I cried because of you

***

Острота понимания, как игла, проникает в его разум — под прямым взглядом ледяной глыбы, который оставляет следы в сознании, будто в снегу. Температура в комнате будто падает на пару градусов, оттесняясь от стен прямо в душу. Чонгук хмурится, пробегаясь тяжёлым взглядом по лицу напротив. Этот взгляд — предупреждение. Продолжение явно будет неприятным. И он всё же выдавливает: — Не твоё дело. Поворачивается к компьютеру, делает вид, будто занят чем-то важным, пальцы бегло касаются клавиш. Но шаги — тяжёлые, быстрые, приближаются слева. И тень падает на него. Один толчок — не самый сильный, но собранный из всех доступных ей сил — и кресло отъезжает на полметра. Так слаба? — мелькает в голове. Но взгляд встречается с её глазами — покрасневшими, лихорадочными, царапающими остатки его самоконтроля. — Ты… ты… Она заикается, с трудом выдавливает слова, словно не может глотнуть даже каплю спасительной мерзлоты, пробирающейся сквозь приоткрытое окно. — Что я? — Чонгук не торопится с выводами. Ему хватило того, что он уже пережил. И ещё хватит. Он просто смотрит на неё снизу вверх, всё так же сидя в кресле. — Что ты пытаешься этим добиться? — А я должен чего-то добиваться? Она сглатывает. Воздуха снова не хватает. Он видит это — даже сквозь пелену в её глазах, красных уже не от простуды, а, похоже, от слёз. Она старательно прячет их, но Чонгук замечает. — Ты вообще подумал об отце? Что он скажет? Он взрывается мгновенно. Отец — его болевая точка. И Исюль бьёт в неё. Лучше бы остановилась. Потому что когда в загнанного зверя тычут палкой — он набрасывается. — Я — единственный, кто о нём по-настоящему думает. И тебе лучше не заикаться о нём. — Думаешь о нём? — Исюль не отступает. А Чонгук уже срывается. — Тогда где была твоя искренность, когда ты целовал его. Думаешь я не заметила? Он срывается с места. В одно движение оказывается напротив неё. Она делает шаг назад, но он приближается, угрожающе медленно: — Исюль… — шипит сквозь зубы. — Заткнись. — Я… — шепчет она. Слеза, без всякого сожаления, стекает по щеке. — Я говорю это ради тебя…— Ради твоего же блага. Она опускает голову, прячась под длинной чёлкой, что, он замечает, успела отрасти за последние недели. — Если хочешь мне блага — сделай вид, что тебя здесь не было. Она поднимает голову. Даже сквозь прядь волос видно — глаза блестят. Слёзы стекают по щекам, свисают с скул, капают на пол. — Это невозможно… Он…тебя не любит. — Любит тебя? — Чонгук смеётся — холодно, почти беззвучно. В голосе — тысячи иголок, впивающихся прямо в слух. — Ты ведь тоже понимаешь, что это абсурдно. В глазах Исюль — отчаяние. Как будто она больше не знает, кто перед ней. Она вглядывается, высматривает, и наконец поднимает глаза — прямо в его. — Для меня это уже пройденный путь, Чонгук. Но ты… Тебе будет больно. Чувства, что оседают в душе, словно гравий на дно, начинают всплывать. Каждое слово — будто зерно соли на открытую рану. — Я привык к боли. — Он усмехается горько. — Разве ты не знаешь? — Жаль… — Она мотает головой, и в глазах появляется новая волна слёз. — Жаль, что ты так и не понял, о чём я пытаюсь тебе сказать. — Голос срывается, но продолжает — Ты не сотрёшь из его жизни шесть лет, прожитых до тебя, четырьмя месяцами своей одержимости. Дверь закрывается с мягким щелчком. Комната остаётся в тишине. Только холод пробирается сквозь окно — то самое, которое он оставляет открытым до утра. И Чонгук делает глубокий вдох. Воздух морозный, чистый. Почти пронзительный. Он всё ещё стоит на месте. Всё ещё слышит её голос. И всё ещё молчит.

