I cried because of you

***

Чонгук сидит за столом, допивая тёплое пиво. Слева, в кабинете, Юнги — нахмуренный, весь в работе. То пишет, то печатает, то что-то бормочет под нос. Раздражённо вздыхает, хмурит брови, потом вдруг поднимает взгляд на Чона. — Чё? « Ничего. Просто интересно, с каких пор ты подался в клуб пидоров» — Да так, ничё. Юнги только закатывает глаза. Чонгук делает глоток и снова берёт в руки телефон. Открывает Facebook. Вводит в поиске: Kim Taehyung. В ответ — миллионы Кимов и Таехёнов. Ни одного нужного. Пробует ещё: Taehyun, kimtae, KimT, какие-то странные сокращения, кириллицу, латиницу. Ещё десять минут — и всё впустую. Надоело. Как и вчера. Как и позавчера. Переключается на Instagram. Листает, ищет. Глупо. Бессмысленно. Он пытается понять, с какого момента это началось. Когда он, блядь, начал так теряться. С чего вдруг его потянуло туда, куда он обычно даже не смотрит. Хоть как-то бы себя оправдать… любопытство, интерес, просто “проверить”, кто он и откуда. Но нет. Он знает. Ему нравится. Чёрт. Хотя, казалось бы, есть аргументы против. Он же помнит — как в школе запал на одного. Хотел просто дружить. Быть рядом. Уважал. Но быстро перегорело. Прошло. А тут… Это какой-то больной интерес. Эти чувства рядом даже не стоят. И вдруг — знакомая деталь. Мотоцикл. Серый, с тёмной полосой по баку. Тот самый, что стоит у них во дворе. Фото в инсте: силуэт на байке у дороги. Лица не видно, но Чонгук узнаёт байк. Закрытый аккаунт. Имя: Ким Младший. Даже не смешно. Он не подписывается. Нахуй надо. Просто знает: это он. Хоть что-то. — Ладно, — думает, откидываясь назад. Тело сразу реагирует — тяжесть в груди, в голове, в веках. Хотя на часах всего 14:00. Хосок так и не появился. «Гордая скотина». Но без него, правда, как-то глухо. Пусто. И становится ясно: всё это держалось на нём. Весь грёбаный микроклимат. Он снова смотрит на Юнги — тот улыбается в экран телефона. И сразу в голове: либо Тэхён, или Тэхён, и скорее всего, сука, Тэхён. Ответ не заставляет себя ждать. В проёме появляется он. Чёрное длинное пальто, белая мохеровая водолазка, широкие брюки. Вид у него… как из грёбаной рекламы. — Добрый день, — говорит, закрывая за собой дверь. — Что-то похолодало. — Ага, добрый — отвечает Чонгук прежде, чем успевает себя остановить. А тот улыбается. Почти по-настоящему. Чонгук напрягается. Тэхён подходит ближе, по пути кивает Юнги, спокойно садится рядом с Чонгуком. Берёт оставленную им бутылку, под охуевший взгляд и делает глоток. — Извини, запыхался пока шёл, — говорит, смотрит на Юнги. — Не присоединишься? — У меня дела, — коротко. Сухо. Но дальше — фраза, которая заставляет Чонгука выпрямиться: — Если захочешь — подойди сам. И Тэхён поднимается сразу. Без вопросов. Легко. Через пару секунд уже в кабинете, напротив Юнги. Наклоняется над ним, облокотившись о стол. Что-то шепчет. Не разобрать. И Чонгуку это всё вообще зачем? С каких пор этот человек занимает столько места в его голове? Не со вчера. Он признаёт это. Просто раньше — мельком. А вчерашнее добило. Вычистило отговорки. Оставило только: он мне интересен. Тэхён наклоняется ещё ниже. Спина закрывает всё. Но Чонгук видит — рука Юнги сжимает край стола. Напряжённо. Почти судорога. Блядь. А