Пустая голова, но полное сердце

Вечер. Солнце давно спряталось за горизонтом, а сейны вместе с их питомцами-людьми заканчивали свой день и готовились ко сну. Именно в такое время Тилл возвращался домой. Домом это было сложно назвать, сколько бы он здесь не жил. И пробелама даже не в плохом состоянии или в том, что его дом — это чердак. Вовсе нет. Он просто его не помнит. Его память пропала после всего случившегося на Алиен стейдж. Когда он только шёл туда, он был уверен, что выдержит. Что если выйдет от туда живым, то не будет горевать слишком долго. Он же Тилл, он не трус, который выпадет в траур на десятилетия, а может и до конца жизни. Но все вышло наоборот. Юная психика не смогла выдержать такого стресса, таких страстей и количества потерь близких ему друзей. А выстрел в финальном раунде его убил. Вернее, убил не его, а его память. С того момента он не может запомнить ничего. Любая новая информация забывается через десять минут. Был только один человек, о котором он помнил даже сейчас. Помнил настолько, что казалось, что воспоминания о нем заполнили всю память и своей странной необходимостью закрывали все, начиная от самых ненужных мыслей, заканчивая важнейшей информацией. Тилл поднимался по грязной лестнице. Район был ужасным, почти на том же уровне, на каком бы жили обычные нищие люди. Сейны за стенами издавали пьяные крики на своих питомцев, слышались ели отчётливые звуки ударов, и если прислушаться и чистое, человеческое, отчаяное хныканье от боли. Здание было пропитано отчаеньем. Примерно в таком тилл всегда и жил. Жил ещё до того пятидесятого сезона, и живёт сейчас. Опустив руку в свою небольшую сумку он быстро вытащил небольшой блокнотик. Прямо на обложке было написано: "самый последний этаж, чердак, ключи во внутреннем кармане сумки" Прочитав это Тилл испытал облегчение и ненависть к своему положению. Раньше он спокойно мог найти свою команту, запомнить её расположение. А теперь, после того злосчастного сезона, он не может ничего. Он не помнит лиц, не помнит имён, не помнит ни единого дня. Даже чтобы вспомнить про то, гле он живёт, ему нужна записка. Каждый такой раз его не покидала мысль, что лучше бы он помнил только его. Может быть, ему было бы легче быть инвалидом. Он зашёл на чердак. Его сразу встретил запах пыли, которую тот всегда хочет прибрать, но всегда забывает. Холод, который тут же пробирает до костей, заставляя мелко дрожать. Грязный матрас лежал в углу, рядом с ним несколько комплектов не самой свежей одежды. Но самое ценное стояло в самом сухом месте, укутанное в кучу тряпок, чтобы его сокровища не промокли в случае протекания крыши. Виниловый проигрыватель. За пластинками для него он охотился все это время. Все потому что ещё в детстве сказал Ване, что в будущем они что процентов будут коллекционировать пластинки друг друга, и во всем поддерживать. Детское общение, который один из них уже не выполнит никогда. Поэтому тилл считал своим долгом собрать всю коллекцию песен Вани. Тилл съёжился от холода, и устало рухнул на свой матрас. Пододвинув к себе поближе проигрыватель, он с особой нежностью достал от туда пластинку "paratise" его любимая песня, которая была прослушала уже миллионы раз. Игла забегала по винилу. Комната наполнилась тихим мелодичным голосом Вани. Похожим на мурчание немного стеснительного котёнка. Раньше, когда они были в анкте, Тилл слушая пение друга мог подшучивать над ним. Мол, тот постоянно поет будто в нос. Тогда это вызвало смех у обоих, но сейчас это вызвало лишь боль в груди. А вдруг ему на самом деле было обидно, а молчал лишь потому что не хотел обижать Тилла в ответ? Но ответа на этот вопрос не будет никогда. Холод не уходил, а попытки согреться не спасали. Тогда, словно по зову сердца он потянулся за своим вторым сокровищем. Кофта Ивана. Длинная, которая была ему до колен, а рукава полностью закрыли кисти рук. Но