как звон в ушах нарастал до оглушительного. И ничего не помогало. Ни отдых, который я себе устраивала насильно. Ни еда, которую заставляла себя есть, когда тошнота отступала. Ни прогулки на свежем воздухе, которые раньше всегда приводили мысли в порядок. Что-то было не так. И с каждым днём страх внутри становился всё сильнее. — Ты плохо выглядишь, — заметил Тьюксберри, когда мы встретились в парке в очередной наш выходной. Он смотрел на меня с тревогой, и я видела, как он пытается не показать эту тревогу слишком явно. — Опять не спала? Опять работала ночью? — Спала, — соврала я. — Просто жара. — Жара на всех действует, но не так. — Он взял меня за руку, и я почувствовала, какая холодная у меня ладонь по сравнению с его тёплой. — Энола, что происходит? Ты худеешь на глазах, под глазами тени... Ты больна? — Нет. — Я отдёрнула руку, испугавшись, что он почувствует мою слабость. — Просто устала. Расследование одно сложное... — Ты говорила, что все расследования закончены. — Новое началось. — Я отвернулась, глядя на пруд, где плавали утки. — Ничего серьёзного, просто... много мелочей. Он молчал. Я чувствовала его взгляд, тяжёлый, обеспокоенный, и это было невыносимо. Потому что я не могла сказать ему правду. Не могла признаться даже себе, что происходит что-то, чему я не нахожу объяснения. — Если тебе нужна помощь... — начал он. — Не нужна. — Я резко повернулась к нему, заставив себя улыбнуться. — Правда, всё хорошо. Просто жара. Вот увидишь, через неделю всё пройдёт. Он не поверил. Я видела это по глазам. Но спорить не стал, только кивнул и предложил прогуляться до кондитерской, где подавали мороженое — единственное, что сейчас можно было есть без отвращения. Мороженое оказалось вкусным. Холодное, сладкое, оно на минуту заглушило тошноту, и я даже позволила себе поверить, что действительно всё пройдёт. Не прошло. Ночью меня разбудил собственный крик. Кошмар — тот самый, из театра, где нож убийцы входит мне в грудь, а Шерлок опаздывает на секунду, и я умираю в луже собственной крови. Я села в кровати, дрожа, обливаясь потом, и едва успела добежать до таза. Когда приступ закончился, я сидела на полу, прислонившись спиной к стене, и пыталась унять дрожь. В голове стучало, в глазах темнело, и вдруг, в этой темноте, мелькнула мысль — страшная, невозможная, которую я гнала от себя уже две недели. Последний раз, когда у меня было... когда мы с Тьюксберри... Я начала считать. Июнь — бал, потом ночь у него. И ещё несколько раз после. Начало июля — театр, взрывчатка, убийца. И после — ночь с букетом, когда он сделал предложение. Конец июля. Почти два месяца. Два месяца. Я зажала рот рукой, чтобы не закричать. Этого не может быть. Не может. Я же ничего не знаю об этом, мать никогда не рассказывала, в книгах об этом пишут как-то иначе, не так, не со мной... Но тело — тело знало. Тошнота по утрам. Слабость. Головокружения. Перемены, которые я замечала, но отказывалась замечать. Грудь стала тяжелее, хотя я думала — просто поправилась. Талия... когда я последний раз мерила талию? Корсет затягивался туже, но я думала — похудела. — Господи, — прошептала я в пустоту комнаты. — Господи, нет. Я просидела на полу до рассвета. Перебирала в памяти каждую встречу с Тьюксберри, каждую ночь, каждый момент, когда мы были близки. И понимала, что всегда он... Я не знала, что нельзя. Он, видимо, тоже не думал об этом, или думал, что всё обойдётся, или просто надеялся на лучшее. Утром я подошла к зеркалу и долго смотрела на себя. Бледная, с тёмными кругами, с ввалившимися щеками. Я отвернулась от зеркала и заставила себя не думать. Это не точно. Это может быть что угодно — болезнь, отравление, нервы. Надо подождать, понаблюдать, убедиться. А потом решать. Но решение откладывалось само собой. Дни шли, симптомы не проходили, а становились только сильнее. Я почти ничего не ела — тошнота возвращалась от любого запаха. Даже любимая трубка перестала приносить удовольствие — табак теперь казался отвратительным, и я курила через силу, только чтобы сохранить видимость нормальности. Шерлок заезжал раз в пару дней, смотрел на меня с подозрением, задавал вопросы, на которые я отвечала односложно и уклончиво. Ватсон однажды попытался измерить пульс, но я отдёрнула руку, сославшись на занятость. Тьюксберри я избегала. Писала короткие записки: «занята делом», «неважно себя чувствую», «скоро увидимся». Он отвечал тревожными письмами, присылал цветы, которые я ставила в вазу и смотрела на них часами, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. Я люблю его. Люблю так сильно, что это физически больно. И именно поэтому не могу сказать ему правду. Прошла ещё неделя. Я почти перестала выходить из дома, ссылаясь на жару и усталость. Эдит приносила еду, которую я отправляла в рот через силу, чтобы она не волновалась. А по ночам я лежала без сна и смотрела в потолок, чувствуя, как внутри растёт что-то — не только страх, но и оно, то, чему я не смела дать имени. Однажды, когда тошнота особенно мучила, а голова кружилась так, что стены ходили ходуном, я подошла к окну, распахнула его и глубоко вдохнула. Воздух, даже лондонский, немного прояснил мысли. И тогда я приняла решение. Я не могу справиться одна. Я ничего не знаю о том, что происходит с моим телом, о том, что будет дальше, о том, как сказать Тьюксберри и что делать с расследованиями. Мне нужна помощь. Но не Шерлок. После нашей ссоры, после всего, что было, я не могу прийти к нему с этим, если всё действительно так. Он либо убьёт Тьюксберри, либо запрёт меня в подвале Майкрофта до конца дней. Или сделает и то, и другое. Ватсон. Доктор Ватсон — единственный, кто может понять и не осудить. Кто знает о жизни больше, чем я. Кто выслушает и, возможно, подскажет, что делать. Я оделась — медленно, с трудом, останавливаясь, чтобы перевести дух. Накинула плащ, хотя на улице было жарко — хотелось спрятаться, стать незаметной. И вышла из дома, чувствуя, как слабость толкает под колени, как темнеет в глазах от каждого шага. Дойти до Бейкер-стрит. Увидеть Ватсона. Рассказать всё. А дальше — будь что будет.