потом Тэхён поворачивается. Смотрит на него. Карие глаза. Глубокие. Пустые. Сквозь. — Одолжи телефон. Вроде бы вежливо. Но звучит как приказ. — Своего нет, что ли? — спрашивает Чонгук, не двигаясь. — Дома забыл. Врёт. Он только что писал Юнги. Или Тот писал ему. Не суть. Чонгук это проверит. Обязательно. Но пока… — Бери, — коротко бросает, протягивая аппарат. Смотрит, как пальцы Тэхёна скользят по экрану. Быстро. Ловко. Потом взгляд — прямо в глаза. Улыбка. Почти незаметная. Что он там увидел? Тэхён ещё что-то печатает, ждёт пару секунд — и возвращает телефон. — Спасибо. Я поехал. Возьму свой байк. Пока. Он уходит. Чонгук моментально включает экран. История — чисто. Только исходящий звонок. Один. Последний. Номер неизвестный. Он не будет спрашивать, почему не попросил телефон у Юнги. Он помнит. “Мы с ним не так близки, чтобы я его о чём-то просил.” Как же. И всё же — та сцена на кухне. Он всё ещё не понимает, что именно тогда произошло. Но чувствует: это была разгадка. И он уже её знает.

***

Почему это с ним происходит — Чонгук не понимает. День прошёл тихо, как обычно. Он заранее знал, куда пойдёт, уже решил. Но мысли свернули не туда. И вот сейчас, открывая проходную дверь и вдыхая запах еды, он вдруг осознаёт: с самого начала хотел именно сюда. Снимает кеды, бросает в угол. Направляется прямо к лестнице. Из кухни доносятся звуки посуды, заглушают шаги. И слава богу. — Я слышала, как ты пришёл. Ты как раз успел к ужину, Тэхё… — голос сестры обрывается у порога — …н. — На лице появляется тёплая, почти домашняя улыбка. — Привет, Чонгук. Он хотел проскользнуть мимо, незамеченным. Но её слова цепляют. А потом это лицо — удивление, за которым сразу идёт нежность. Та самая улыбка, которую он избегал годами. Он её не выносит. Не выносит, как она улыбается, будто ничего не случилось. Будто всё можно забыть. Не отвечая, он продолжает идти. — Чонгук. Тихий голос. Обеспокоенный. С оттенком просьбы. Сердце замирает. Ноги останавливаются сами. — Ужин готов. Поешь с нами? Боже. Сколько лет он не слышал такой её голос? Голос той, что подарила ему жизнь… и так же легко растоптала. — Нет. — Он отвечает мгновенно. Слышен хлопок двери. — Кто-то говорил про ужин? Голос живой. Тёплый. Чонгук оборачивается. Он видит его — полностью в чёрном. Кожаная куртка, узкие штаны, в руках шлем. Тэхён выглядит иначе. Непривычно. Городской, хищный, уверенный. Не такой, как днём. — Да, как раз собирались ужинать, — говорит мать, пытаясь звучать тепло. — Вижу, у нас гости. — Тэхён улыбается, замечая Чонгука. Он снимает обувь, куртку, ставит шлем на тумбочку. И вдруг замирает, чувствуя взгляд. Смотрит на них — на всю семью Чон. — Я, похоже, не вовремя. — Нет, ты вовремя, — бросает Чонгук и поднимается наверх. Как всегда, его комната чиста и проветрена. Он знает, что Исюль проводит тут время. Однажды он даже застал её спящей в его кровати, с обнятой подушкой. Но это ничего не меняет. Он захлопывает окно. Садится на кровать. Холодно. Он вымотан. До боли. День был дерьмовым. Чёртов Хосок. «Надо освежиться». Он берёт одежду, полотенце, идёт в ванную. Закрывает дверь. Тёплая вода льётся по телу. Голова пустеет. Мысли текут в слив, вместе с мыльной пеной. — Ты бы хоть дверь запер. Тихий