"Вишневая косточка"

Энола

Месяц. Целый месяц с тех пор, как Тео и Тэтти появились в нашей жизни. Тридцать дней и тридцать ночей кормлений, пеленаний, укачиваний и бесконечного удивления перед тем, как быстро меняются эти два маленьких существа. Я стояла у кроватки и смотрела, как они спят. Раньше они могли спать сутками, просыпаясь только для еды. Теперь же периоды бодрствования становились всё длиннее, и это было одновременно радостно и пугающе. Радостно — потому что я могла наконец рассматривать их, играть с ними, ловить их первые осмысленные взгляды. Пугающе — потому что чем больше они бодрствовали, тем больше требовали внимания, и я не знала, хватит ли у меня сил. — Смотри, — тихо сказал Тьюксберри, подходя сзади и обнимая за талию. — Тэтти улыбается во сне. Я посмотрела. Девочка действительно улыбалась — лёгкой, едва заметной улыбкой, от которой у меня сердце заходилось. — Ей снится что-то хорошее, — прошептала я. — Или она просто сытая и довольная, — усмехнулся Тьюксберри. — Ватсон говорил, что в этом возрасте улыбки ещё неосознанные. — Мне всё равно. — Я прижалась к нему спиной. — Пусть улыбается. Хоть во сне, хоть наяву. За этот месяц дети изменились до неузнаваемости. Ушли те первые дни, когда они были покрасневшими и слегка тощими. Теперь Тео и Тетти округлились, порозовели, и в их глазах начало появляться что-то осмысленное. А их радужки приобрели цвет - посветлели до бледно-голубоватых. Но и в глазах была особенность, я заметила, что у обоих не одного цвета глазки: У Тэтти правый был более зеленоватый, а у Тео - левый, ещё с каштановой сердцевинкой у зрачка. Хотя, может это просто казалось, в зависимости от освещения. Они уже узнавали нас — я была уверена. Когда я входила в комнату, они поворачивали головы и смотрели на меня так, будто говорили: «А, мама пришла, теперь всё будет хорошо». Тьюксберри они тоже узнавали. Его низкий голос действовал на них успокаивающе, и когда он брал их на руки, они затихали быстрее, чем у меня. Я сначала ревновала, потом поняла: это просто разные голоса, разные тембры, и им обоим нужно и то, и другое. — Как прошёл день? — спросил Тьюксберри, целуя меня в висок. — Хорошо. — Я вздохнула. — Тэтти сегодня впервые взяла погремушку. Сама. Просто лежала, смотрела на неё, а потом взяла. — Ты серьёзно? — Он развернул меня к себе. — В месяц? — Ватсон говорил, что это рано. Но она взяла. Я видела. — Наша дочь — гений, — торжественно объявил Тьюксберри. — Как мать. — А Тео? — спросила я. — Тео сегодня три часа смотрел на подвеску над кроваткой. Просто лежал и смотрел, как крутится. И ни разу не заплакал. — Терпеливый, — улыбнулась я. — Как отец. Мы стояли, обнявшись, глядя на спящих детей, и это было лучшее мгновение дня. Те несколько минут, когда они спят одновременно, и можно просто быть вместе, не думая о кормлении и пелёнках. — Знаешь, о чём я думаю? — спросил Тьюксберри. — О чём? — О том, что нам нужно что-то своё. Какая-то традиция, какой-то ритуал, который будет только у нашей семьи. — Например? — Не знаю. — Он задумался. — Может, песня? Когда я был маленьким, мать пела мне колыбельную. Я до сих пор её помню. — Я не знаю колыбельных, — призналась я. — Мама может пела, но я не помню. — Тогда придумаем свою. — Он улыбнулся. — Для Тео и Тэтти. Чтобы, когда они вырастут, помнили. Я посмотрела на него с сомнением. — Ты умеешь сочинять песни? — Никогда не пробовал, — честно ответил он. — Но ради них — попробую. Вечером, когда дети проснулись после дневного сна, Тьюксберри принёс в детскую маленькое пианино. Не настоящее, конечно — старый инструмент, который нашёлся в кладовке и который он почистил и настроил за день. — Откуда это? — удивилась я. — Здесь жила когда-то гувернантка, — объяснил