"Вишневая косточка"

Энола

Снег растаял окончательно, уступив место серым дождливым дням, когда небо низко нависает над землёй, а воздух пахнет сыростью и приближающейся весной. Я сидела в гостиной у камина, положив ноги на пуфик, и смотрела, как дождевые капли стекают по стеклу. Гектор дремал у моих ног, изредка подёргивая лапами — снилась охота, наверное. В руках у меня были спицы и клубок шерсти. Самого ужасного занятия, какое только можно придумать. — Ты опять неправильно держишь, — раздался голос от двери. Я подняла голову и увидела мать. Она стояла на пороге гостиной, стряхивая капли дождя с плаща. Эвдория Холмс собственной персоной — после стольких месяцев разлуки, после всех писем, которые я писала и не отправляла, после всего, что случилось. Она выглядела... обычно. Ни упрёков, ни осуждения, ни той холодной отстранённости, которую я так боялась увидеть. — Мама? — выдохнула я, забыв о вязании. — Я, — ответила она просто. — Шерлок сообщил. Решила приехать. Она подошла ближе, и я вдруг поняла, что не знаю, как себя вести. Обниматься? Плакать? Делать вид, что ничего не случилось? Мама решила за меня. Она опустилась на корточки перед моим креслом — движение, которое я никогда не видела у неё раньше — и взяла мои руки в свои. — Дурочка, — сказала она тихо. — Маленькая моя дурочка. Почему не написала сразу? Почему не позвала? — Я боялась, — призналась я, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. — Думала, ты осудишь. Разочаруешься. — Глупая. — Она притянула меня к себе, обняла — впервые, кажется, за много лет. — Ты моя дочь. Я никогда не смогу в тебе разочароваться. Никогда. Я уткнулась носом в её плечо и разревелась. Как маленькая, как та девочка, которой я когда-то была и которая так скучала по материнской ласке. Она гладила меня по спине, по волосам, шептала что-то успокаивающее, и это было так странно и так правильно одновременно. — Ну всё, всё, — сказала она наконец, отпуская меня. — Давай посмотрим на тебя. Она оглядела меня с ног до головы — критическим, но не осуждающим взглядом. Задержалась на животе, который уже трудно было скрыть даже под самым свободным платьем. — Большой, — констатировала она. — Срок? — Почти восемь месяцев. В конце февраля — начале марта. — Хорошо. — Она кивнула, будто принимая к сведению важную информацию. — Ватсон наблюдает? — Да. И Шерлок... Шерлок тоже. — Молодцы. — Она поднялась, села в соседнее кресло. — А теперь показывай, что ты там мучаешь. Я протянула ей вязание — жалкое подобие того, что должно было стать пинетками. Кривые петли, спутанные нитки, полное отсутствие формы. — Эдит научила, — объяснила я виновато. — Сказала, что это успокаивает нервы и готовит к материнству. У меня не очень получается. — Не очень — это мягко сказано. — Мать взяла вязание в руки, покрутила, покачала головой. — Ладно. Давай учиться. — Что? — Давай учиться, — повторила она. — Я научу тебя вязать. И не только. Я смотрела на неё во все глаза. Моя мать, которая всегда учила меня драться, стрелять, шифроваться, выживать — никогда не учила меня домашним делам. Считала это бесполезной тратой времени. И вдруг... — Мама, — осторожно начала я, — ты же всегда говорила, что вязание — для дурочек, которые не умеют думать. — Говорила. — Она взяла у меня спицы, начала распускать мои кривые петли. — И сейчас думаю так же. Но есть вещи, которые не имеют отношения к уму. Есть вещи, которые просто нужно уметь делать. Ради других. Ради себя. Ради того, кто скоро появится. Она говорила спокойно, размеренно, и в её голосе не было привычной жёсткости. Только усталость и что-то похожее на... сожаление? — Я многое не успела тебе рассказать, — продолжила она, не глядя на меня. — Думала, что главное — научить тебя быть сильной, независимой, готовой к любым испытаниям. А жизнь... жизнь сложнее. Иногда сильной нужно уметь быть