голос. Едва различим под шумом воды. Он открывает глаза. Тэхён. Стоит сбоку, моет руки, не глядя на него. «Чёрт…» Он совсем забыл, что здесь не один. Но не злится. Не может. Тот не виноват — дверь была открыта. И слава богу, стекло в душевой полупрозрачное. Хотя… что бы изменилось? Ничего. Он бы так же стоял, прижавшись лбом к кафелю. Вода бы так же стекала по спине и груди, слегка обжигая шрам под рёбрами. Шрам после аварии. Он привык. Почти не чувствует боли. Только глухое напоминание: «Ты сломан». Где-то хлопает дверь. Тэхён ушёл. И однажды, маска спадёт… Полчаса под водой. Полчаса дум о своей никчёмной жизни. О жизни, которую не склеить. Стук. Тихий. Как коготки по дереву. Он не хочет отвечать. Ни с кем говорить. Но кого это когда останавливало? — Чонгук, я принесла тебе еду. Прошу, открой дверь. Сестра. Голос беспокойный. Тот же, что у матери. Как будто они переживают. С каких пор? Вот почему он не хотел возвращаться. Слишком много чужих эмоций. Слишком много слов, от которых болит голова. Чонгук резко встаёт, открывает дверь. Перед ним — испуганная Исюль. — Что тебе надо? Слишком грубо. — В-вот… — она протягивает поднос. — Поешь, пока не остыло. — Если я захочу поесть — я знаю, где кухня. — Но… — она мнётся, не отводит глаз. — Я ведь знаю, ты не спустишься. Он усмехается. Какая честь. — Если не спускаюсь — значит, не хочу. Не беспокой меня. Он делает шаг назад. Хочет захлопнуть дверь. Навсегда. — Может, всё же возьмёшь поднос? — раздаётся голос, который он сейчас ненавидит сильнее всего. — А ты не лезь не в своё дело. Он закрывает дверь. Наконец — одиночество. Так, как он хотел. Тишина. Можно лечь, уснуть, забыться. Но он не ложится. Прислоняется к двери спиной. Медленно сползает вниз. Слёзы текут. Предательски. Глупо. Слышит за стеной: — Прости… Слишком тихо, чтобы понять, что она чувствует. — Тебе не нужно извиняться за него. Слишком жёстко, чтобы не ранить.

***

Музыка гудит в ушах. Громко. Резко. Каждая нота отдаётся в висках, как удар. Алкоголь — крепкий, горький — мягко растекается по венам, замутняя голову. Но не слишком. Чонгук знает, когда остановиться. Всегда знает. Хотя бы один в этой грёбаной комнате должен оставаться в сознании. Хосок валяется в углу, без чувств, старше ведь. Ему можно. Завтра суббота — значит, можно всё. А вот Чонгук застрял. Хочется вырубить всё к чёрту, сорваться, как раньше. Но не может. Не хочет стать тем, кого потом откапывают возле мусорки. И он злится. Злится на то, что пришёл. Злится на то, что не сказал «нет». На Хосока, на себя, на то, что видит — недалеко, у стойки, стоит Тэхён. Выпивает, улыбается, и даже не шатается. Чёртов Тэхён. Это он, кстати, запрещал Чонгуку пить. Запрещал. Уговаривал. Придурок. И ведь он же и втянул всех в это. Позвонил Хосоку, промямлил что-то в духе: «Я здесь уже три месяца, а вы меня даже никуда не звали…» Слова липкие, жалостные. Конечно, Хосок повёлся. Он бы и трезвого в ад отвёл, если пообещать выпивку. — Блядь, — шепчет Чонгук. Хочется уйти. Второй раз за месяц одна и та же херня. Он просто больше не может тусить. Всё будто перекосилось после аварии. Даже запахи стали чужими. И вот эта девка рядом, её духи — бесит. Всё бесит. Он встаёт. Уходит. Подходит к Хосоку, трясёт его за плечо: — Вставай. Вставай, блядь! — Слышь… отвали, а… — Хосок отмахивается и бьёт по руке. Чонгук фыркает. Да ну нафиг. Злится ещё больше. На Юнги — того вообще хер расшевелишь. Даже не пошёл с ними. На Хосока — который притащил его сюда. На себя — за то, что согласился. И тут он видит. Тэхён — у стойки. И не один. Какой-то мужик прижимается к нему, говорит что-то, улыбается. Что за хуйня? Клуб-то не гейский. И Тэхён — вроде бы… ну, не такой. Или такой? Почему к нему лезут? Почему он не отшивает? Чонгук смотрит, как мужская рука ложится на плечо Тэхёна, а тот и не дёргается. Берёт у него стакан, залпом осушает. Молчит. Сердце у Чонгука сжимается. Жарко. Душно. Он наклоняется к Хосоку: — Вставай, твою мать! — Ты мать мою не трожь, — бормочет Хосок. — Хорошая была женщина… царство ей небесное. — Ты идиот, она жива ещё, — рявкает Чонгук, закидывает руку Хосока себе на плечо. Надо вытащить его в машину. Потом — Тэхёна. Но он не успевает. Тэхён уже уходит. Тот мужик держит его за талию, и Тэхён буквально висит на нём. Сука. От этого зрелища внутри всё сворачивается. И он бросает Хосока — тот валится на пол, под диван. — Убери от него руки! — орёт Чонгук, не помня, как оказался рядом. — А ты кто такой, пацан? — усмехается мужик. Лет тридцать, не меньше. «Меня возбуждают те, кто старше…» Пошёл ты нахуй. Чонгук молча вырывает Тэхёна из его рук. Глаза сверкают. — Больше к нему не подходи. Ни разу. Мужик только усмехается. Уходит. Давление в груди усиливается. Горячее дыхание касается шеи. Кожа покрывается мурашками. — Чонгук… — голос у самого уха. Губы влажные. Глаза закрыты. — …туалет… Он тащит его туда. Открывает кабинку. — Заходи. Дверь закрывается. Без щелчка. Странно. Даже хорошо. Чонгук достаёт телефон. — Юнги, можешь приехать? Тут дело… срочное. Тот соглашается. Велит ждать. Минут десять — а там тишина. Никаких звуков. Он стоит, опершись на раковину. Смотрит на дверь. — Ты там надолго? Молчит. — Эй? — стучит. — Помоги… — едва слышно. Чонгук открывает. Тэхён сидит на унитазе, запрокинув голову, руки на ремне. Атмосфера гнетущая. Душная. Что-то не так. Красивый. Что за дерьмо лезет в голову? Он не должен так думать. Но думает. Прошла неделя. Неделя без него. Без того, кто сейчас перед ним. И снова — красивый. Он заходит внутрь. — Чёрт, надо меньше жрать, — бурчит, откидывает его руки, ставит на ноги. Начинает расстёгивать ремень. Чувствует — что-то не так. Но не обращает внимания. — Минуту тебе, не больше. Разворачивается. Но Тэхён хватает его за руку. Сила в пальцах железная. — Помоги мне… Он…напоил меня чем-то… Тянет к себе. Чонгук застывает. Хочет поверить, что ослышался. Что ничего не понял. Но всё понимает. Его ладонь резко прижимается к чужому стоящему члену. Будто током ударило. Тэхён дышит в его шею. Запах — морской, солёный, сбивающий с толку. — Тэхён… — шепчет Чонгук. И не узнает своего голоса. — Просто помоги, — выдыхает тот, обвивая его за шею, а потом губами мажет по коже — Ты напоминаешь мне Его… Слова звучат, как яд. Но он закрывает глаза. Закрывает и дверь. Молния спускается вниз. Ладонь обхватывает горячую плоть, влажную, нетерпеливую. Тэхён царапает его шею. Хрипит в ухо. Каждое движение ладони — удар в психику. Чонгук не