"Вишневая косточка"

Середина декабря. Ясный морозный день. Небо над Безилвейзером раскинулось бескрайним голубым куполом, солнце щедро заливало светом заснеженный парк, и даже старые деревья, чьи ветви гнулись под тяжестью снежных шапок, казалось, улыбались, предвкушая торжество. Я проснулась на рассвете и долго лежала, глядя в потолок и пытаясь поверить, что этот день наконец настал. Сегодня я стану его женой. Сегодня всё изменится. Сегодня начнётся новая жизнь. Гектор, словно чувствуя моё волнение, забрался на кровать и улёгся рядом, положив морду мне на живот. Там, внутри, малыш тоже шевелился, будто тоже знал, что сегодня особенный день. — Ты готов? — прошептала я, поглаживая щенка. — Сегодня твоя хозяйка станет леди. Гектор тявкнул, соглашаясь. Леди Маргарет пришла в мою комнату через час, когда я уже сидела перед зеркалом в халате и пыталась унять дрожь в руках. — Волнуешься, милая? — спросила она, садясь рядом. — Очень, — призналась я. — Больше, чем перед самым опасным расследованием. — Это нормально. — Она улыбнулась. — Замужество — это тоже расследование, только длиною в жизнь. — И каков вердикт? — спросила я с нервным смешком. — Стоит оно того? — Стоит, — ответила она твёрдо. — Если рядом правильный человек. А мой сын — правильный. Я посмотрела на неё и в который раз поразилась, какая она тёплая, какая добрая. Моя собственная мать... Я не знала даже, где она сейчас и знает ли о том, что сегодня происходит. Шерлок обещал сообщить ей, но вестей не было. — Не думай о ней сегодня, — сказала леди Маргарет, будто прочитав мои мысли. — Думай о себе. О своём счастье. О будущем. Я кивнула и позволила ей заняться моими волосами. Платье, которое выбрали для меня, было невероятным. Белый шёлк, струящийся мягкими складками, скрывающий округлившийся живот, но не скрывающий моего положения. Кружевной лиф, длинные рукава, фата, расшитая жемчугом. Когда я надела его и посмотрела в зеркало, то не узнала себя. Из отражения смотрела не Энола Холмс, семнадцатилетняя девчонка-сыщик, а настоящая леди. Красивая, спокойная, готовая к новой жизни. — Ты прекрасна, — выдохнула леди Маргарет, и в глазах её блестели слёзы. — Мой сын — счастливейший человек на свете. — Это я счастливейшая, — поправила я. — Потому что он есть у меня. В церковь мы поехали в карете, украшенной белыми лентами и цветами — живыми, несмотря на декабрь, привезёнными из оранжерей специально к этому дню. Гектора оставили дома, хотя он очень просился, и я пообещала, что вечером мы обязательно погуляем. Церковь оказалась небольшой, старинной, с каменными стенами, увитыми плющом, и витражными окнами, сквозь которые лился разноцветный свет. Внутри пахло ладаном и свечами, и этот запах успокаивал, настраивал на нужный лад. У алтаря меня ждал Тьюксберри. Он стоял в безупречном чёрном фраке, с белой розой в петлице, и смотрел на меня так, будто я была самым прекрасным видением в его жизни. Рядом с ним — Шерлок. Мой брат, который согласился быть шафером, хотя и ворчал, что это «не его жанр». Но сейчас, глядя на меня, он улыбался — той редкой, тёплой улыбкой, которую я видела лишь несколько раз в жизни. Ватсон стоял в первом ряду, рядом с леди Маргарет. Миссис Хадсон промокала платочком глаза. Даже Майкрофт почтил нас своим присутствием, восседая на скамье с видом человека, который делает огромное одолжение, но в глазах его мелькало что-то похожее на одобрение. Музыка заиграла, и я пошла к алтарю. Одна. Без отца, без матери, без провожатого. Но мне не нужен был провожатый — я шла к своей судьбе сама, с гордо поднятой головой, и это было правильно. Тьюксберри сделал шаг навстречу, взял мои руки в свои. — Ты невероятна, — прошептал он так, что слышала только я. — Самая красивая невеста на свете. — Ты тоже ничего, — шепнула я в ответ, и мы оба улыбнулись. Священник начал службу. Я слушала его слова, смотрела на Тьюксберри и чувствовала, как время замедляется, растягивается, превращая этот момент в вечность. Я смотрела в его глаза — голубые, бездонные, полные любви. Кольца. Моё на его пальце, его — на моём. Тёплые, золотые, связавшие нас навеки. Он наклонился и поцеловал меня. Легко, невесомо, но в этом поцелуе было столько любви, что у меня перехватило дыхание. Когда мы оторвались друг от друга, я увидела, что Шерлок отворачивается, пряча глаза. Но я успела заметить — они блестели. Мы