***

Утро. Казалось бы, должно быть легче — хоть немного — после того, как отношения с Тэхёном хоть как-то наладились. Но нет. Ни облегчения, ни ощущения покоя. Настроения нет вообще. А главное — Чонгук полностью игнорирует чьё-либо присутствие. Правда, вышедшая наружу, вроде бы должна была принести хоть какое-то освобождение. Но и этого нет. Как и самого Тэхёна. И только увидев в гараже стоящий на месте мотоцикл, Чонгук осознаёт странность его исчезновения. На часах — девять. Рано. На автобусах Тэхён раньше не ездил. Значит… Он не гадает. Просто опустошён. Слова сестры — «шесть лет совместных воспоминаний» — застряли в голове. Шесть лет. Это слишком много, чтобы просто выбросить человека из жизни. Для Чонгука — это вообще катастрофически много. Особенно для пары, вроде них. Эти годы — как клей. Они сделали друг друга важными. Слишком важными. Сейчас одиночество — лучшее лекарство. Оно хотя бы глушит все мысли, просачивающиеся сквозь тревожную пелену. Но… Резкий хлопок двери, за которым следует сухой свист сквозняка, возвращает в реальность. Тэхён замирает на пороге кухни, где сидит Чонгук, опустив голову. Ему не нужно поднимать глаза, чтобы понять — вернулся с пробежки. Он слышит лёгкие шаги, звук льющейся воды и жадное глотание. — В ателье поедешь? Чонгук об этом не думал. Да и не хотелось. Насрать. У них есть ответственные люди, кто может управлять бизнесом без его участия. — Да. — Мне тоже надо, — голос Тэхёна звучит спокойно, но Чонгука цепляет его взгляд. Он почти не замечает глаз — только припухшую, красную по краю нижнюю губу. Почему-то это раздражает. — Не возражаешь? Раздражительность у Чонгука была всегда. Особенно на фоне старых травм и психологических перегрузов. Но с появлением Тэхёна она обострилась. И когда он добирается до мастерской, то входит с сжатыми кулаками. Никто не удивляется. Привычный образ. — Опять не с той ноги встал? — усмехается Хосок. — Иногда думаю, может, лучше было бы, когда ты в кресле сидел. Теоретически. — Жаль, что мне лень отвечать, — бросает Чонгук, проходя мимо и падая на диван. — Не удивлён, — Хосок ставит чашку кофе на стол. — Будешь? — Нет. Тот всё равно садится рядом, попивая кофе. Рядом. Спокойно. — Где Юнги? — Ещё нет. Каждый глоток Хосока действует на нервы. Как и сам факт, что Тэхён опаздывает. Они ведь вместе вышли. Ехали рядом. И где, блядь, разминулись? Уже двадцать минут прошло. Сама задержка — не повод. Раньше тоже случалось. И Тэхён не обязан отчитываться. Но мысли всё равно находят лазейку, формируя в голове дурацкие догадки и сцены. И одна из них подтверждается, когда в дверях появляются Тэхён и Юнги. Вместе. В глазах Чонгука будто вспыхивают искры. Он смотрит на их лица, сияющие улыбками, и внутри всё стискивается в узел. Это не нормально, — твердит он себе. — Не может быть так. Я не должен… Но ревность — она живёт в нём. И вмещается не на всех. Только на двоих. Юнги. И Джин. — Доброе утро, всем. — Доброе, — Хосок встаёт. — Ты что-то давно не заглядывал, Тэхён. — Ну нет же, всего неделя прошла. Тэхён улыбается. Медленно расстёгивает куртку, проводит рукой по шее, разминает мышцы. Потом вешает её в угол. Чонгук ловит себя на том, что следит за каждым его движением. И знает — Тэхён это чувствует. Просто делает вид, что нет. Притворяется. Умеет, сука. Зачем — загадка. — Нет, гораздо дольше, — бурчит Хосок. — Господи, тебе-то что? — Юнги плюхается рядом с Чонгуком, тяжело вздыхая.— Как же я устал. — Ты по жизни уставший, — отзывается Хосок и смотрит на Тэхёна: — Не так ли? Спросил будто он обязан знать. Всего три месяца знакомы. Но Тэхён улыбается. Мягко. Почти нежно. Будто и правда знает. И это… раздражает. Жжёт. Не говоря ни слова, он идёт к столу, ковыряется в телефоне, потом уходит в ванную. Чонгук остаётся на месте, пытаясь понять, что с ним происходит. Что он чувствует. Внутри всё спуталось. Он давно подозревает, что всё, что делает, неправильно. Что нужно остановиться. Но… всегда есть это но. Оно цепляется за сердце. Кричит — остановка не выход. Он понял это тогда, когда его влечение стало напоминать болезнь. Чем дальше — тем сильнее. Как ломка. Как зависимость. — Засиделись. Работать пора. Юнги встаёт с дивана, выпрямляется, как старик, потирает спину. Ему всего 28, но выглядит уставшим от жизни. И ведёт себя так же. Диванный призрак. Работа начинается. Все расходятся по своим делам. Работы сегодня много — любая пара рук пригодится. Но Тэхён, сука, не выходит из ванной. Будто чувствует — в комнате сгущается что-то тёмное. А когда выходит, становится только хуже. Он идёт не к Чонгуку. Он идёт к Юнги. Помогает ему с салоном машины. Юнги, конечно, не дурак — помощь и приятное общение заодно. Чонгук в это время не может даже инструмент нормально удержать. Вечно смотрит в сторону. Слушает, как Хосок бубнит: — Ты сегодня какой-то не сосредоточенный. Извини, блядь, — мысленно отвечает он, — что мне не до железки, когда у тебя на глазах лапают твоё. Он собственник. Это не секрет. Никогда не любил делиться. Сжимает челюсть, сглатывает раздражение, злость, слабость. Всё, что копится, варится внутри. На столе вибрирует телефон. Отличный повод подозвать Тэхёна. Но нет. Чонгук идёт сам. Подходит. Экран гаснет, вибрация прекращается. Новое сообщение. И в животе сжимается.