профессионал, но руки знают своё дело. Тэхён шепчет что-то бессвязное, оставляя поцелуи, почти болезненные. И всё это — только доказательство, что он сам этого хотел. И Чонгук возбуждён. Второй раз. От этого голоса, от этих стонов. Тэхён кончает, почти не сдерживаясь, дрожит. Чонгук ловит его, не давая упасть. — Чёрт, — выдыхает, усаживая его обратно. Достаёт салфетки. Стирает сперму с ладони. Но стояк давит в штаны так, что аж больно. Телефон вибрирует. Он не может достать — руки заняты. И тут — чужие пальцы касаются его живота. Чонгук замирает. Опускает взгляд. Тэхён сидит на унитазе, облизывает губы, и тянется к его ремню. Чонгук ахуевает. В прямом смысле. — Эй… — хватает за плечо. — Прекрати. — Подожди… — Да отвяжись ты! — толкает его Чонгук, Тэхён отлетает к стене. Поднимает руки — «ладно». Чонгук вырывается из кабинки. Под взглядами людей достаёт телефон. Два пропущенных и сообшение. «Не знаю, где тебя носит, но надеюсь, с тобой и с Тэхёном всё в порядке» «Хосока я забрал. Напиши мне» Он отвечает: «Всё хорошо. Спасибо» И врёт.

***

Обычно ноябрьское утро — тёмное, туманное, сырое. С холодом, который будто ползёт под кожу. После пробуждения тело покрывает мурашками. Всю ночь он спал с открытыми окнами, не укрывшись — не мог. Просто не был в состоянии. Не от алкоголя. От него. Того самого, кто сейчас спит в соседней комнате. Голова не болит. И это странно. Но будто вот-вот лопнет. Чонгук встаёт с кровати, выходит в коридор, по пути мельком глядя на часы: 7:20. Рано. На кухне ставит кофеварку. Тошно от голода, но пить хочется больше. Через минуту он уже сидит за столом с кружкой в руках. Не может сделать ни глотка. Смотрит на руку. На ту самую, что держала чужой член. Боже. Пытается осознать. Зачем он это сделал? Всё могло быть иначе. Мог послать. Развернуться и уйти. Влепить по морде. Наговорить гадостей. Он умеет. Он мастер в этом. Но… не сделал. — Чёрт, — шепчет, опуская кружку на стол. Пальцы в волосах. Как теперь жить? Что говорить? Как оправдаться? Но если быть честным — это ведь не он вчера прижимался первым. Не он взял чужую ладонь и положил себе между ног. Не он должен стыдиться и избегать. Мыслей — тысяча. А думать не хочется. Совсем. Он уже вымотан, хотя день только начался. И ничего не произошло. По сути. Но внутри — будто неделя прошла. В голове звучит голос Исюль. Почти надрывный. Ещё секунда — и сорвётся. — Доброе утро. Он поднимает взгляд. Сестра. Стоит напротив. Смотрит обеспокоенно. Как всегда. — Что не так? — устало спрашивает он. — Ты пил? — А тебе-то что? — Чонгук, пожалуйста… не пей — тихо, с мольбой в глазах. — Прошу тебя. Чонгук усмехается: — Повторюсь: тебе-то что? Раньше я тоже пил, и ничего, ты не бегала с моралью. — Я не хочу, чтобы у тебя были проблемы. Тебе нельзя алкоголь. Он встаёт, упирается руками в стол: — Слушай, я не нуждаюсь в твоей заботе. Как не нуждался все эти четыре года. Займись уже своей жизнью. Таким стервам, как ты, много над собой работать нужно. — Чонгук! Он резко поворачивается. Мать. Голос твёрдый. Злой. Настоящий. Первый раз за столько лет. — Быстро извинись перед сестрой! — Как же вы меня заебали, — выдыхает он, усмехаясь с горечью. — Просто оставьте меня, наконец. — Что с тобой стало? — она