"Вишневая косточка"

Энола

Начало октября в Безилвейзере оказалось на удивление красивым. Я ожидала промозглой английской сырости, серых туч и бесконечных дождей, но природа, словно сжалившись над моим положением, подарила несколько недель золотой осени. Листва в парке поместья полыхала багрянцем и охрой, воздух стоял прозрачный и чистый, а по утрам над прудом поднимался лёгкий туман, делавший всё вокруг похожим на иллюстрацию к сказкам братьев Гримм. Я жила в Безилвейзере уже третью неделю. После того разговора на «Цинке» Тьюксберри настоял, чтобы я переехала к нему. Не в Лондон, в городской особняк, а именно сюда, в родовое поместье, подальше от столичной суеты и любопытных глаз. Шерлок сначала ворчал, говорил, что это неприлично, что я должна жить отдельно до свадьбы, но Ватсон его переубедил, заметив, что в моём положении забота и покой важнее любых приличий. Свадьба была назначена на середину декабря. Майкрофт уладил все формальности с невероятной скоростью, и теперь мы ждали только венчания, которое должно было состояться в небольшой церкви в поместье Тьюксберри, вдали от лондонского высшего света и его язвительных языков. А пока я привыкала к новой жизни. Безилвейзер оказался огромным, старым, немного мрачным снаружи, но удивительно уютным внутри. Семья Тьюксберри — вернее, то, что от неё осталось — встретила меня с такой теплотой, какой я никак не ожидала. Его мать, леди Маргарет, при первом же встрече после стольких событий обняла меня и сказала: «Девочка моя, не бойся. Здесь ты под защитой». Я не привыкла к такому. Мама никогда не была особенно нежной, Шерлок выражал любовь колкостями и сарказмом, а Майкрофт — деньгами и решением проблем. А тут меня просто обнимали, поили чаем с мёдом, укутывали пледами и смотрели с такой заботой, что хотелось плакать. Я и плакала. Часто. Гормоны, как объяснял Ватсон, который навещал меня раз в неделю, чтобы проверить моё состояние. — Это нормально, мисс Энола, — говорил он, улыбаясь. — Слёзы, перепады настроения, странные желания в еде. Всё это часть процесса. Сегодняшнее утро началось как обычно — с тошноты, которая, к счастью, стала уже не такой сильной, как в первые недели. Леди Маргарет заботливо подала мне мятный чай с сухариками, и через полчаса я уже чувствовала себя достаточно хорошо, чтобы спуститься в столовую к завтраку. — Ты бледна сегодня, — заметила леди Маргарет, разливая чай. — Плохо спала? — Спала хорошо, — ответила я, присаживаясь к столу. — Просто он решил напомнить о себе с утра пораньше. Она улыбнулась, и в этой улыбке было столько тепла, что я в очередной раз поразилась, как у такого холодного, сдержанного человека, как Тьюксберри, могла быть такая светлая, открытая мать. — Это пройдёт, — сказала она. — К четвёртому месяцу обычно отпускает. А там и новые ощущения появятся. — Какие? — спросила я с интересом. — Шевеления. — Она подсела ближе, взяла мою руку. — Где-то на пятом месяце малыш начинает двигаться. Сначала почти незаметно, будто бабочка крыльями машет, потом всё сильнее. Это самое чудесное чувство на свете. Я невольно положила свободную руку на живот, который уже начал округляться, хотя под свободными платьями этого было почти не заметно. Там, внутри, росла новая жизнь. Моя и его. Наша. — Я так жду этого, — призналась я тихо. — Иногда кажется, что это всё нереально. Что я проснусь, и окажется, что ничего нет. Ни ребёнка, ни Тьюксберри, ни Безилвейзера. — Реально, милая. — Леди Маргарет сжала мою руку. — Реальнее некуда. И скоро ты это почувствуешь. После завтрака я вышла в сад. Октябрьское солнце грело почти по-летнему, и я позволила себе роскошь просто сидеть на скамейке, закрыв глаза, и слушать тишину. В Лондоне я никогда не позволяла себе такой праздности — всегда дела, расследования, беготня. А здесь время текло медленно, как мёд, и это было удивительно целительно. — Энола. Я открыла глаза. Рядом стояла леди Маргарет с озабоченным лицом. — Я хотела поговорить с тобой, — сказала она, присаживаясь рядом. — О том, о чём матери обычно говорят с дочерями