"Вишневая косточка"

Энола

Время перестало существовать. Была только боль — нарастающая, отступающая, снова накатывающая, как волны во время шторма на море, которое я видела только на картинках. Были руки Тьюксберри, сжимающие мои до хруста, и его голос, твердящий какие-то слова, смысла которых я уже не улавливала. Был Ватсон, появляющийся и исчезающий, меряющий пульс, слушающий живот, подбадривающий. И были часы на каминной полке. Я смотрела на них, когда боль отступала, и считала минуты. Каждая тянулась бесконечно. Каждая была вечностью. — Который час? — спросила я, когда очередная схватка отпустила, оставив дрожать и обливаться потом. — Без четверти двенадцать, — ответил Ватсон. Четверть часа до полуночи. Всего четверть часа, а кажется — вечность. — Они не успеют, — прошептала я. — Успеют, — твёрдо сказал Тьюксберри. — Шерлок успеет. Он всегда успевает. — А если нет? — Значит, справимся сами. — Он поцеловал мои пальцы. — Мы справимся. Ты справишься. Я хотела ответить, но новая схватка скрутила тело так сильно, что я закричала. В голос, не стесняясь, не сдерживаясь. Крик заполнил комнату, отозвался эхом в стенах, и мне показалось, что он длится целую вечность. — Дыши! — Ватсон склонился надо мной. — Дыши, мисс Энола! Глубоко, часто! Не задерживай дыхание! Я дышала. Рвано, судорожно, захлёбываясь воздухом, но дышала. Тьюксберри дышал вместе со мной, и этот звук — его дыхание рядом — почему-то помогал больше всех советов Ватсона. Когда схватка отступила, я без сил откинулась на подушки. Мокрая, дрожащая, вымотанная до предела. — Сколько ещё? — спросила я у Ватсона. — Скоро, — ответил он. — Шейка почти раскрыта. Ещё немного — и можно будет тужиться. — Ещё немного — это сколько? — Минут двадцать. Может, полчаса. Полчаса. Тридцать минут. Тысяча восемьсот секунд. Бесконечность. — Тьюксберри, — позвала я. — Я здесь. — Поговори со мной. Отвлеки. Расскажи что-нибудь. — Что рассказать? — Всё что угодно. Про нас. Про будущее. Про то, как мы назовём ребёнка. Он замялся, потом улыбнулся — той своей тёплой улыбкой, которая всегда согревала меня. — Я думал об этом, — признался он. — Много думал. Даже когда ты спала, я лежал и перебирал имена. — И что надумал? — Помнишь, мы придумали. Мальчик может быть просто Тео — сокращённо от Теодор. — Тео, — повторила я. — Мне нравится. — А если девочка — Тэтти. — Он замялся. — Вообще, уменьшительное от Татьяны — Таня, конечно. Но мне кажется, Тэтти ей бы подошло. Такое тёплое, домашнее имя. — Тео и Тэтти, — прошептала я. — Хорошо звучит. — Только если ты не против. — Он заглянул мне в глаза. — Мы можем выбрать любые имена. Какие захочешь. — Нет. — Я сжала его руку. — Мне нравятся эти. Тео и Тэтти. — Значит, договорились? — улыбнулся он. — Да… Новая схватка накрыла меня, не дав ответить. Но я уже не кричала — я кусала губы, вцепившись в его руку, и думала о Тео и Тетти. О маленьких созданиях, которые скоро появятся на свет. О нашей любви, воплощённой в новую жизнь. — Потуги начинаются, — сказал Ватсон, посмотрев что-то там, внизу. — Мисс Энола, когда следующая схватка — можно тужиться. — Наконец-то, — выдохнула я. — Не радуйтесь раньше времени, — предупредил он. — Роды — это работа. Трудная, долгая. Может занять час, может два. — Два часа?! — Может, и меньше. — Он улыбнулся ободряюще. — Зависит от вас. От ваших сил. От вашего желания. — Я хочу, — прошептала я. — Очень хочу. Схватка накатила снова, и