по-другому. — Как? — Как сейчас. — Она посмотрела мне в глаза. — Ты скоро станешь матерью. Это самое трудное испытание в твоей жизни. Труднее любого расследования, любой погони, любой опасности. Потому что это испытание — не на час, не на день. Это навсегда. Я молчала, переваривая её слова. — Я не была хорошей матерью, — сказала она тихо. — Я знаю. Я слишком много времени посвящала своим делам, своим идеям, своей борьбе. Я оставила тебя слишком рано. Я не научила тебя тому, что должна была научить. — Мама... — Дай сказать. — Она подняла руку. — Я приехала не оправдываться. Я приехала помочь. Научить тому, чему не научила раньше. Если ты позволишь. Я смотрела на неё и видела впервые не ту сильную, независимую женщину, которой всегда восхищалась и немного боялась. Я видела обычную женщину, которая устала, которая сделала ошибки и которая хочет их исправить. — Позволю, — ответила я. — Научи. И она учила. Целый день мы провели в гостиной у камина. Мама показывала, как набирать петли, как держать спицы, как делать ровные ряды. Терпеливо, спокойно, без тех резких замечаний, которыми она обычно сопровождала мои уроки фехтования или стрельбы. — Смотри, — говорила она, ловко орудуя спицами. — Здесь нужно не тянуть, а просто вести нитку. Не напрягайся так, ты не на допросе. Я пыталась. Честно пыталась. Но пальцы не слушались, петли выходили кривыми, и я чувствовала себя полной дурой. — Не получается, — призналась я, бросив спицы. — Получится. — Мама подобрала их, сунула обратно мне в руки. — У тебя всё получается, когда ты хочешь. А ты хочешь? Скажи честно. Я задумалась. Хочу ли я научиться вязать? Честно? Не очень. Но хочу ли я провести этот день с матерью, чувствуя её тепло и заботу? Да. Очень. — Хочу, — ответила я. — Тогда пробуй ещё. Я пробовала. И ещё. И снова. К вечеру у меня получился маленький неровный квадратик — не пинетка, конечно, но хоть что-то. — Будущий шарф, — усмехнулась мать, разглядывая моё творение. — Для Гектора, наверное. — Для тебя, — огрызнулась я. — В подарок. Она рассмеялась — искренне, тепло, так, как я не слышала давно. — Договорились. Жду. За ужином мы сидели втроём — я, мать и Тьюксберри, который вернулся из Лондона как раз к чаю. Он смотрел на нас с удивлением, но молчал, только улыбался, когда мать ворчала на мои манеры за столом. — Ты неправильно держишь вилку, — заметила она. — Я всю жизнь так держу. — И всю жизнь неправильно. — Она показала, как надо. — В приличном обществе на это обращают внимание. — Я не собираюсь в приличное общество. — Теперь собираешься. — Она кивнула на Тьюксберри. — Ты леди Тьюксберри. Придётся соответствовать. Я скорчила рожу, но вилку переложила. — Прогресс, — шепнул Тьюксберри, и я пнула его под столом. После ужина мама попросила показать детскую. Мы поднялись наверх, и я открыла дверь, волнуясь больше, чем перед любым экзаменом. Что она скажет? Что всё неправильно? Что надо было иначе? Мама вошла, остановилась посередине, медленно обвела взглядом стены с нашими рисунками. Дерево с совой, цветы и замок, река с корабликами, семейный портрет и список будущих побед. Она молчала долго, очень долго. — Ты рисовала? — спросила она наконец. — Мы вместе, — ответила я. — Я и Тьюксберри. — Хорошо, — сказала она тихо. — Очень хорошо. Она подошла к кроватке, потрогала кружевной балдахин, поправила одеяльце. Потом повернулась ко мне, и я увидела, что глаза у неё влажные. — Знаешь, — сказала она, — когда ты родилась, я тоже готовила детскую. В Фернделл-Холле. Тоже рисовала на стенах. Правда, не так красиво. — Ты рисовала? — Да. Цветы. Много цветов. Думала, что у тебя будет счастливое детство. — Она усмехнулась горько. — Не получилось. — Мама... — Я не жалуюсь. — Она подошла ко мне, взяла за руки. — Просто... я рада, что у тебя всё иначе. Что ты сама строишь свою жизнь. Что ты счастлива. — Я счастлива, — подтвердила