« Нам нужно встретиться. М»

Он не хочет знать. Нажимает «удалить». Лучшее решение из возможных. День уходит на автопилоте. Мысли скачут, чувства путаются. Он давно поставил на них крест, но они всё равно возвращаются. Постепенно, тихо, под кожу. А потом — сообщение от Хани. Впервые с первого декабря. «Надеюсь, ты не избегаешь меня. Это было бы глупо. Приезжай. Я скучаю». Он не знает, как реагировать. Написать «и я скучаю»? «Скоро приеду»? Враньё. Каждое слово. Ни одно из них не правда. Он не едет, потому что не может. Потому что внутри всё не на месте. Он пытается быть спокойным. Контролировать себя. Потому что знает: может стать ещё хуже. Но последняя капля — снова закрытая дверь кабинета. Люди не железные. Даже мелочи разрушают. Изнутри, тихо, но беспощадно. — Придурок, ты что творишь? Хосок хватает его за руку. Чонгук даже не замечает, как сжимает в пальцах рабочий нож. Слишком крепко. Слишком тихо. Глупо. Из-за него? Из-за Тэхёна? Но… одна его улыбка стоит всех этих ран. Всех мыслей. Всего. Он — тот, кто остался рядом. И от этой мысли в груди ломит. Чонгук пару раз бьёт себя по груди. Там, где сердце. Оно рвётся к Тэхёну. До боли. До злости. Он бы распахнул дверь, как раньше. Сказал бы: «Имею право». Но боится. Что увидит нечто. И не выдержит. — Вот, — Хосок отпускает забинтованную руку. — Осторожней. Не заставляй меня волноваться. — Спасибо. — Эй. — Хосок тычет в плечо. — Ты в порядке? Ты в последнее время какой-то пустой. Дома что-то случилось? — Нет, — Чонгук натягивает лёгкую улыбку. — Всё нормально. — Тогда… расскажешь? — Ты не поймёшь. Это глубже, чем я думал. Дверь скрипит. Входит Тэхён. Чонгук смотрит на него. Всё как обычно: тот же взгляд, та же улыбка. Никаких признаков. А у Чонгука всё внутри дрожит. Он чувствует: если не выговорится — сгорит. — Я всегда тебя понимал, Чонгук, — Хосок натягивает куртку. — Думаешь, сейчас не пойму? Чонгук молчит. Только провожает взглядом Хосока. — Спокойной ночи. Тот лишь поднимает руку, не оборачиваясь. Исчезает за дверью. — Чёрт, — Тэхён кидается за ним. — Чуть не забыл… И пока его нет, Чонгук не теряет ни секунды. Достало. Достало молчать, прятаться, делать вид. Он входит в кабинет, захлопывает за собой дверь. Юнги поднимает глаза, удивляется, но Чонгук не смотрит на него. Сегодня он другой. — Я переспал с ним. Сначала тишина. Юнги моргает, вглядывается. Не понимает. Потом губы складываются в молчаливое «о». — Мне тебя поздравить? — Это сарказм? — Нет, — спокойно. — А должен быть? — Блядь… — Чонгук срывается. — Ты издеваешься? — Нет. Юнги берёт бумаги, снова утыкается в них. Как всегда. Чонгука это бесит. — Это всё? Всё, что ты скажешь? — А что ты хочешь? — Хочу понять, какие у тебя отношения с Тэхёном. Взгляд Юнги становится отстранённым. Будто уходит куда-то внутрь себя. — Думал, ты попросишь меня держать язык за зубами. Или хотя бы сделать вид, что ничего не слышал. — Ты тоже не без греха. — Верно. Но дальше этого… я бы не пошёл. Чонгук не понимает. Что значит «дальше»? И что между ними вообще было? — Ты меня осуждаешь? В голосе — надежда. Не осуждай. Пойми. Поддержи. — Не имею права. — Юнги смотрит прямо. — Но я бы не советовал. Хотя… понимаю тебя. — Он тебе нравится? — Видимо, тебе больше. Раз вы спите вместе. — Сейчас это по-другому называется… На лице Юнги появляется странная, полуболезненная улыбка. Вспышка воспоминаний. И вдруг — дверь распахивается. Оба поворачиваются. На пороге — Тэхён. Стоит, хлопает ресницами, не понимает, что