"Вишневая косточка"

Спустя…

Четыре года. Целых четыре года с тех пор, как Тео и Тэтти появились в нашей жизни, перевернув её с ног на голову и наполнив таким смыслом, о котором я раньше и не догадывалась. Октябрь за окнами красил листья в золото и багрянец, и я ловила себя на мысли, что осень теперь пахнет иначе — не сыростью и увяданием, как раньше, а чем-то тёплым, домашним, уютным.

Дети сидели за маленьким столиком в гостиной и рисовали. Тэтти сосредоточенно выводила что-то красное на листе бумаги, то и дело высовывая язык от усердия. Тео, как всегда более спокойный, тщательно закрашивал свой рисунок зелёным, не вылезая за контуры. — Мама, смотри! — Тэтти подбежала ко мне, размахивая листом. — Это ты! Я взяла рисунок. На нём красовалось нечто круглое с двумя палками вместо рук и огромной улыбкой до ушей. Сверху были нарисованы какие-то чёрточки. — Это волосы, — объяснила Тэтти, заметив мой вопросительный взгляд. — У тебя же волосы есть. — Есть, — серьёзно кивнула я. — Очень похоже. А это что? — я показала на красное пятно посередине. — Это сердце. Большое. Потому что ты нас любишь. Я притянула её к себе, обняла крепко-крепко. — Очень люблю, — подтвердила я. — Огромным сердцем. Тео, заметив, что сестра получает внимание, тоже подошёл и молча протянул свой рисунок. У него был дом — квадрат, треугольная крыша, окошко с занавесками и дым из трубы. Рядом — четыре палочки: высокая, пониже и две совсем маленькие. — Это мы, — пояснил он. — Ты, папа, я и Тэтти. И Гектор, — он дорисовал пятнышко рядом с маленькими палочками. — Где Гектор? — не поняла Тэтти. — Вот. — Тео показал на пятнышко. — Он маленький. — Он далеко. Я смотрела на их рисунки, на их серьёзные лица и чувствовала, как сердце переполняется гордостью. Мои дети. Четыре года — и уже такие разные, такие настоящие. Волосы у обоих за эти годы изменились. Кудри, такие тугие в младенчестве, теперь стали мягкими волнами, спадающими на плечи. Я стригла их сама каждый месяц — научилась у матери, которая когда-то так же стригла меня. Тео носил волосы чуть короче, но не настолько, чтобы спрятать кудри — они всё равно вились на концах, напоминая издали аккуратное короткое каре. Тэтти я стригла чуть выше плеч, оставляя маленькую чёлку, которую она то и дело сдувала со лба. — Красивые, — сказала я, возвращая рисунки. — Повесим на стену? — Да! — хором ответили дети. Я прикрепила их шедевры к пробковой доске, где уже висело с десяток таких же — история их художественного творчества за последние полгода. Тэтти тут же забыла про рисование и убежала играть с Гектором, который дремал у камина. Тео остался сидеть за столом, дорисовывая какие-то детали. Я села в кресло у окна, машинально потянувшись к трубке, лежавшей на подоконнике. Вишнёвая, с серебряным ободком — та самая, что была со мной в самые трудные и самые счастливые моменты. За эти годы я перестала бояться курить при детях. Сначала стеснялась, пряталась, выходила на балкон. Потом поняла — они не спрашивают, не осуждают, не копируют. По крайней мере, пока. — Мама курит, — констатировала Тэтти как-то, увидев меня с трубкой в руках. — Да, — ответила я. — Это вредно, но мама иногда позволяет себе. — А почему вредно? — Дым вредно вдыхать. Поэтому я курю у окна. Она кивнула и убежала по своим делам, удовлетворённая объяснением. С тех пор тема не поднималась. Я закурила, выпуская дым в открытое окно, и смотрела, как Тэтти носится по комнате с Гектором, а Тео сосредоточенно вырисовывает что-то на бумаге. Тишина. Спокойствие. Обычный день. В последние годы наша жизнь с Тьюксберри стала... другой. Не хуже, не лучше — просто иной. Дети, которые всё понимали и запоминали, внесли свои коррективы в нашу близость. Мы больше не могли позволить себе тех бурных ночей, когда стоны и крики разносились по всему дому. Теперь всё было тихо, почти беззвучно — поцелуи, приглушённые вздохи, осторожные движения. Мы научились любить друг друга так, чтобы не разбудить