я затужилась. Изо всех сил, как учил Ватсон, направляя усилие вниз, туда, где новая жизнь ждала выхода. — Хорошо, — одобрил Ватсон. — Ещё. Ещё немного. Я тужилась, пока хватало дыхания. Когда схватка отпустила, рухнула на подушки, тяжело дыша. — Молодец, — сказал Тьюксберри, вытирая пот с моего лица. — Ты молодец. Ты справляешься. — Я устала, — прошептала я. — Знаю. — Он поцеловал меня в лоб. — Но ты справишься. Ты самая сильная. Схватки следовали одна за другой, почти без перерыва. Я тужилась, отдыхала секунду и снова тужилась. Время исчезло окончательно — я не видела часов, не слышала их боя, только голоса Ватсона и Тьюксберри, только своё тело, разрываемое болью и усилием. — Я не могу, — прошептала я в какой-то момент. — Я больше не могу. — Можешь, — твёрдо сказал Ватсон. — Ребёнок уже близко. Ещё немного — и вы увидите его. — Я не... не вижу... — Я захлёбывалась слезами и потом. — Тьюксберри... — Я здесь. — Он сжимал мои руки. — Я никуда не уйду. — А если я умру? — Не смей, — сказал он жёстко, и в голосе его впервые за весь вечер появилась сталь. — Не смей даже думать об этом. Ты будешь жить. Ты будешь счастлива. Мы будем растить нашего ребёнка вместе. Слышишь? Вместе. Я смотрела в его глаза — голубые, бесконечно родные, полные такой любви, что у меня перехватило дыхание — и понимала: он прав. Я не могу умереть. Я должна жить. Ради него. Ради ребёнка. Ради нас. — Я постараюсь, — прошептала я. — Постарайся, — ответил он, и губы его дрогнули в улыбке. Следующая схватка была сильнее всех предыдущих. Я закричала — не от боли, от усилия, от желания вытолкнуть эту новую жизнь наружу. Кричала и тужилась, тужилась, тужилась, пока воздух в лёгких не кончился. — Хорошо! — закричал Ватсон. — Отлично!Ещё немного! Я рухнула на подушки, хватая ртом воздух. Тьюксберри плакал — я видела это сквозь пелену пота и слёз. Плакал и улыбался одновременно, и это было самое прекрасное, что я когда-либо видела. — Ты справляешься, — повторял он. — Ты справляешься. — Шерлок... — выдохнула я. — Где Шерлок? — Ещё не вернулся, — ответил Ватсон. — Но мы справимся и без него. — Нет, — прошептала я. — Пусть успеет. Пожалуйста. — Успеет, — пообещал Тьюксберри. — Ты только тужься. Я тужилась. Снова и снова. Казалось, этому не будет конца. Казалось, я никогда не увижу своего ребёнка. Казалось, боль вечна. И вдруг, сквозь шум в ушах, я услышала звук. Стук колёс по замёрзшей дороге. Лай Гектора, рванувшего к двери. Голоса. — Они здесь, — выдохнула я. — Они успели. Дверь распахнулась, впуская холод и снег. На пороге стояли Шерлок — с красным от мороза лицом, в засыпанном снегом пальто — и мать. Моя мама, бледная, взволнованная, но собранная. — Успели, — сказал Шерлок, глядя на меня. — Чёрт возьми, успели. Мама подбежала ко мне, опустилась на колени рядом с Тьюксберри, взяла мою руку. — Я здесь, Энола, — сказала она тихо. — Я с тобой. Я посмотрела на часы над камином. Без пяти двенадцать. Они успели. Они успели. — Мама, — прошептала я. — Я боюсь. — Не бойся, — ответила она, и в глазах её стояли слёзы. — Я с тобой. Мы все с тобой. Ты справишься. Ты сильная. — Я Холмс, — выдохнула я. — Да, — кивнула она. — Ты Холмс. А Холмсы не сдаются. Схватка накрыла меня с новой силой, и я закричала. Но теперь в этом крике не было отчаяния. Была решимость. Потому что я была не одна. Потому что рядом были те, кого я люблю. Потому что через несколько минут я увижу своего ребёнка.