происходит. А у Чонгука внутри всё плавится. От тепла. От желания. От боли. Он с трудом сдерживает себя, чтобы не выдохнуть это слово. Малыш. Его новый фетиш. Его проклятие. Его Тэхён. — Что? Вопрос звучит так же глупо, как и тот, кто его задал. Юнги смотрит на Чонгука, Тэхён — на него. — Ничего, — бросает Чонгук и идёт к выходу. — Домой пора. На часах 19:20. Засиделись. Темнеет уже с четырёх, зима. Кто-то умный ушёл пораньше — Чонгук это уважает, тот работал куда больше. Он берёт куртку с дивана, ту, что бросил утром. Поднимает глаза. Тэхён уже у двери, одет, уткнулся в телефон. Брови нахмурены. Сердце срывается. Кажется, что всё снова идёт к чертям. — Ты домой не собираешься? — Чонгук косится на Юнги. — Надо доделать кое-что, — тот облокачивается на стену у кабинета, — потом поеду. Воздух между ними становится тяжёлым. Чонгук идёт к двери, как будто проталкиваясь сквозь туман. Тэхён ловит его взгляд, поднимает бровь. Молчит. — Пошли. Холод хлестает по лицу, кутает в шкуру мурашек. Тэхён идёт рядом, не глядит, будто не здесь. Чонгук делает вид, что ему плевать, но внутри сжирает себя. Иногда бросает короткие взгляды из-под чёлки. Шаги сливаются с шумом машин. И единственное, о чём он жалеет — что приехали не вместе. Не на его машине. Чувство собственности распухло. Он сходит с ума. Забыл обо всех, обо всём. Чёрт. Мысли о Хани всплывают сами собой. Она ждёт. Не потому что он точно придёт, а потому что может. Они давно не виделись. Странно, учитывая, что живут рядом. Хотя «парочка» — слово не про них. Не по версии Чонгука. Он ловит на себе взгляд. Пронзительный. В темноте видны только глаза. Чонгук замедляет шаг. Останавливается. Тэхён — тоже. Руки в карманах, глаза из-под чёлки. Они смотрят друг на друга. Слишком долго. Слишком прямо. Чонгук чувствует, как в нём зреет то, чего он не успел назвать. — Я… тебе нравлюсь, Чонгук? — спрашивает Тэхён. Тихо. С дыханием, что видно в холоде. Слова будто летят к нему сквозь воздух, добираются, пробирают до кончиков пальцев. Почему это звучит так? Неожиданно. Трепетно. Он видит в Тэхёне сомнение, скрытое под одеждой, под маской спокойствия. И прежде чем успевает подумать — отвечает: — Очень. Тэхён будто вздрагивает. Поднимает взгляд. Туман дыхания обволакивает их обоих. Чонгук растворяется в этом взгляде, шаг вперёд. Почти впритык. — А что на счёт тебя? — спрашивает он. Тянет. Безумно. Он тонет. В этих глазах, в молчании, в невысказанном. Хочется слиться. Хочется сорваться вперёд. Он останавливается. Ещё немного — и губы коснутся. Это кажется необходимым, жизненно важным. — Рискнёшь поцеловать меня посреди улицы? — Тэхён улыбается уголком губ. — Не боишься, что кто-то снимет и сольёт в сеть? — Да плевать. Чонгук ощущает, как дыхание становится тяжёлым. Его взгляд скользит по губам Тэхёна. Он поднимает глаза. Смотрит прямо. — Не хочу домой… — Тэхён почти шепчет. Они оба сбиты с дыхания. Понимание того, что происходит, холодной волной накрывает изнутри. Мурашки. Желание. Чонгук не думал, что это возможно. Он весь в этом — в мыслях о губах, о теле, о том, что не сможет остановиться. Тэхён не отвечает, но Чонгук всё видит. Всё чувствует. Этого достаточно, чтобы улыбнуться. Он идёт к машине. Слышит шаги сзади. Сердце колотится. Оно хочет быть в руках Тэхёна. И тут — голос. Громкий. — Тэхён! Чонгук оборачивается. Видит лицо Тэхёна — окаменевшее. Тот поворачивается спиной к нему. Парень в кепке с телефоном стоит чуть поодаль. Смотрит на них. Не мигая. — Давно не виделись, Тэ…