смотрит с отчаянием. — Я не так тебя воспитывала. — Ты вообще не должна была меня воспитывать, — он подходит ближе, почти в упор. — Тебя нельзя было подпускать к детям. Как вообще эта школа терпит учителя, который трахался с учеником? С тем, кто годился ему в сыновья? Он разворачивается. Уходит. Слышит собственные шаги — слишком отчётливо. Потому что ответов нет. Потому что она больше не имеет права их давать. На лестнице — Тэхён. Стоит, не двигается. Смотрит на него. Конечно, слышал. Не подслушивал. Но слышал. Чонгук в этом уверен. Он уже знает Тэхёна слишком хорошо. Проходит мимо. Не смотрит. Не ловит взгляд. Жалость ему не нужна. Смешно. Он сам над собой смеётся. Как будто наивно надеялся, что голова сегодня не будет болеть. Но голова всегда болит вместе с сердцем. Им обоим не прикажешь. Они работают в противовес: Голова — за справедливость, за факты. Сердце — за ту самую иллюзию, за любовь, за то, чтобы снова стать любимым тем, кого оно выбрало. Это глупо. Сердце — самый глупый орган. Не поддаётся разуму. Никогда.

***

Очередной день в ателье. Тэхён сидит прямо на диване, скрестив ноги, уткнувшись в телефон. Чонгук наблюдает за ним из кабинета. Не может понять. Не укладывается в голове. Парень, который заставил тебя ему дрочить, не должен вести себя так безразлично. Словно ничего не произошло. Словно Чонгук выдумал всё это. Может, он правда не помнит. Пил же тогда — много. Да это было бы даже к лучшему. С той ночи прошло два дня. Он просто сбежал. От ситуации, от себя. От всего, что давно следовало решить. А Тэхён? Как будто ничего не изменилось. Даже сейчас: — Они ещё долго? — спрашивает спокойно, будто обсуждают погоду. — Не в курсе, — отзывается Чонгук, не отрывая взгляда от экрана. Он знает: Тэхён приходит сюда ради Юнги. Это очевидно. И это бы не бесило, если бы сам Чонгук не начал ждать его прихода. Каждый раз сильнее. Будто так и должно быть. Будто без него — не то. Он делает вид, что печатает, но всё видит. Как Тэхён смотрит. Прямо. Долго. Слишком. По спине — мурашки. Притворяться становится всё сложнее. Он и так хреновый актёр. Хочется поднять голову. Посмотреть. Между ними — каких-то четыре метра. Но Тэхён сокращает это расстояние сам. Поднимается. Идёт. Чонгук невольно переводит взгляд. Карие глаза. Всего метр между ними. Плевое расстояние — достаточно протянуть руку, и… Кожа бы оказалась горячей. В этих глазах — что-то. Но он не успевает разглядеть: открывается дверь. Тэхён останавливается у входа в кабинет. Контакт прерывается. Он оборачивается и с широкой улыбкой идёт к вошедшим. — Вы что-то долго, — бросает он. — По дороге заехали в магазин, — Хосок ставит пакеты на стол. — Есть же что-то надо. Юнги молча бросает ключи, снимает куртку и уходит в раздевалку. Хосок садится туда, где только что сидел Тэхён, хватает его телефон, смотрит и швыряет в сторону. — Если сломаешь — будешь возмещать, как и Юнги, так что не балуйся, — доносится голос Тэхёна из кухни, вперемешку с шелестом пакетов. Он берёт напиток, садится рядом с Хосоком. Болтают о чём-то. Чонгук не слышит. Или не понимает. Шум в голове. — Что сидишь? — Хосок смотрит на него. — Присоединиться не хочешь? — Сейчас, — глухо отзывается он. Юнги появляется рядом с Тэхёном так