I cried because of you

***

Нужно ли мне это? Вопрос растворяется в воздухе, уносясь вместе с ветром, который проскальзывает сквозь волосы — холодный, как чужие пальцы. Ласкает и обжигает одновременно, пробирает до костей. Такой же, как Тэхён. Холодный, отстранённый. Но без него — будто нечем дышать. Тот же ветер швыряет море в скалы — с шумом, с силой. Этот звук убаюкивает, уносит далеко. Туда, где было тепло. Где была мама. Где была семья, которую он потерял за одну грёбаную ночь. Туман стелется над водой, как пар над кипящим котлом. Только тут — один ледяной пар. Без намёка на тепло. Больно дышать. — Слишком холодно, — шепчет Чонгук. Он до сих пор не поправился. Слабость, головная боль. Но всё равно приходит сюда. Это место помогает успокоиться. Глядя вниз, на скалы, затопленные водой, он снова задаёт себе вопрос: нужно ли мне это? «У него нет никакой девушки» сказала в тот день Исюль, стоя у двери. Наверное, ей было тяжело это говорить. Но именно эти слова застряли в голове. И принесли главное: почему? Почему он соврал? Зачем? Ради чего? Ответов — ноль. Только вчера Чонгук по-настоящему понял: он ничего не знает о Тэхёне. Ни о жизни. Ни о прошлом. Ни о близких. Исюль — другое дело. Она знает его, как самого Чонгука. Говорит открыто, без фильтра. Будто часть той жизни, о которой Тэхён молчит. Они все знали Тэхёна лучше него. Хотя именно он был ближе всех. Стал важным, как будто впитался в кровь. Без спроса. Как наркотик. Самый сильный, который только можно представить. Если описывать эффект — это он. «Чонгук… Это его двоюродная сестра» Исюль провела рукой по его волосам. Слёзы блестели в глазах, но она улыбалась. И впервые — по-настоящему поддержала. Он смотрел на неё — в прихожей, в ботинках, с пакетами в руках. Она не зашла, только бросила взгляд на кухню и покачала головой. «Только не делай глупостей» Это были её последние слова. Потом она ушла. И правильно. Ему было о чём думать. У Тэхёна нет девушки. Это должно бы радовать. Значит, преград нет. