I cried because of you

А вы когда нибудь задумывались о том, чего действительно хотите? 13.05.**** «Как быстро может измениться жизнь. Всего за пару часов. Утром ты уходишь из дома — получаешь поцелуй от мамы, потому что она любит. Одобрительный взгляд отца — потому что он гордится тобой. Сидишь на лекциях, ловишь каждое слово профессора, потому что долго к этому шла. А вечером идёшь с подругами — смеёшься, танцуешь, потому что можешь и хочешь. Ты — самый счастливый человек в мире. Любимый. Окружённый заботой. А потом возвращаешься домой… И всё рушится. Жизнь — странная вещь. Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю: всё это было иллюзией. Ничто не оказалось настоящим. В тот день я усвоила главное: никому нельзя доверять. Ни словам. Ни улыбкам. Ни взглядам. Даже поцелуям. Потому что у всего есть двойное дно. Тогда я хотела только одного: чтобы всё закончилось. Поскорее. Сон. Кошмар. Боль. Всё — исчезло бы. Но никто не обещал, что будет легко. Я чувствовала себя оставленной. Покинутой. И кто был виноват? Жизнь? Люди? Семья? Я знала, что мир несправедлив. Но не думала, что настолько. Когда ты — жертва, тебя клеймят. Не всегда в лицо. Чаще — шёпотом. «Её отца посадили», — говорили. Это было унизительно. Не сам факт, что его посадили. А то, что случилось с нами после. С нашей семьёй. Так работает мир. Стереотипы. Укоренившиеся суждения. Предрассудки. Тыкают в спину. Судят. Ты — уже не человек. Ты — отражение чужих ошибок. С тех пор прошло много времени. Достаточно, чтобы я снова научилась дышать. Все говорят: «время лечит». Оно и правда лечит. Но не стирает. Я до сих пор не могу объяснить, что чувствовала.» — Хуй ты чувствовала, шлюха. Дневник с надписью «Past» с глухим стуком падает на пол. Чонгук даже не дотрагивается до него — просто смотрит с отвращением. Эта девчонка. Боже, как же она его бесит. Может ли она чувствовать хоть что-то — кроме членов? Он хватает ключи со стола. Ему достаточно. Он предупреждал: не трогай мои вещи. Дверь громко хлопает, когда он выходит из комнаты сестры. В свои двадцать три он видел больше, чем стоило бы. Смерть. Предательство. Развод. Он должен был жить другой жизнью — учиться, тусоваться с друзьями, ездить на море. Но вместо этого — он должен привезти студента по обмену. Потому что та, сучка, решила: ей надо сменить обстановку. Америка, мать её. Он её ненавидел. Всей душой. И плевать, что она делает. Плевать на мать. На всю семью. Лишь бы его оставили в покое. Но нет. Нельзя просто жить. Нужно испоганить всё одним дурацким предложением. И теперь… Чтоб их всех. Чонгук сам себя спрашивает: почему я такой злой? Ответ простой: из-за них. Запах в доме — ореховое печенье. Когда-то любимое. Теперь — отвратительное. Он не может его переносить с того дня, когда с порога почувствовал другой запах смешанный с ним: перегара. алкоголя. секса. С тех пор и отец не может. Нужно выйти. Вон из этого дома. Из этой жизни. Из этой семьи. Воздух снаружи — не спасает. Он такой же, как и внутри. Он их воздух. И они стоят у машины. Мать. Сестра. Нет. Просто имён будет достаточно. Он удивляется, как постоянно сталкивается с ними. Хоть уходит с рассветом. Хоть возвращается глубокой ночью. Но всё равно — фиаско. Можно было бы жить отдельно. Он хочет жить отдельно. Но… Обещание отцу. «Присмотри за ними». Спасибо, отец. Сам не справился — и скинул всё на него. Чонгук открывает дверь машины. — Чонгук, послушай… Голос матери — как пыль в горле. Он смотрит. Холодно. Без слов. На лице читается: я всё равно не слушаю. — Пожалуйста…не огрызайся. Он не отвечает. Просто захлопывает дверь. Но с другой стороны появляется Исюль. — Я еду с тобой. И вот тут — всё. Предел. Он не может забыть. С девятнадцати лет — он пытается забыть. Смерть. Стыд. Слово «дом» больше не значит ничего. Голос отца всплывает в голове: «Мужчина в ответе за свои поступки». Он привык. Осталась только рана. Глубокая. Не заживает. Мать — живое напоминание. Слёзы ночью. Всхлипы. Она думает, её не слышно. Он слышит. И эти слёзы, как ни странно, успокаивают. Потому что она тоже страдает. Потому что заслужила. Сестра — не опора. Сестра — наказание. И в моменты злости он даже мечтает задушить её голыми руками. Когда она снова возвращается с очередной гулянки — пьяная. С чужими запахами. Но… Это всё внутри. В голове. Без доказательств. Без слов. Поездка до аэропорта — как пытка. Слишком тихо. Слишком тяжело. Он хочет сказать. Сказать всё. Сейчас. Пока она рядом. Но не может. Чонгук не видел Исюль такой счастливой…давно. С утра вся светится. Это бесит. Не потому что он скучает. А потому что она напоминает прежнюю Исюль. Ту, которую они обе убили. И мать. И она. Может, всё было бы иначе. Если бы тогда она не уехала. Если бы… Но сейчас — поздно. Теперь он ненавидит того парня. Американца. И ненависть эта растёт. Больше причин, больше гнева. Я не заслужил этого. — стучит в висках. — ЧОНГУУУУК! И всё. Словно вспышка в голове. Боль. Пустота. Он ничего не чувствует. Только голос. Её голос. Режет.

***

Открывая глаза, он думает, что это сон. Бредовый. Больничный. Белый потолок. Белые стены. Белые простыни. Белые шторы. Слишком много белого. До тошноты. Может, он умер? Да наверняка. Ушёл из той жизни. Оставил боль позади. Навсегда. А это что? Если он мёртв — должен быть допрос. О, точно. Тот самый допрос, в который он никогда не верил. Чонгук вообще ни во что не верил. Ни в Бога. Ни в ангелов. Ни в демонов. Ни в судьбу. Может, в детстве верил в Санту. Ну, когда дети ещё тупые и наивные. Ждут подарки, а потом засыпают, потому что так и не дождались. Он засыпал. Помнит. Но теперь готов поверить. Есть мир после смерти. Он пустой. И это прекрасно. Потому что Чонгуку не с чем сравнивать. Ни «до», ни «после». Только вот… чем дольше смотришь — тем больше изъянов. Шторы с узором. На стенах картины. На потолке — лампочки. Простыни вовсе не белые, а бежевые. И боль. Острая. Становится ярче. Реальнее. Прямо в кости. Он ещё здесь. И от этой мысли — хочется умереть второй раз. Хочется, чтобы земля ушла из-под ног. Только вот ног он не чувствует. Стоп. Успокойся. Продышись. Боль снова бьёт в висок. Не может быть… Он закрывает глаза. Хочет успокоиться. А падает в темноту. Бездна. Ни звука, ни света. Он не чувствует времени. Как во сне. Он как будто был в больнице. И в то же время — не был. Как будто умер. Но почему-то продолжает жить. Паутина в голове. Всё путается. Пока он не понимает: Он дома. В кресле. В гостиной. Инвалид. — Ну нахрен… Он смеётся. Истерично. В ладонь. Локтем опирается о подлокотник кресла. Сзади — тяжёлая рука ложится на плечо. Кто-то рядом. И что с того? Он всё равно в кресле. Как мебель. Без посторонней помощи — ни шагу. И самое мерзкое — это из-за неё. Опять она. Эта тварь. — Почему она всё рушит? Ответа нет. И быть не может. — Держись, пацан. Ты и не с таким справлялся. Голос усталый. До скрежета. Конечно. Он же сидел с ним в больнице. Единственный, кто остался. После отца. Брат. Родной по крови. С ним рос. Делил всё. — И ты в это веришь. — Это даже не вопрос. Просто утверждение. — Я говорю, ты справишься. — Он обходит кресло. Садится на корточки. — Доктор сказал, что это ненадолго. Не кисни. — Блядь… — не сдерживается Чонгук. Дёргает головой. — Ненадолго — это сколько? —Смотрит вниз. На его руки, сжимающие колени. — Я и так просидел кучу времени в больнице. А теперь ещё это… — Не парься о работе. Я всё улажу. — Он делает вдох. — Я знаю, как она тебе важна. Конечно, важна. Это было дело отца. Его труд. Он доверил её Чонгуку. И Чонгук не имеет права подвести. Никогда. *** Чонгук сидит в тишине. Всё спокойно. Он смотрит на часы. Проходит час — и стук. Сначала Исюль просит открыть. Потом зовёт позавтракать. Через пару минут к ней подключается Сунан. Говорит, что сломает дверь. С кем-то по имени Тэхён. Если Чонгук продолжит закрываться. Это начинает бесить. С какой стати? Они правда думают, что в коляске он станет больше в них нуждаться? — Чего пристали? — дверь распахивается резко. Исюль дёргается, чуть не роняет поднос с жидкой кашей. В глазах — сочувствие. Лицо всё в ссадинах. Уже заживают. — Или моё молчание недостаточно говорит? Сунан стоит рядом. Женщина лет сорока пяти. Короткие тёмные волосы. Родинки на лице. Она потирает лоб. Выглядит усталой. — Чонгук, не веди себя как ребёнок. Ты должен поесть и принять лекарство. За её спиной слышится, как кто-то щёлкает замком. Потом шаги. И появляется он. Из ванной выходит незнакомец. Два взгляда — на него. А он будто и не замечает. Сунан смотрит только на сына. Наверное, это и есть тот самый Тэхён. «Мам, ты не представляешь, какой он!» «Ты сразу его полюбишь» «Он до невозможности прекрасен…» Исюль задалбывала. Утром, вечером. В саду, в проходе, в кухне. Всё о нём. Всё с этой дурацкой улыбкой, которая ей не шла. А мать смотрела — будто знала. Словно читала себя по слогам. Конечно, боялась. В прошлый раз не получилось сказать «я была пьяна» и оправдаться. Отец не простил бы — он знал: дважды не попадают случайно. И теперь Сунан снова соглашается. Слишком сильна вина перед дочерью. Вот и студент в доме. Гость, как плата за старую ошибку. — Инвалида что ли никогда не видел? Яд льётся сам. Захлёстывает. А что Тэхён оказался в зоне поражения — уже не его проблема. Ему плевать. На всё. На всех. Он злой. До дрожи. Даже улыбка — злая, искривлённая. Исюль замечает это сразу. Хочет остановить, тянет руку. Смотрит на Тэхёна. Думает, что знает Чонгука. — Да нет, и похуже бывало, — отвечает Тэхён. Равнодушно. Пожимает плечами. Глаза читают его до дна. До грязи. Улыбка не к месту. — Вот и отъебитесь, наконец. Дверь захлопывается. Глухо. Чонгук выдыхает. Тэхён — сюрприз. Во всех смыслах. Он представлял себе этого американца иначе. Но Тэхён — кореец. Самый настоящий. Блядь. Хотя имя… да, имя кричало об этом. Но мало ли. Люди и не такое выдумывают. Американец с корейским именем? Почему нет. Наши ведь называют своих детей всяко. Чушь с утра пораньше. И этот самый бред, наглый, спокойный, входит к нему в комнату. — Воспитанные люди стучатся, прежде чем войти. — А я слышал, воспитанные люди сначала здороваются, прежде чем хамить. Ответ тон в тон. Глаза в глаза. И вот, пожалуйста — ещё одна причина ненавидеть ублюдка. — Ты смеешь меня учить? В моём доме? Чонгук прищуривается. Пальцы сжимаются в кулаки. Тэхён замечает. Усмехается краем губ. — Что ты. Ни в коем случае, — говорит он, прикрывая за собой дверь. Спокойно идёт внутрь. Облокачивается на стол поясницей. Скрещивает руки. Чонгук смотрит на него, как на наваждение. — Я просто ответил на твой запал. — Чего тебе? Коротко. Без церемоний. Не до них. — Знаешь… — Тэхён кивает сам себе, будто всё понял. — Я впервые не могу найти подход к человеку с первого раза. — Значит, что-то новенькое для тебя. — Нам год жить в одном доме. Не хотелось бы начинать с войны. Чонгук замечает, как тот тянет руку за спину. Что-то касается. — Мне не трудно притвориться, что тебя не существует. Тэхён смотрит прямо. Изучающе. Словно ищет что-то под кожей. В глазах. В голосе. Это ощущается физически. Становится не по себе. Он склоняет голову. Пряди пепельных волос падают на лоб. Проводит рукой. Чонгук впервые замечает длину. Короткий хвост. Не видел раньше. Или не хотел видеть. Мелочь, а врезается. — Ладно, — говорит Тэхён, отталкиваясь от стола. Проходит мимо. На прощание бросает: — Но вряд ли у тебя получится. Дверь закрывается. Чонгук остаётся наедине с браслетом на столе. Тем самым. Потерянным в день аварии. *** Первый день «вряд ли у тебя получится» — день мозгоедства. Чонгук только сейчас врубился, что это вообще значит. Понял причину. Источник разврата — не морального, а бытового, эмоционального, разъедающего. У этой причины волосы пепельного цвета, собранные в мелкий хвостик. Он носит мешковатые шмотки, кардиганы, тапки в стиле гуччи. У него странная форма губ — издалека лицо кажется каким-то надменным, почти строгим. Но стоит улыбнуться — становится мерзко-сладким. Не настолько уж приторным, если по-честному, но Чонгук раздражён. А в раздражении всё чужое красивое — говно. Злиться на Тэхёна вроде как и не с руки — внутренний моральный кодекс что-то там ещё шепчет, мол, он не виноват. Просто жертва. Завяз в этой семье, как и Чонгук. Но сейчас Чонгуку плевать. Особенно — на него. Он смотрит из окна, наблюдает, как тот разговаривает с кем-то во дворе, жестикулирует, как будто всё нормально. А потом рычит мотор байка и он уходит. Это первый день. На второй день «вряд ли у тебя получится» Чонгук весь день сидит с ноутбуком. Жрёт глазами сериалы, клипы, чаты — любую фигню, что отвлекает. А потом начинается настоящее «вряд ли». Он застает Тэхёна возле ванной. То есть, не у, а за дверью. Там льётся вода. Шелестят полотенца. Стук — не по дереву, а по последним нервным окончаниям. Через какое-то время — стук в дверь и его голос. — Свободна. Спасибо, капитан, иди ты к чёрту. Идут напоминания поесть. Трижды. За один раз. Пока в Чонгуке не просыпается ледяной демон, и взгляд не говорит: «Ещё раз — и я тебя вышвырну с балкона». Он говорит это взглядом. Без слов. И это летит в Тэхёна, который, как обычно, пытается смягчить всё, выровнять, подложить подушку под гвозди. Чонгук заказывает доставку. Хавать всё же надо. Третий день — раздражение. Плюс боль в пояснице. Никто не стучит. Не говорит. Не донимает. Ноутбук. Тишина. Мозгоебство. Жизнь — чудо. Жизнь — охуеть какая хеппи энд смайл. Смеются в соседней комнате. А у него — тишина в ушах, как в гробу. И вдруг он снова понимает, что тот имел в виду под этим «вряд ли у тебя получится». Сука. Понял. Только сейчас понял. Горькая ухмылка. Лишь бы всё это не повторилось. Четвёртый. Пятый. Приходит Хосок. С порога тычет пальцем назад: — Что за чувак? — Никто. Обсуждают работу. Обсуждают Юнги. — Юнги, блядь, задолбал уже, — слово в слово. Чонгук не лезет. Пожимает плечами. — Сам разбирайся. Хосок недоволен, но быстро отходит. Он такой — как фотон. Жрёт пиццу, уходит, болтая про своего невыносимого босса. С шестого по восьмой день — Чонгук снова получает головную боль в виде сожителей. Терпит. Стуки. Вопросы. Забота в кавычках. Поздно вечером сидит у открытого окна. Ждёт, когда отпустит. Царапает подлокотник кресла. Вес сброшен. Диарея. На девятый день врач это «официально подтверждает». Спасибо, доктор, а то я не знал. Прописывает таблетки, бандажи, массажи. Чонгук молчит. Он не будет это делать. Он сам. Он всё, всегда — сам. На десятый день Чонгук сидит в ванной. Спина к кафельной стене, рука — на бортик, в ней плеер. Музыка. Как он туда добрался — отдельная комедия. Очередь. Занято. Потом всё-таки прорвался. Влез. Лежит. Музыка на полную, чтобы не слышать, как ручку дёргают. Как зовут. Как ломятся. Он не реагирует. И вот — открытая дверь. Он поворачивает голову. Исюль исчезает сразу — увидела, что жив. А пепельный стоит. Смотрит. И этот взгляд… Чонгук нажимает паузу. — Ждёшь приглашения присоединиться? Брови Тэхёна вскидываются. Ошарашен. А улыбка — у Чонгука. Ленивая, скептическая. — Меня попросили открыть. — Знаю — прикрывает глаза — Не думаю, что ты вломился, чтобы просто поглазеть. Тишина. Вода шумит. А он ещё стоит. Чонгук снова смотрит. Поднимает бровь: ну? — Может, помочь тебе? — Тэхён кивает в сторону кресла. — Свали. Ровно. Без эмоций. Тэхён ловит тон. — Ладно. Уходит. Дверь закрыта. Одиннадцатый. Двенадцатый день. Всё отлично. Ну, то есть — всё болит, особенно поясница и ноги. Но это и есть отлично. Значит, они живы. Значит, чувствует. Таблетки. Еда. На тринадцатый день — встаёт. Четырнадцатый — учится ходить. Стоять. Садиться. Пятнадцатый — уходит. Плевать на Сунан, умоляющую остаться ещё. У него есть куда идти. Главное — к кому. Она с порога — в объятия. Целует. Гладит. Смотрит на ноги. В её глазах тысячи вопросов. Она красивая. Нереально. В такие моменты Чонгук заставляет себя думать, что в мире полно красивых людей. Это помогает не думать о ней слишком. — Почему не давал себя навещать? Я волновалась. Правда волновалась. Это видно. И по глазам, и по голосу. И по рукам, что держат его ладонь. Приятно. Плохо только то, что Чонгук заставляет себя улыбнуться. И держит её — эту фальшь — из последних сил. Ничего личного. Это просто он. — Я скучал, — говорит, гладя её по щеке. Она хмурится. Ответа не получила. Но молчит. Она уже давно влюблена. Она — человек мечт, планов, фантазий. Но встретила не того. Он не тот, кто их осуществляет. Она улыбается, целует его руку. Говорит. Делится новостями. Он слушает. Она хороший человек. Надёжная. И не виновата в том, что его всё устраивает. А вот остальное — нет. Не задевает. Не трогает. Не впечатляет. Жаль. Было бы проще, если бы влюбился. Или был бы как Хосок. Легче бы всё отпускал. Она — на седьмом небе. Смеётся, болтает, шумит. А потом — спальня. И всё как у всех. Жарко, резко. Он раздевает её, как зверь. Кидает на кровать. Раздевается сам. Нависает. Она вся — дыхание, желание. Руки на его шее. Он двигается — грубо, чётко. Сжимает её бёдра так, что синяки останутся. Она стонет. Просит ещё. Чонгук знает — ей не стыдно. И правильно. Он тоже любит хороший секс. Она хорошая. Во всём. Она кончает — красиво, ярко. Он — после. Падает рядом. Туман в голове. Тело гудит. Минуту спустя — её пальцы в его волосах. Он смотрит. Она красивая. Всегда. Но сердце не скачет. Никогда не скакало. — Что случилось? — Я боюсь, — тихо. Шёпотом. Он садится. — Они что-то сделали? — Я не за себя боюсь. Она рядом. Кладёт голову на плечо. Обнимает. — Мне они ничего не сделают. — Тогда не о чем волноваться. Он целует её в макушку. Запах. Тепло. — Я разберусь. Он даёт ей только эту ночь. Как и все предыдущие. Ничего больше.