вышли из церкви под колокольный звон и осыпаемые рисом и лепестками роз. Где-то в толпе мелькнуло знакомое лицо — кажется, Эдит приехала, хотя я не приглашала её официально. И ещё несколько знакомых лиц — люди, которым я помогла за этот год, и которые захотели разделить со мной этот день. — Леди Тьюксберри, — прошептал мой муж, наклоняясь к моему уху. — Как звучит? — Странно, — призналась я. — Непривычно. — Привыкнешь. У тебя впереди целая жизнь, чтобы привыкнуть. Я посмотрела на него, на своё кольцо, на толпу гостей, и вдруг поняла: да, привыкну. И это будет самая лучшая привычка в моей жизни. Праздничный обед устроили в Безилвейзере. Столы ломились от яств, вино лилось рекой, гости говорили тосты и желали нам счастья. Шерлок произнёс речь — короткую, сухую, но в каждом слове чувствовалась любовь. — Моя сестра, — сказал он, поднимая бокал, — всегда была особенной. Она не слушалась советов, лезла в опасные переделки и доводила меня до белого каления. Но она же — самый лучший детектив из всех, кого я знаю. Самый смелый, самый упрямый, самый талантливый. И сегодня она становится женой человека, который достоин её. Почти. — Он усмехнулся. — Тьюксберри, береги её. Иначе я лично найду способ превратить твою жизнь в ад. Все рассмеялись. Тьюксберри поднялся, ответил тостом в честь брата, и атмосфера стала ещё теплее. Ватсон рассказывал забавные истории из своей практики, миссис Хадсон пела старые песни, даже Майкрофт позволил себе бокал шампанского и немного расслабился. А я сидела рядом с мужем, держала его за руку и чувствовала, как внутри растёт счастье. Настоящее, огромное, такое, что, казалось, ещё немного — и я лопну, как мыльный пузырь. — Ты счастлива? — спросил он тихо, когда гости отвлеклись на очередной тост. — Безумно, — ответила я. — А ты? — Я боялся, что такого счастья не бывает. Думал, это выдумки поэтов. А теперь знаю — бывает. — Он поцеловал мою руку. — Ты — моё счастье, Энола. — А ты — моё, Тьюксберри. Вечером, когда гости разъехались, а слуги убирали со столов, мы вышли в парк. Морозный воздух обжёг лёгкие, но я не чувствовала холода — только покой и радость. — Смотри, — сказал Тьюксберри, показывая на небо. Там, над верхушками деревьев, зажигались первые звёзды. Яркие, холодные, прекрасные. — Знаешь, — сказала я, глядя на них, — мать учила меня, что звёзды — это ориентиры. По ним можно найти путь домой. — А ты нашла? — спросил он. — Да. — Я повернулась к нему. — Мой дом — это ты. Он обнял меня, прижал к себе, и мы стояли так долго, глядя на звёзды и слушая тишину. Где-то в доме залаял Гектор — соскучился, наверное. Где-то вдалеке пробили часы. А мы стояли, обнявшись, и не хотели расходиться. — Пойдём, — сказал он наконец. — Холодно. Тебе нельзя мёрзнуть. — Мне с тобой никогда не холодно, — ответила я, но послушно пошла к дому. В спальне горел камин. Гектор уже устроился на своём коврике и только вилял хвостом, когда мы вошли. Я сняла платье, оставшись в нижней рубашке, и забралась в постель. Тьюксберри лёг рядом, обнял, прижался к моей спине. — Леди Тьюксберри, — прошептал он мне в затылок. — Моя жена. — Лорд Тьюксберри, — ответила я. — Мой муж. — Люблю тебя. — И я тебя. За окном кружил снег, в камине потрескивали дрова, и в животе у меня шевелился наш малыш, будто тоже радуясь этому дню. Я закрыла глаза и провалилась в сон — самый спокойный, самый счастливый сон в моей жизни. Потому что я была дома. Потому что я была любима. Потому что я была — леди Тьюксберри. Утром я проснулась от того, что Гектор лизал мою руку. Открыла глаза — за окном уже светло, на подушке рядом — вмятина от головы мужа, но его самого нет. Я прислушалась — из ванной доносился шум воды. Я улыбнулась и погладила живот. Малыш толкнулся в ответ — сильно, радостно. Тоже здоровается. Тьюксберри вышел из ванной, мокрый после душа, с полотенцем на плечах. Увидел, что я не сплю, улыбнулся той самой улыбкой, от которой у меня до сих пор сердце заходится. — Доброе утро, леди Тьюксберри, — сказал он, наклоняясь поцеловать меня. — Доброе утро, — ответила я. — Как спалось? — Рядом с тобой — всегда прекрасно. — Льстец. — Правдолюбец. Я рассмеялась, притянула его к себе, и мы ещё долго лежали, обнявшись, не желая начинать этот день. Потому что он был нашим первым утром в качестве мужа и жены, и хотелось растянуть его на вечность. Но вечность подождёт.