внезапно, что Чонгук замирает. Тот только отвернулся к Хосоку, как бутылка у него оказывается в руках старшего. Юнги делает глоток. У Чонгука глаза на лоб. Не потому что это странно. А потому что Юнги — тот ещё брезгосплёв. Он даже от Чонгука не берёт чашку. А тут — глоток из одной бутылки. Непрямой поцелуй, мать его. На глазах у всех. — Это я себе купил, — говорит он Тэхёну, который смотрит на него с выражением… Обида? Разочарование? Хотя, какая разница. Всё одно и то же. — Отдай, — тянет руку Тэхён. — Я уже начал пить. Надо было заранее сказать. Юнги уворачивается. Он его дразнит? — Возьми что-нибудь другое, — спокойно. Юнги уже почти уходит, но Тэхён не даёт. Хватает за ворот. Дёргает. Теперь они стоят почти вплотную. Чонгук замирает. Всё, как тогда, на кухне Хосока. Только без поцелуев. Так хочется их разодрать. Разъединить. Внутри — спазм. В глазах — они. Только они. — Мне нравится именно этот, — говорит Тэхён, не отрывая взгляда. Тишина. Хосок валится на спинку дивана, улыбается, наблюдая. Недвусмысленно. Юнги поднимает бутылку. Медленно. Пьёт. Как нарочно. — Мне тоже. — Тогда отдай. И он отдаёт. Просто так. Протягивает в грудной зоне. Хосок усмехается, будто знал, что так и будет. Он всегда знает. Горло пересыхает. Раньше Чонгук мог смотреть спокойно. Когда не знал. Когда не догадывался. Теперь — нет. Теперь он всё видит. Теперь всё другое. Тэхён медленно берёт бутылку. Пальцы обхватывают стекло. Рот чуть приоткрыт. Губы… эти чёртовы губы. Он обхватывает горлышко ртом. Вдох застревает в груди. По позвоночнику — холодная дрожь. Чонгук отводит взгляд. И снова возвращает. Да твою ж мать. Он не сможет нормально смотреть на его губы. Уже не сможет. Особенно после того, как три дня назад он пытался взять его член в рот. Эти самые губы. — Юнги, теперь тебе придётся покупать две, — смеётся Хосок. И Чонгук ловит себя на вопросе: Давно ли Юнги знает? Он медленно идёт и садится за стол. Юнги поворачивается к нему: — Что с тобой? Хреново выглядишь. — Всё в порядке, — хрипло отвечает Чонгук. Но взгляд сам тянется обратно. К Тэхёну. К его губам. К тому самому между ними. Чёрт, он сходит с ума, если хочет почувствовать их на себе.

***

Самое странное — он возвращается домой глубокой ночью, измотанный, сонный, но уснуть всё равно не может. Так же и сейчас. Выходя из кухни с очередным пивом, Чонгук вдруг слышит шаги. Поднимает голову — на лестнице стоит Тэхён. — Не спится? Голос мягкий, тихий, до жути знакомый. — Типа того. Они просто смотрят друг на друга. Тэхён — на последних ступеньках, Чонгук — внизу, у лестницы. — Куда собрался? — бросает он взгляд на кожаную куртку и перчатки в его руках. Байкерские. — Не мог заснуть. Решил прокатиться, — Тэхён сжимает перчатки, будто от этого что-то зависит. Чонгук смотрит в упор. — Не против, если присоединюсь? — Валяй. Он поднимается к себе, хватает куртку, ключи от машины и выходит. На улице холодно. Тэхён уже на мотоцикле, опирается ногой о землю, удерживает тяжёлую махину. Как только Чонгук садится в машину, тот надевает шлем и с коротким, резким звуком уходит вперёд. Чонгук не знает, куда он едет. Они ничего не обсуждали. Просто едет следом, наблюдая, как свет мотоцикла прорезает тьму ночного города. Почти летит. Он