в таких обстоятельствах. — О чём? — насторожилась я. — О здоровье. О том, как теперь жить. — Она помолчала. — Ты куришь, я знаю. Мой сын рассказывал. Трубка, папиросы... Я опустила глаза, чувствуя, как краснею. — Это помогает мне думать, — пробормотала я. — Шерлок тоже... — Шерлок — мужчина, и ему, возможно, это и не повредит. — Голос леди Маргарет был мягким, но твёрдым. — Но ты, Энола, теперь не одна. Всё, что ты делаешь, всё, что ты вдыхаешь, всё, что ты ешь — всё это попадает и к твоему малышу. Табак очень вреден. Особенно сейчас, когда ребёнок только формируется. Я молчала, переваривая её слова. Никто никогда не говорил мне об этом. Мама не говорила, Ватсон не говорил, даже Эдит молчала, хотя наверняка знала. — Я не требую невозможного, — продолжила леди Маргарет. — Знаю, как трудно отказаться от привычек. Но на время беременности... хотя бы на эти месяцы... забудь о табаке. Ради него. — Она положила руку мне на живот. — Ради того, кто там растёт. Я смотрела на её руку, на свой округлившийся живот, и чувствовала, как внутри поднимается знакомая волна — не гнева, нет, благодарности. Она права. Конечно, она права. — Я постараюсь, — сказала я тихо. — Честно, постараюсь. — Я знаю, милая. — Она улыбнулась. — И если будет трудно — скажи мне. У меня есть свои способы отвлекаться от дурных привычек. Научу. Я улыбнулась в ответ, и впервые за долгое время почувствовала что-то похожее на покой. День тянулся медленно. Я читала, гуляла, даже попыталась вязать — занятие, которое всегда казалось мне верхом скуки, но леди Маргарет уверяла, что это успокаивает нервы. Нервы мои вязание не успокоило, но хотя бы заняло руки и мысли. К вечеру я начала поглядывать на часы. Тьюксберри сегодня уехал в Лондон по делам палаты лордов и должен был вернуться только к ужину. Я скучала по нему с такой силой, что это было почти физически ощутимо. Всего несколько часов разлуки, а казалось — вечность. Он вернулся, когда уже начало темнеть. Я услышала стук колёс экипажа по гравию подъездной аллеи и выбежала в холл, забыв о приличиях и своём положении. — Энола! — Он вошёл, увидел меня, и лицо его осветилось улыбкой. — Ты вышла меня встречать? — Конечно, — ответила я, бросаясь к нему. Он обнял меня, поцеловал, потом отстранился, заглядывая в лицо. — Как ты? Всё хорошо? Малыш не беспокоит? — Всё хорошо. — Я взяла его за руку и потянула в гостиную. — Рассказывай, как прошёл день. За ужином он рассказывал о скучных парламентских заседаниях, о бесконечных спорах и интригах, а я слушала и понимала, как же мне этого не хватало — просто быть рядом, слушать его голос, смотреть на его лицо. Последние месяцы были такими суматошными, такими наполненными событиями и страхами, что мы почти забыли, как это — просто быть вместе. После ужина мы поднялись в нашу спальню — мы уже спали вместе, хотя леди Маргарет поначалу сомневалась, прилично ли это до свадьбы, но Тьюксберри настоял, сказав, что я нуждаюсь в его поддержке по ночам. Я лежала в кровати, уткнувшись носом ему в плечо, и слушала, как бьётся его сердце. Ровно, сильно, успокаивающе. Рука его лежала у меня на животе — он любил так засыпать, прикасаясь к тому месту, где рос наш ребёнок. — Тьюксберри, — прошептала я. — М? — Твоя мать сегодня говорила со мной. О вреде табака. — И что ты ответила? — Что постараюсь бросить. Хотя бы на время. Он поцеловал меня в макушку. — Это было бы хорошо. Для тебя и для малыша. — Я знаю. — Я вздохнула. — Просто трудно. Табак помогает мне думать. Без него я как без рук. — Найдешь другие способы думать. — Он погладил мой живот. — Например, будешь разговаривать с ним. Слышал, это тоже помогает. — С ним? А вдруг это девочка? — Тогда с ней. — Он улыбнулся. — Мне всё равно, Энола. Мальчик, девочка, двойня — главное, чтобы вы оба были здоровы. — Оба? — Я приподнялась на локте, посмотрела на него. — А ты? Ты разве не часть этого «оба»? — Я часть, — согласился он. — Но я уже здоров. А вы — пока нет. Вы — моя забота. Я хотела ответить что-то колкое, как вдруг внутри меня произошло что-то