***

Своё отражение в зеркальном потолке Чонгук никогда не воспринимает как что-то странное. Наоборот — ему нравится лежать на спине, закинув руку на лоб, и смотреть вверх, сквозь всё, будто с другой стороны реальности. Эту квартиру обустраивал отец. С тех пор здесь не изменено ничего. Чонгук не уверен, нравится ли ему это — просто так легче помнить. Не терять единственную нить. Он никогда не приводит сюда никого. Это его место. Единственное. Тихое, запечатанное голосом отца. В каждом углу — эхо. Тут они проводили много времени вдвоём, когда мать устраивала очередную истерику. Сунан всегда срывалась на пустом. Чонгук уже и не помнит, когда его семья была похожа на семью. Может, и не была вовсе. Больно? Тогда — да. Сейчас — плевать. Так же, как плевать на тело, извивающееся между его ног, пытающееся выжать из него удовольствие. Он не импотент. Просто не чувствует. Не с ней. Это другое. Совсем другое. Между «ей» и «им» — пропасть. Две вселенные. Он мог бы представить «его» — ради эффекта, ради результата. Но, чёрт возьми, Тэхён не заслуживает такой чести. Не сейчас. Не после этого. Чонгук вздрагивает. Ощущение, будто его самого тошнит от себя. Какого чёрта он думает о Тэхёне именно сейчас? Сука. Сука, блядь. Даже не обернулся. Просто сел на байк и уехал. А Чонгук — стоял. Смотрел. Смотрел, как тот обнимает какого-то парня. Как тот улыбается ему — слишком близко. Смотрел, как Тэхён садится на мотоцикл и исчезает за чёрной машиной. «Чонгук… ты езжай домой». Пара слов — и тишина. А он — всё ещё стоял. Сжимая кулаки до белых костяшек. Вонзая ногти в ладони. Будто это хоть что-то могло поменять. Но ничего. Если бы хотел изменить — вгрызся бы в Тэхёна. Выл бы в голос. Разорвал. Но не стал. Он устал. Пусть катится. Всё равно рано или поздно исчезнет. А с ним — и всё это дерьмо. Все эти чувства, что вспыхнули вместе с ним. Они сдохнут. Испарятся, как и появились. Он привык. К непостоянству. Всегда так было. Тэхён — не исключение. Но. Он должен признаться себе: такого он ещё не чувствовал. Это не просто влечение. Это глубже. Гораздо глубже. Что-то, что врастает в сердце. Корнями. Он не сразу замечает, как горячая струя вырывается наружу. Освобождает. Не приносит удовольствия — только облегчение. Раздражение, наконец, выходит. Отражение в потолке — привычное. Но постороннее тело рядом — нет. Оно чужое. Неправильное. Хочется исчезнуть. Как вообще Хани здесь оказалась — он не помнит. Точно не звал. Сама пришла. Как будто мало было всего остального. Он поднимается, уходит в ванную. Чувствует на себе её взгляд — до мурашек. Вода помогает. Должна помочь. Всегда помогала. Но не сегодня. Не та ванна. Не тот привкус. Не тот секс. Даже если это просто минет. Всё не то. Не как с ним. — Чёртов ублюдок, — шипит он. Кулак врезается в кафель. Боль проходит по руке, отражается в сердце. Как же тупо. Он страдает. Не из-за девушки. Из-за него. Из-за парня, которого любит. Да, любит. Так сильно, что выворачивает изнутри. Не просто симпатия — что-то большее. Раздирающее. Настоящее. И в этом месте в его голове всё равно стоит Тэхён. Не девушка. Он. Красивый. Настоящий. Не из-за внешности — душа. Она светится. Чонгук прикрывает глаза, подставляя лицо струям воды. Три дня. Он не видел его уже три дня. Не возвращался домой. Что изменилось за это время? Ничего. Чонгук будто высох изнутри. Пустая оболочка. Разве Тэхён не понимает, как больно делает? Когда он перестал хотеть быть покинутым? Когда появился