никогда не ездил на мотоцикле. И сейчас остро захотел. Тэхён вдруг снижает скорость и отстаёт, вставая позади него. Чонгук ловит его взгляд в зеркале. — Даёшь выбрать маршрут? — усмехается и поворачивает, съезжая на другую дорогу, ведущую в горы, сквозь лес. Снова проверяет зеркало. Едет. Улыбается сам себе. Они носятся по дороге, обгоняя друг друга, будто в немом вызове. Ночь, ветер, шорох шин, разгон и резкие повороты. Такого кайфа Чонгук не чувствовал уже давно. — Фух, — выдыхает Тэхён, снимая шлем, — Это охренеть как круто. Чонгук выходит из машины, не выключая фары. Натягивает куртку — промозгло. Подходит к обрыву, становится у дерева. Смотрит вниз, на огоньки города вдалеке. Рядом — движение. Поворачивает голову. — Было далековато, — Тэхён щурится от ветра, — но того стоило. Здесь красиво. — Да… — отвечает Чонгук, не отрывая взгляда от темноты. Он давно сюда не приходил. И никого сюда не приводил. — Это место для тех, кто хочет остаться один. Наедине собой. Тэхён кивает. Стоит у края. Серые волосы разлетаются на ветру, открывая лоб и чёткий профиль. Чонгук замечает это и вдруг ловит себя на мысли, что ему идут причёски с убранными назад волосами. И что он думает об этом слишком часто. Тишина. Только ветер. Сильный, ледяной, как плеть. Море бушует внизу, ударяя волнами о скалы. Их дыхание в унисон. Чонгук переводит взгляд. Тэхён стоит, втянув подбородок в ворот куртки, смотрит вниз. Будто в одной точке. Хотя в этом тёмном, бескрайнем море нет ни одной. Ветер перебирает его волосы, как будто пытается запомнить каждую прядь. Он поворачивается. И встречает взгляд. Глаза в глаза. Как тогда. Снова это странное напряжение, где под рёбрами будто сдавило. И при этом — что-то нежное. Прекрасное. Опасное. Что-то, что невозможно считать. — Красиво, — вдруг говорит Чонгук, сам не понимая, зачем. Тэхён едва заметно улыбается. — Знаешь… — начинает, голос сиплый, — тот вечер… Я не хотел, чтобы всё вышло так. Не хотел, чтобы ты знал. Но ты ведь и так понял. Гораздо раньше. Чонгук смотрит на него. Слишком близко. Слишком ясно. Он тонет в этих глазах. — Да. Ненужный ответ. Вопроса даже не было. — Не хочу, чтобы между нами что-то изменилось, — Тэхён вздрагивает от порыва ветра, — Чтобы ты начал относиться ко мне по-другому. Ты — единственный, кто ненавидит меня не за то, что я гей. А просто потому, что так решил. — И в чём разница? Тэхён улыбается уголком губ. — Если бы ты знал с самого начала, твоя ненависть была бы не твоя. Она принадлежала бы обществу. Его шаблонам. А так… ты выбрал это сам. — Ты уверен, что я не ненавижу тебя сильнее? — Если так, значит, сейчас ты на пике. — Он разворачивается, встаёт перед ним. Чонгук чувствует, как перехватывает дыхание. Он ощущает тепло, исходящее от тела рядом. Слышит его дыхание. И собственное сердце, стучащее слишком громко. Слишком быстро. Холод пробирается под одежду. Тэхен отступает. Уходит. — Что-то уже изменилось. — Думаешь? — Тэхён останавливается. Смотрит на него. — Да. — Может быть, ты прав… — надевает он шлем, — может быть, что-то и правда изменилось. Он садится на мотоцикл. Чонгук всё ещё стоит. Смотрит в спину, пока тот ждёт его. Потом идёт к машине. И шепчет себе под нос: — Мне бы самому разобраться в этом.