я. — Очень. — Я вижу. — Она обняла меня, прижала к себе. — И я горжусь тобой. Всегда гордилась. Даже когда не показывала. Мы стояли посреди детской, обнявшись, и я чувствовала, как внутри затягивается какая-то давняя рана. Та, о которой я даже не подозревала, но которая всё это время ныла где-то глубоко. — Мама, — прошептала я, — останься. Хотя бы на несколько дней. Пожалуйста. — Останусь, — ответила она. — До родов. И после. Сколько нужно. Я прижалась к ней крепче и позволила себе быть просто дочерью. Просто маленькой девочкой, которой так не хватало материнского тепла. Ночью, когда все уснули, я сидела в гостиной у камина и смотрела на своё вязание. Кривой, нелепый квадратик, который я обещала превратить в шарф для матери. Глупость, конечно. Но приятная глупость. — Не спишь? — Тьюксберри появился бесшумно, опустился на подлокотник кресла. — Не могу, — призналась я. — Думаю. — О чём? — О маме. О том, как странно всё устроено. Она приехала учить меня вязать. Представляешь? Моя мама, которая всегда учила меня драться и стрелять, учит меня вязать. — И как успехи? — Ужасно. — Я показала ему квадратик. — Смотри. Он взял, повертел, улыбнулся. — Красиво. — Ты врёшь. — Немного. — Он поцеловал меня в висок. — Но старание видно. — Спасибо. Мы сидели молча, глядя на огонь. Гектор вздремнул у наших ног. Где-то наверху спала мама, впервые за последнее время рядом со мной. — Знаешь, что она сказала сегодня? — спросила я тихо. — Сказала, что я не справлюсь сама. Что мне нужно учиться. — И что в этом странного? — Раньше она всегда говорила, что я справлюсь со всем сама. Что я сильная, независимая, что мне никто не нужен. А теперь... теперь она говорит по-другому. — Потому что раньше ты была одна, — ответил Тьюксберри. — А теперь у тебя есть мы. И просить помощи — не стыдно. Я посмотрела на него, на огонь, на своё уродливое вязание и вдруг поняла: он прав. Раньше я должна была доказывать, что могу всё сама. А теперь... теперь я могу позволить себе быть слабой. Потому что рядом есть те, кто поддержит. — Я люблю тебя, — сказала я просто. — Я знаю. — Он улыбнулся. — Я тоже тебя люблю. Мы пошли спать, оставив камин догорать. За окнами шумел дождь, в доме было тепло и уютно, а я чувствовала, как внутри растёт то самое спокойствие, которого мне так не хватало всю жизнь. Спокойствие от того, что я не одна. Утром меня разбудил запах свежих булочек. Я спустилась на кухню и застала невероятную картину: моя мать, Эвдория Холмс, собственноручно месила тесто. Рядом суетилась кухарка, совершенно растерянная от такого вторжения. — Мама? — Я замерла в дверях. — А, проснулась, — обернулась она. — Садись, завтракать будем. Я тут вспомнила, что ты в детстве любила булочки с корицей. Решила испечь. Я села за стол и смотрела, как она ловко раскатывает тесто, посыпает корицей, сворачивает рулетики. Никогда не видела её за таким занятием. Никогда. — Удивлена? — спросила она, не оборачиваясь. — Очень. — Я много чего умею, просто не показывала. — Она усмехнулась. — Считала, что это неважно. А теперь думаю: может, зря. Она поставила передо мной тарелку с ещё тёплой булочкой. Я отломила кусочек, попробовала. Вкус детства. Того самого, которого у меня почти не было. — Вкусно, — сказала я честно. — Ешь. — Она села напротив. — Сегодня будем учиться печь. Потом — шить. У тебя мало времени, а дел много. — Я не хочу учиться шить, — запротестовала я. — Придётся. — Она посмотрела на меня с той самой материнской строгостью, от которой не спрячешься. — Ты сама не сможешь. Ни сшить, ни связать, ни приготовить. А ребёнку это нужно. Поэтому учись. Я вздохнула, откусила ещё кусочек булочки и сдалась. — Ладно. Учи. Она улыбнулась — тепло, довольно — и принялась рассказывать о том, какое тесто лучше для пирогов, а какое — для печенья. А я слушала и думала: как же хорошо, что она здесь. Что я больше не одна.