и чертовски тёплая. Тёплая, даже в самую холодную зиму. Кутаясь в неё тилл чувствовал себя так будто бы Ваня не остался далеко в прошлом. Нет, он тут, прямо за ним, обнимает его, прижимая к своей груди спиной, и греет. Рукава, казалось бы, вот вот начнут жить свой жизнью, и словно настоящие руки начнут его поглаживать. А голос из проигрывателя звучал так, будто Ваня поет ему прямо сейчас, и закончив пение чмокнет его в макушку и скажет, что очень любит его. Тилл приподнял уголки губ. Он открыл блокнот. Здесь хранились все записи о том, что он мог забыть. Сколько бы он не читал содержимое, каждый раз он читает его, как в первый раз. Среди обычной информации, из разряда где лучше воровать продукты, где наоборот не стоит, с каким соседом лучше не встречаться от слова совсем, а кому на него наплевать, можно было найти и более интересные вещи. У него была одна страничка о тех, с кем он учавствовал в шоу. Её он написал тогда, когда только заметил, что начал все забывать и боялся забыть и их. Всех про них было написано коротко. Внешность, характер, отношения с ними, и кто какую песню спел. О смертях он не писал. Было слишком больно. Но следующие страницы он готов рассматривать вечность. Иван. Страниц о нем много. Очень много. Будто бы тилл боится, что когда-то память отнимит его второй раз. Тилл отчаянно рисовал его, записывал каждую деталь, каждый изгиб, каждую родинку и каждую глупую, но такую прекрасную точку в его глазах. Он описывал его снова и снова. Описывал как на него падал солнечный или лунный свет, как тот незаметно улыбался, когда тилл подарил ему цветочек на день рождения, как молчал с странной улыбкой, скрывающую печаль, когда тилл отказался его нарисовать, или же когда отказался сбегать с ним. Он помнил каждый взгляд. Он описывал и рисовал каждый взгляд. Каждая строчка была проникнута ним. Каждый рисунок был настолько прекрасным, что выглядел живым. Тилл мечтательно провел пальцами по одному из рисунков. Ваня на нем улыбался, его клык немного выбивался из ряда зубов и был виден при улыбке. Волосы были слегка взъерошены, и мягко падали на лоб парню. А в центре глаз виделась маленькая, едва заметная красная точка. Тиллу казалось, что каждый раз смотря на него, в его глазах появлялась точно такая же, кроваво-красная, пульсирующая точечька. На его оголеное плечо кто-то нежно положил руку. Рука была большой, бархатной и нежной. Это те руки, что привыкли держать микрофон. Рука Ивана? Он сидел на месте, не дыша и не двигаясь, боясь спугнуть момент. Лишь палец, задержавшийся на нарисованой красной точке, медленно погладил её. Рука на плече медленно гладила его, будто бы пытаясь согреть, боясь, что Тилл замерзнет без его тепла. Возле уха послышалось хриплое дыхание. Тилл дернулся, резко сев на матрессе. Бегло посмотрев комнату он никого не увидел. Все было так же, ветер завывал на улице, в чердаке было холодно и пыльно. Песня закончилась. Его не было. Тилл посмотрел на себя. Там, где он только что чувствовал прикосновение было холодно. Кофта сползла, оголяя плечо. Закутавшись так, что из под кофты торчало только лицо и серая макушка, тилл обнял блокнот, закрывая глаза. Снова запустив иглу, тилл прислушался к мурчащему голосу и закрыл глаза. Голос заполнял помещение, окутывая вторым слоем, будто пытаясь утешить. Тилл прислушивался к интонациям, к каждому слову, к каждому резкому изменению голоса, к каждой ноте. —Я люблю тебя, Ванечка... Тихо прошептал он в ответ мёртвому, но такому живому голосу из проигрывателя. По щеке скатилась слеза, которую он даже не заметил. Тилл проводит так каждый вечер. Помнит он об этом? Нет. Каждый подобный вечер для него новый. И возможно этот ежедневно повторяющися ад состоящий из тоски, слез, и несбыточных мечт о том, чтобы этот человек был рядом — это заслуженое наказание зато, что он когда то сам бросил Ивана на том поле под звездами.