Имбаланс

Тело откликается вынужденным всхлипом, когда член задевает простату в нужном месте. Мегуми сжимает зубы, отворачивает голову, когда Сукуна сжимает его челюсть по бокам, заставляя разжать зубы и дать постыдным стонами выйти наружу. На глаза выступают слезы унижения, но им не дают высохнуть на коже. Сукуна губами прижимается к краю глазницы, сцеловывая влагу, вгоняя член на всю глубину. Мегуми хочется выть от отвращения, когда горячая сперма заполняет его, клеймя, но ещё хуже от себя, когда понимаешь, что нет отвращения на должном уровне, на том уровне, когда тебя ебут против воли. – Ты стал гораздо поддатливее после отдыха, Сладкий. Может, стоит давать тебе передышку почаще? Хочется сломать Сукуну челюсть, но ещё больше хочется зарыться под землю от унижения и остаться там навсегда. Одно дело вынужденно дать проклятию насиловать себя, но совсем другое стонать, всхлипывать и кончать под ним. Мегуми шокированно раскрывает глаза, чуть не падая с кровати. Холодный липкий пот струится по спине вниз, стекая в пояс кимоно. Руки сами собой вплетаются в волосы. Какого черта ему снится это. Все было так реально, он до сих пор чувствует крепкий хват на бёдрах, зубы на шее. Жарко. Но выйти сполоснуть лицо, значит заиметь возможность вызвать подозрение, поэтому Мегуми вынырнул из кровати и стянул с себя синее кимоно. Когда сознание полностью прояснилось, возбуждение заменило отвращение и ненависть к самому себе. Хотелось стянуть с себя кожу, а потом ещё и ещё. Чёртов организм, привыкнув к ежедневной разрядке, требовал её ещё и теперь мозг, под влиянием гормонов, подсунул ему эту дерьмовую фантазию. Сукуна не навещал его уже около пяти дней, значит ли это, что Мегуми ему наконец то надоел и ему будет позволено уйти? Мегуми усмехнулся от этой мысли, Сукуна скорее убьёт его сам, чем просто так отпустит. Мегуми посмотрел на место, где был спрятан и ждал своего часа телефон, если он мог бы узнать, не вышло ли вызволить Годжо из Куба, тогда он мог бы думать о побеге, но сейчас звонить слишком рискованно, рискованно даже подходить к месту, где телефон лежит. Он не знал, знал ли Сукуна, что он спрятал телефон или нет, но догадывался, что ничего хорошего не выйдет, если тот его обнаружить с ним в руках. Даже для очень сильного существа существование в Кубе это пытка, а если так, то Мегуми добровольно согласился лечь под Короля проклятий, чтобы его отца пытали вечность. Он до боли и вырванных волосков дёрнул себя за загривок, стремясь таким способом успокоиться, но вышло не очень. Когда жар окончательно спал, Мегуми вернулся в кровать. Хотелось призвать гончую, уткнуться носом в теплый бок, свернуться вокруг неё и пробыть так до самого утра. Руки по мышечной памяти чуть не сложилось в печать призыва, но он вовремя остановился. " – Если снова призовёшь гончую без надобности, я переломаю тебе руки. А после, если это повторится снова — уничтожу её." Чёртов Ремен Сукуна. Оставалось только обхватить свои плечи и прижать колени к животу, в неком подобии кокона. Мысль о том, что сейчас хотя бы с Цумики все хорошо была, наверное, была последней надеждой и якорем, который говорил ему, что ему есть смысл жить дальше.

