"Вишневая косточка"

Энола

Полгода пролетело как один долгий, бесконечный день, наполненный детским смехом, плачем, кормлениями и тысячами маленьких событий, которые забываются на следующий же день, но складываются в общую картину счастья. Сентябрь вступил в свои права, и вместе с ним в нашу жизнь вошло новое испытание — дети перестали быть просто младенцами, которые лежат там, куда их положили. Тео и Тэтти стали ползать. Вначале это были неуклюжие попытки, когда они, лежа на животах, пытались подтянуться и сдвинуться с места, но быстро выдыхались и начинали требовать, чтобы их взяли на руки. Потом движения стали увереннее, и однажды утром я обнаружила Тэтти не в кроватке, где оставила её десять минут назад, а на полу, у комода, куда она каким-то чудом добралась и теперь изучала нижний ящик. — Тьюксберри! — закричала я. — Она вылезла! Тьюксберри прибежал из кабинета, где работал над какими-то документами, и застыл в дверях, глядя на дочь, которая с самым невинным видом сидела у комода и улыбалась нам. — Как? — только и спросил он. — Не знаю, — честно ответила я. — Я оставила её в кроватке. Там бортики высокие. Мы подошли ближе и поняли — бортики оказались недостаточно высокими для маленькой, но очень целеустремлённой девочки. Тэтти просто перелезла через них и скатилась на пол. К счастью, ковёр смягчил падение, и она даже не заплакала. — Гениально, — сказал Тьюксберри, поднимая дочь на руки. — Ты у нас гений, да? Как мама? — А где Тео? — вдруг спохватилась я. Мы обернулись к кроватке, где должен был спать сын. Кроватка была пуста. — Тео? — позвал Тьюксберри, озираясь. Из-под кровати донёсся тихий смех. Мы заглянули — и обнаружили Тео, который сидел под кроватью и с довольным видом грыз мою старую туфлю. — Боже, — выдохнула я, забирая у него туфлю. — Они теперь будут везде лазить. — Мы пропали, — констатировал Тьюксберри, но в голосе его звучала гордость. — Наши дети — гениальные ползуны. С этого дня жизнь в доме превратилась в бесконечную игру в прятки. Дети ползали везде, куда могли добраться. Под столами, под стульями, под кроватями, в шкафы (если мы забывали закрыть дверцы), на кухню, где их манили кастрюли и ложки. Мы с Тьюксберри носились за ними, вытаскивали из самых невероятных мест и пытались предугадать их следующие маршруты. — Они как маленькие разведчики, — заметил однажды Шерлок, приехавший проведать племянников. — Исследуют территорию, ищут слабые места в обороне. — Ты бы помог, — буркнула я, вытаскивая Тэтти из-под дивана. — А не сидел в кресле с умным видом. — Я помогаю, — возразил он. — Я анализирую. — И что ты санализировал? — Что вам нужно заделать все щели и убрать всё, что можно сгрызть, повыше. — Он поднял Тео, который как раз пытался залезть на его ботинок. — И что эти двое вырастут настоящими авантюристами. В кого бы это? — В тебя, — ответила я без тени сомнения. Шерлок усмехнулся и посадил Тео на колено. Мальчик тут же вцепился в его палец и попытался засунуть в рот. — Это невкусно, — сказал ему Шерлок серьёзно. — Но как опыт — пойдёт. В июне произошло ещё одно важное событие — у детей начали расти волосы. Если раньше их головки были покрыты лёгким, но густым чёрным пушком, который даже нельзя было назвать причёской, то теперь пушок превратился в настоящие кудри. Тёмно-шоколадные, мягкие, они завивались колечками и делали детей похожими на ангелов с ренессансных картин. — Смотри, — сказала я Тьюксберри, когда Тэтти, сидя на моих руках, крутила головой и её кудряшки подпрыгивали. — Она такая красивая. — Она похожа на тебя, — ответил он. — Такая же тёмная. — А Тео? Тео, которого держала мама, был не менее кудрявым. Его волосы, чуть более светлого оттенка, близкого к темной карамели, вились точно так же, и если бы не одежда, их было бы трудно различить. — Они как два одинаковых ангела, — сказала мать, глядя на внуков. — Только характеры разные. — Это да, — согласилась я. — Тэтти командует, Тео терпит. Потом, когда терпение кончается, они орут