странное. Лёгкое, почти невесомое движение, будто бабочка коснулась крыльями стенок живота. Я замерла. — Что? — Тьюксберри почувствовал моё напряжение. — Что случилось? — Тихо, — выдохнула я. — Тихо. Кажется... Движение повторилось. Чётче, ощутимее — кто-то маленький там, внутри, явно давал о себе знать. — Тьюксберри, — прошептала я, и голос мой дрогнул. — Он шевелится. Тьюксберри сел в кровати, уставился на мой живот. — Ты уверена? — Да. Положи руку. Он осторожно, почти благоговейно положил ладонь туда, где только что было движение. Мы замерли, прислушиваясь, затаив дыхание. И толчок повторился. Слабый, но отчётливый — прямо под его ладонь. — Боже, — выдохнул Тьюксберри. — Боже мой, Энола. Я чувствую. Я правда чувствую. Он посмотрел на меня, и в глазах его стояли слёзы. Настоящие слёзы, которые он не пытался скрыть. — Там наш ребёнок, — прошептал он. — Живой. Настоящий. — Да, — ответила я, и сама не заметила, как по моим щекам потекли слёзы. — Наш. Мы сидели в темноте, оба с руками на моём животе, и ждали новых толчков. Малыш, словно чувствуя наше внимание, шевелился снова и снова — то слабо, то чуть сильнее, будто подавая сигналы: я здесь, я с вами, я живой. — Он сильный, — сказал Тьюксберри с улыбкой, которая освещала всю комнату. — Наш сын или дочь — сильный. — Откуда ты знаешь? — Потому что он — наш. — Он поцеловал меня в лоб. — И потому что толкается, как маленький боксёр. Я рассмеялась сквозь слёзы. — Ты сумасшедший. — Твой сумасшедший. Мы лежали, обнявшись, и я впервые за всё время беременности почувствовала, что страх уходит. Там, внутри, была жизнь. Настоящая, ощутимая, толкающаяся в ладони жизнь. И эта жизнь делала всё реальным — все страхи, все сомнения, всю любовь. — Энола, — позвал Тьюксберри тихо. — М? — Спасибо тебе. — За что? — За него. За неё. За то, что ты есть. За то, что согласилась стать моей женой. За всё. Я повернулась к нему, поцеловала долго, счастливо. — Это тебе спасибо. За то, что не бросил. За то, что любишь. За то, что ждал. — Я всегда буду ждать. — Он прижал меня к себе. — Всегда. За окном шумел ветер, где-то в парке ухнула сова, а мы лежали, обнявшись, и слушали, как внутри меня бьётся новая жизнь. Самая маленькая, самая хрупкая, самая любимая. Утром я проснулась от того, что Тьюксберри уже не было рядом. Села в кровати, прислушалась к себе — тошноты не было, голова не кружилась, только в животе снова кто-то шевелился, уже привычно, будно здороваясь. Я улыбнулась, погладила живот. — Ну, здравствуй… — прошептала я. В дверях появился Тьюксберри с подносом в руках. — Завтрак в постель для моей леди, — объявил он торжественно. — Чай, тосты, мёд и... — Он сделал паузу. — И полное отсутствие табака. — Я заметила, — усмехнулась я. — И знаешь что? — Что? — Я почти не хочу курить. После того, как почувствовала его... её... мне как-то расхотелось. — Правда? — Он поставил поднос и сел рядом. — Правда. — Я взяла его руку и положила себе на живот. — Чувствуешь? Малыш толкнулся сразу, будто специально для отца. Тьюксберри замер, потом улыбнулся той своей светлой улыбкой, от которой у меня сердце таяло. — Чувствую, — сказал он. — И кажется, я знаю, как мы назовём его. — Как? — Если мальчик — Теодор. В честь моего отца. Если девочка — Татьяна, как королевскую дочь. — Татьяна? — Я удивилась, пытаясь вспомнить, где я его могла слышать? Возможно в каком то романе или..Точно, я вспомнила! — Русское имя героини из… не помню названия книги. — Да, редкое, романтичное и прекрасное. Говорят, имя дарует природную красоту и ум от роду. Я смотрела на него и чувствовала, как любовь переполняет меня до краёв. Он знал. Он знал, что наш ребёнок достоин носить имя, присуще детям крови российского императора. — Теодор или Татьяна, — повторила я. — Звучит хорошо. — Значит, договорились? — Договорились… Дождёмся только и решим. Мы пили чай, ели тосты, слушали, как внутри меня шевелится новая жизнь, и это утро было самым счастливым в моей жизни. Несмотря на все трудности, несмотря на страх перед будущим, несмотря на неизвестность.