***

– Если я тебе надоел, я могу уйти? Слова вырываются немного удивлённо, будто Мегуми сам не ожидал от себя такого, он смотрит на Сукуну расширенными глазами, но в ответ видит лишь глухое раздражение в глазах напротив, которое вскоре меняется привычной ухмылкой. – Неужели ты соскучился по моему вниманию? У меня были важные дела эти дни, но думаю, сегодня я смогу навестить тебя. Краснота заливает щеки, хотя во рту чувствуется желчь. – Я не это имел в виду. Хотел как лучше, а в итоге накликал на себя то, чего так старался избежать. Долго смотреть в изучающие глаза Сукуны не выходит, сказывается многодневный стресс и банальное нежелание идти на риск, и он первым обрывает контакт, отворачиваясь. На столе стоит миска с рисом и мясом, но на неё даже смотреть тошно. – Зачем я тебе нужен? Мог бы поискать кого-то более искушеного или хотя бы более способного. Этот вопрос уже в который раз срывается с губ и вроде бы можно не спрашивать, ведь он знает, что Сукуна не ответит, но удержаться все равно не получается. Сукуна действительно не отвечает, смотрит сквозь Мегуми, а на лице совершенно нечитаемое выражение, так и не поймёшь, слышал он хотя бы вопрос или нет. Мегуми поворачивается, чтобы уйти в комнату и заняться тренировками или хотя бы сделать попытку помедитировать и отвлечься от всего этого, но на его плечо ложат руку и двинуться не получается. – Твой обед лежит на столе, так же, как и твой завтрак, Сладкий. – Я не голоден. Он ничего не ел уже двое суток, кроме двух крекеров, которые он съел вчера вечером, до этого перекусывал только снэками. И хоть голод есть, он физически не может заставить себя есть что-либо. Мегуми делает попытку двинуться, но его держат крепко. – Бери тарелку или я буду кормить тебя сам, тебе это не понравится. Сукуна звучит на удивление расслабленно, но Мегуми не может понять, насколько реальна его угроза. Он правда не ел ничего уже два дня, но запихнуть в себя что-то, что готовил не человек и что вообще не факт, что не из людей, он не может. Злость копится внутри живота, он хочет промолчать, но говорит злые слова. – Я же сказал, что не голоден. Он почти не успевает договорить, когда Сукуна раздражённо цокает языком, а затем моментально хватает его за лицо одной рукой, вынуждая раскрыть челюсть. Попытки двинуться или ударить Сукуну просто смешны, он словно вообще не ощущает его ударов. Двуликий спокойно кладёт себе в рот рис, а потом наклоняется к Мегуми, заставляя принять пищу. Хочется блевать, дрожь отвращения проходит по телу, но Сукуна не даёт выплюнуть, он сдавливает челюсть так сильно, что новые синяки точно останутся. — Глотай, Сладкий, или я закрою тебе ещё и нос. Слезы унижения и злости выступают на глазах, но приходится проглотить, потому что Сукуна никогда не бросает угрозы просто так. Ритуал повторяется до тех пор, пока половина риса не оказывается съеденой. От того, чтобы сделать то же с мясом, Сукуну останавливает только то, что его надо долго пережевывать. Двуликий поднимает подбородок Мегуми заставляя смотреть прямо в глаза. — Ты думаешь, что твоё упрямство поможет добиться тебе других условий, но ты очень ошибаешься, кроме того, я могу принять твой отказ есть за попытку самоубийства, напомнить, что я обещал сделать в таком случае? — Не смей его трогать. Голос звучал так, что напоминал рык, хотя обычно это было Мегуми не свойственно. — Мне нет до твоего папаши никакого дела, если ты не будешь доводить себя до смерти, я понятно говорю? Насколько это возможно, Мегуми кивает и его тут же отпускают. Взгляд Сукуны скользит по синякам Мегуми, телу, что стало слишком мало для кимоно, спускается к запястьям. — Корову сам съешь? Или помочь? – Я не стану возражать белку, если там будет рыба. Он ожидает повторения, но вместо этого Сукуна отмахивается, мол "ради бога" и уходит, оставляя Мегуми одного на кухне. Оставшийся обед летит в мусорку. Его тошнит, но он боится, что если его вырвет, Сукуна воспримет это как неподчинение, а второй раз терпеть его кормежку он не намерен.