детей, не привлечь их внимание, не вызвать вопросов. Я бы не выдержала ещё бóльшего стыда. Однажды, когда Тео было три года, это чуть не закончилось катастрофой. Мы с Тьюксберри думали, что дети спят крепко после долгой прогулки. Ночь была тёплая, мы позволили себе расслабиться, забыть об осторожности. Я не сдерживала стоны, Тьюксберри тяжело дышал, и мир сузился до нас двоих. А потом дверь спальни скрипнула. Я замерла, чувствуя, как кровь отливает от лица. На пороге стоял Тео — сонный, растрёпанный, с любимым медведем в руке. Он смотрел на нас круглыми глазами, пытаясь понять, что происходит. — Мама? — позвал он. — Ты кричала. Плохой сон? Тьюксберри, слава богу, успел натянуть одеяло и закрыть нас обоих. Я прижалась к нему спиной, делая вид, что всё в порядке. — Нет, милый, — ответила я голосом, который, надеюсь, звучал спокойно. — Всё хорошо. Просто мама... упала с кровати. — Упала? — Тео нахмурился. — Больно? — Немного. Но папа помог встать. — Папа молодец, — серьёзно кивнул Тео. — А можно я с вами посплю? — Конечно, иди сюда. Он забрался в кровать и устроился между нами, прижавшись к моему боку. Мы с Тьюксберри переглянулись поверх его головы, и в его глазах я увидела ту же смесь ужаса и облегчения, что чувствовала сама. — Спи, сынок, — прошептал он, гладя мальчика по голове. Не сильно я любила, когда Тьюксберри так его называл. — Мама больше не будет падать? — сонно спросил Тео. — Не будет, — пообещала я. — Обещаю. С тех пор мы стали осторожнее. Гораздо осторожнее. — Мама, смотри! — Тэтти отвлекла меня от воспоминаний, подбегая с Гектором. — Гектор поцеловал меня в нос! — Он тебя любит, — улыбнулась я. — Я тоже его люблю. — Она обняла пса, который довольно замахал хвостом. — Гектор самый лучший. — А папа? — поддел Тьюксберри, входя в гостиную с подносом, на котором дымились чашки с чаем и тарелка с печеньем. — Папа тоже, — поправилась Тэтти. — Папа самый лучший папа. — А мама? — Мама самая лучшая мама. — Она подбежала ко мне, чмокнула в щёку и убежала обратно к Гектору. — Растёт дипломат, — усмехнулся Тьюксберри, ставя поднос на стол. — Вся в тебя. — В тебя, — возразила я. — Ты у нас в палате лордов речи толкаешь. — Толкал, — поправил он. — Сейчас я в отпуске. — Надолго? — На месяц. — Он сел рядом, взял чашку. — Хочу побыть с вами. Дети растут, а я всё время в Лондоне. — Они скучают, — сказала я. — Тэтти вчера спрашивала, когда папа вернётся. — А Тео? — Тео молчит, но я вижу — ждёт. Мы пили чай, наблюдая за детьми. Тэтти уговорила Гектора принести мячик, и теперь они играли в перекидку — пёс приносил, девочка кидала снова. Тео закончил рисунок и теперь сидел с книжкой — листал, внимательно читал(учила их, но только он любил это и читал с бóлишим удовольствием, в отличии от Тэтти),разглядывал картинки, что-то бормотал себе под нос. — Тишина, — сказал Тьюксберри. — Так редко бывает. — Затишье перед бурей, — усмехнулась я. — Скоро обед, потом прогулка, потом купание, потом укладывание. Вечером будем как выжатые лимоны. — Знаю, — улыбнулся он. — Но это лучшие лимоны в моей жизни. — Философ. — Реалист. Мы рассмеялись, и я придвинулась ближе, положив голову ему на плечо. Так хорошо было сидеть, ничего не делать, просто быть вместе. — Энола, — сказал он тихо. — Ты счастлива? — Безумно, — ответила я. — А ты? — Я боялся, что такого счастья не бывает. — Он поцеловал меня в макушку. — А оно есть. С тобой. С ними. — Навсегда? — спросила я. — Навсегда, — ответил он. За окнами кружились жёлтые листья, в камине потрескивал огонь, дети играли на ковре, и я чувствовала, как время замедляется, застывает, превращая этот момент в вечность. Слишком тихо. Слишком спокойно. Я вдруг поймала себя на мысли, что так не бывает — чтобы без тревог, без опасностей, без расследований. Где-то глубоко внутри затаилось беспокойство, то самое, которое всегда предшествовало чему-то важному. Но я отогнала его. Не сейчас. Сегодня — только тишина и покой. Пусть пока.