дуэтом. — Значит, нормальные дети, — удовлетворённо кивнула мама. В один из вечеров, когда дети уснули после особенно активного дня, мы с Тьюксберри сидели в гостиной и листали альбом с фотографиями. Первые снимки детей — ещё до первого месяца от роду, потом дома в кроватке, потом с Гектором, потом на прогулках. И на всех они были разными, но с каждым месяцем становились всё более похожими друг на друга. — Я их иногда путаю, — признался Тьюксберри. — Особенно когда они в одинаковых распашонках. — Я тоже, — сказала я. — Вчера покормила Тео два раза подряд, а Тэтти осталась голодной. Она так орала, что я поняла ошибку. — И как ты различила? — По взгляду, — улыбнулась я. — Тэтти смотрит требовательно, будто говорит: «Мама, ты что, слепая?» А Тео смотрит терпеливо, ждёт, когда я сама догадаюсь. — Может, им ленточки разные завязывать? — предложил Тьюксберри. — Тэтти — розовую, Тео — голубую. — Можно попробовать. — Я вздохнула. — Но они их сдёргивают. — Тогда будем учиться различать по характеру, — решил он. — У нас впереди целая жизнь. Мы смотрели на спящих детей в кроватке, на их кудрявые головки, и думали о том, как быстро они растут. Казалось, только вчера они были крошечными, помещались на одной руке, а теперь уже ползают, пытаются вставать, держась за мебель, и требуют внимания каждую минуту. — Ты устала? — спросил Тьюксберри. — Очень, — честно ответила я. — Но это хорошая усталость. — Я тоже устал, — признался он. — Но когда смотрю на них, понимаю, что это лучшее, что со мной случилось. — Кроме меня, — усмехнулась я. — Кроме тебя, — согласился он. — Ты была первой. Они — продолжение. Мы сидели обнявшись, слушая тихое сопение из кроватки, и это было лучше любого отдыха. На следующий день мы решили устроить детям фотосессию. Тьюксберри раздобыл фотоаппарат, я нарядила Тео и Тэтти в одинаковые белые платьица (да, Тео тоже, но на мальчиках это смотрелось мило), и мы усадили их на большой плед в гостиной. — Смотрите сюда! — командовал Тьюксберри, прячась под чёрной тканью. — Улыбнитесь! Дети смотрели на него с недоумением. Тэтти попыталась дотянуться до аппарата, Тео заинтересовался складками пледа. Гектор, который увязался за нами, сунул морду в кадр и лизнул Тэтти в щёку. — Идеально, — сказал Тьюксберри, щёлкая затвором. — Настоящая семейная фотография. Мы сделали десяток снимков, пока дети не устали и не начали капризничать. Потом я кормила их, а Тьюксберри проявлял плёнку в своей тёмной комнате. Вечером он принёс фотографии. На них были наши дети — кудрявые, смешные, такие родные. На одном снимке Тэтти тянулась к аппарату, на другом Тео пытался залезть в кадр с другой стороны, на третьем оба хохотали, глядя на Гектора. — Это на память, — сказал Тьюксберри, отдавая мне фотографии. — Через много лет будем смотреть и вспоминать, какие они были маленькие. — Они и сейчас маленькие, — возразила я. — Для нас — да. Но для этого снимка — уже большие. — Он показал на первую фотографию, сделанную в роддоме. — Посмотри, какие они были крошечные. Я сравнила. Действительно, разница была огромной. Из сморщенных красных комочков они превратились в пухлых, кудрявых красавцев. — Они растут слишком быстро, — вздохнула я. — Не успеем оглянуться — побегут, — согласился он. — Поэтому надо ловить каждый момент. Я взяла его за руку, и мы вместе смотрели на фотографии, на спящих детей, на нашу жизнь, которая была такой полной и счастливой. — Ты знаешь, — сказала я тихо, — я никогда не думала, что буду так счастлива. Когда была маленькой, когда жила с матерью, когда расследовала первые дела — я даже представить не могла, что такое возможно. — Я тоже, — ответил он. — Я думал, что моя жизнь будет скучной и предсказуемой — палата лордов, поместье, брак по расчёту. А потом появилась ты. И всё изменилось. — Я рада, что появилась. — Я тоже. За окнами шумел летний дождь, в доме было тепло и уютно, и мы знали, что завтра будет новый день. С новыми приключениями, с новыми шалостями, с новой радостью.