***

Его тело и правда будто привыкло к разрядке. Он контролирует себя хуже, чем в прошлый раз, стоны все же вырывается из горла, не смотря на плотно сжатые зубы, на что Сукуна ускоряет темп, ударяя прямо по простате. Хочется метаться по кровати, и Мегуми чуть не кусает руку Сукуны, которой он держал его запястья, чтобы не закричать. Его слезы сразу слизывают, не давая высохнуть на покрасневшей коже. А потом боль начинает чувствоваться намного острее. Горячая сперма обжигает внутренности, когда Сукуна замедляет свои толчки, входит до упора и замирает. Он ждёт какое-то время, прежде чем выйти с тихим "чпок". Это самодовольное выражение лица хочется стереть с истории. Сукуна легко перекатывается на бок, опирается на спинку кровати. По нему нельзя сказать, хотел бы он ещё пару раундов или нет, если бы Мегуми был ещё в состоянии хотя бы держать ноги разведенными сам, или же ему достаточно разглядывать свои следы на бледной коже сейчас. – Знаешь, твои стоны радуют мой слух, может стоит разжимать твою челюсть, чтобы ты не мог сдерживаться? Мегуми ничего не отвечает и старается свести дрожащие ноги ближе, он не хочет смотреть на свое тело ни сейчас, ни после, но взгляд сам цепляется за новые метки. Сукуна будто решил компенсировать все дни, когда он не приходил к нему разом. Он совсем не жалел ни его кожу, ни силу своих толчков. Фушигуро попытался сменить позу, когда вспышка боли выстрелила внизу, не давая двигаться и Мегуми с трудом сдерживает стон, но выражение лица выдаёт его. Это унизительно и унизительно вдвойне, когда Сукуна, с той же расслабленностью и сытостью, которая у него есть после секса, сам разводит его ноги шире, не для продолжения, а для того, чтобы увидеть, как его сперма вытекает из ануса. Сопротивление вызывает лишь смех и новые синяки от пальцев на узких бёдрах. – Каково это, очнуться спустя тысячу лет только чтобы потрахаться? Мегуми почти выплевывает эти слова, он ожидает злости, но Сукуна расслаблен, как и до этого. – Мои планы на тебя несколько шире, чем просто потрахаться, Сладкий. Вижу, силы дерзить уже есть, значит мы можем продолжить? Широкая ухмылка появляется на лице Сукуны, когда он наклоняется для поцелуя. Он не церемонится, сразу проникает языком внутрь, гладит небо и кусает язык до крови, чтобы потом слизать её. Но больше он правда ничего не делает. Хочется сплюнуть и умыться, прополоскать рот со стиральный порошком, он хочет оказаться где угодно, но не здесь, но Мегуми не забыл про вопрос. – И что это за планы? Держать меня здесь, угрожая моей семье, пока я не состарюсь и не умру? Мегуми все же находит силы приподняться на локтях, заглядывая в глаза Сукуне, в полной темноте они похожие на тлеющие угли. Сукуна цедит каждое слово, недовольный тем, что его попытка отвлечь пошла нахуй, он прикрыл верхние глаза, в то время как нижние смотрели по бокам. – Тебе не надо знать мои намеренья, для тебя это ничего не изменит. И ты не состаритьшься, если сам того не пожелаешь. – Для меня знание твоих планов очень все изменило бы, если бы я знал их изначально. Мегуми кажется, что ещё немного и он сделает то, о чем пожалеет, но он ничего не может с собой сделать, злость обжигает внутренности и выходит наружу. – Да? Например, что? – Сукуна наклоняется ближе, обжигая дыханием губы и не моргая, смотря в глаза. – Дал бы своему папаше сдохнуть? Или дал бы умереть засранцу и девчонке? Или бросил бы подыхать свою сестру? – Хватит! С каждым словом Сукуна наклонялся все ниже и теперь Мегуми просто лежал, пока его от остального мира закрывал Двуликий. – Прекрати мне дерзить, юнец, я пошёл тебе на те уступки, на которые не пошёл бы больше никому, а ты воспринимаешь это как должное. Не взял тебя силой, хотя мог бы и мы оба знаем, что ты ничего не смог бы сделать, не убил Годжо и даже не тронул пацана. Мегуми выдерживает взгляд Сукуны, и, хотя его эмоции никуда не пропали, но он не может не согласиться, пусть мысленно, что Сукуна в чем-то прав. – Я просто не могу понять, зачем я нужен тебе. Фушигуро Мегуми постарался сказать это максимально мягко, так, чтобы не было слышно ни дрожи в голосе, ни злости, ни отчаяния. – Нельзя же дать такому сокровищу просто исчезнуть. Сукуна проходится ладонью по щеке, оглаживает под глазом, только чтобы зарыться в волосы, вдыхая полной грудью.