Тэхён. Душ забирает почти час. Когда Чонгук выходит, слышит шаги за дверью. Кто-то ходит туда-сюда. Он подходит к шкафу. Нужно выйти. Свежий воздух. Квартира пропиталась духами. Сладкими, удушающими. И снова этот взгляд. На спине. Прожигающий. — Если есть что сказать — говори, — бросает он. Не оборачивается. Скидывает полотенце, натягивает водолазку и спортивные штаны. Всё чёрное. Всё привычное. Понедельник. Рабочий день. Плевать. — Я только… — Хани запинается. — Кажется, ты отдалился. — Разве? — честно отвечает он. — У тебя кто-то есть? — Нет, — сразу. Правда. Она молчит. Стоит в тишине, глядя на него. Он уже в куртке. Готов к выходу. Он понимает: она всё знает. Просто не хочет слышать. Так легче. Не знать. Не задавать вопросов. Притворяться. — Уходя, закрой за собой дверь. Он не прогоняет. Нет нужды. Она уйдёт сама. Она всегда уходила. Никогда не держала. И потому — потеряла. Может, раньше он что-то к ней и чувствовал. Но это было давно. Настолько, что уже не важно. На улице мороз. Пронизывает до костей. Освежает. Как будто оживляет. Тэхён — такой же. Холодный. Режущий. Проникает внутрь, под кожу. В душу. Он и есть холод.

***

Как Чонгук и предполагал, квартира оказывается пустой. На телефоне короткое сообщение: «Ключи под ковром». Не раздумывая долго, он переодевается и уезжает. Направление — знакомое до автоматизма, вбитое в память, хоть раньше он туда и не спешил. Может, потому что не ждали. Может, просто привык оправдывать безразличие к тому, что осталось от семьи. Он доезжает. Стоит у двери. Дом, который отказывается называть домом. Ключ у него есть, но палец всё равно замирает на звонке. — Чонгук?.. Они какое-то время просто смотрят друг на друга, пока Исюль наконец не отходит от дверного проёма, впуская брата. — Всё хорошо? — спрашивает она. Типичное её беспокойство. Он слышал это не раз. — Да. — Ты не появлялся несколько дней… — Были дела, — коротко бросает он, раздеваясь и оставляя куртку где попало. Проходит на кухню. — Хочешь есть? — да. Они едят в молчании. Сказать особо нечего. Только изредка слышится что-то вроде: — Сегодня не поехал в мастерскую? — Нет. Или: — А как Хосок? Давно его не видела. — Нормально. Чонгук чувствует: Исюль старается заговорить, снова стать частью его мира. Но он сам всё разрушил. Отвык. Всё изменилось. — А где Тэхён? На этом вопросе он замирает. Но продолжает жевать. Где Тэхён? Что это значит? Она… считает, что он должен знать? — Вас нет уже три дня, — говорит Исюль, глядя пристально. Он медленно поднимает на неё глаза. Всегда ли она была такой? — Не знаю, — отвечает он. — В смысле? — В смысле — не знаю, где он, — резко бросает, швыряя вилку на стол. — Хочешь знать — позвони. Раз так переживаешь. Кажется, она выдыхает. Может, от облегчения. А может, просто совпадение. — Чонгук, я волнуюсь за тебя. — Да чёрт с два! — он вскакивает. — Волнуешься за него — не втягивай меня. — Я за тебя волнуюсь! Потому что ты не понимаешь, что творишь! — А ты, значит, всё понимаешь?! — По крайней мере, глаза у меня на месте! — Да толку от них, если ты лезешь не туда! — Не туда? — в голосе надрыв, короткий истеричный смешок. — Ты мой брат, Чонгук. Ты не чужой. Но вот… кто мы для тебя? — Мать твоя для меня точно никто. — Чонгук! Она и твоя мать тоже! — Нет у меня такой матери. Не может быть матерью та, кто предала собственную дочь ради удовольствий. Кто подстроил всё, чтобы развалить нашу семью! — он резко встаёт, пинает упавший стул ногой. — У меня давно нет матери.