он. — Учила детей музыке. Инструмент остался. Я смотрела, как он садится на низкий стульчик, как пробует клавиши. Тео и Тэтти лежали в кроватке и с интересом наблюдали — звуки их заворожили. — Я не очень умею, — признался Тьюксберри. — Учился в детстве, но забросил. — Сыграй что-нибудь. Он заиграл. Простую, незамысловатую мелодию — я не знала, что это, может, что-то из детства, может, просто импровизация. Но звуки лились мягко, успокаивающе, и дети затихли, слушая. — Хорошо, — прошептала я, присаживаясь рядом. — Это только начало, — ответил он. — Теперь нужны слова. Он посмотрел на детей, на меня, и вдруг запел. Тихо, неуверенно, но с каждой нотой голос крепчал. Я подхватила, не думая, просто потому что слова ложились на мелодию сами. Тьюксберри улыбнулся и продолжил. Мы пели вместе, переглядываясь, и мелодия рождалась сама собой. Простая, немного наивная, но наша. Только наша. — Где ты взял слова? — спросил он, когда мы закончили. — Сами пришли, — ответила я. — Наверное, потому что я так и чувствую. Тео и Тэтти смотрели на нас широко раскрытыми глазами. Не плакали, не требовали есть — просто смотрели и слушали. — Им нравится, — прошептал Тьюксберри. — Да. — Я положила голову ему на плечо. — Им нравится. Мы сидели в детской, в свете одной единственной лампы, и смотрели, как наши дети засыпают под только что рождённую мелодию. И это было волшебство. Настоящее, живое, тёплое волшебство. — Энола, — сказал Тьюксберри тихо, когда дети уснули. — М? — Запиши слова. Чтобы не забыть. — Ты запиши мелодию. — Запишу. — Он поцеловал меня в лоб. — Это будет наша семейная песня. Навсегда. — Навсегда, — согласилась я. Ночью, когда я кормила Тэтти, а Тьюксберри укачивал проснувшегося Тео, я тихо напевала нашу мелодию. Девочка сосала грудь и смотрела на меня своими огромными глазами, в которых, казалось, отражались все звёзды мира. — Ты слышишь? — шептала я ей. — Это наша песня. Твоя, Тео, папина и моя. Мы будем петь её всегда. Она моргнула, отпустила грудь и вдруг улыбнулась. Осознанно, глядя прямо на меня. — Тьюксберри! — позвала я шёпотом. — Иди сюда! Он подошёл с Тео на руках, и мы оба увидели, как Тэтти улыбается. Настоящей, первой улыбкой, адресованной не сну, а нам. — Она улыбается, — выдохнул он. — Нам, — подтвердила я. — Она улыбается нам. Тео, глядя на сестру, тоже скривил ротик в подобии улыбки. И мы стояли, обнявшись, с детьми на руках, и смеялись тихо, чтобы не спугнуть это чудо. — Это лучший день в моей жизни, — сказал Тьюксберри. — Пока лучший, — поправила я. — У нас впереди ещё много таких. — Много, — согласился он. — Очень много. И я знала, что это правда. Потому что теперь у нас была семья. И была наша мелодия, которая будет звучать в этом доме всегда. Утром я проснулась от того, что кто-то трогал моё лицо маленькими пальчиками. Открыла глаза — надо мной склонился Тьюксберри с Тео на руках, и мальчик тянул ко мне ручки. — Доброе утро, — прошептал муж. — Тут кое-кто проголодался и решил, что мама должна проснуться. — Который час? — Шесть. Они проснулись в пять, я их покачал, но теперь требуют тебя. Я взяла Тео, приложила к груди, и он жадно зачмокал. Тэтти ещё спала в кроватке, и я смотрела на неё поверх головы сына. — Ты записал мелодию? — спросила я. — Записал. И слова тоже. — Он протянул мне листок. — Проверь, всё ли правильно. Я пробежала глазами по строчкам, написанным его аккуратным почерком. — Всё верно, — сказала я. — Ты молодец. — Мы молодцы, — поправил он. — Это наше общее. — Наше, — согласилась я. За окнами вставало солнце, золотя снег в саду. Где-то внизу уже возилась мама, готовя завтрак. Гектор скрёбся в дверь, требуя утренней прогулки. А мы сидели в постели, я с Тео у груди, Тьюксберри рядом, и это было самое обычное утро.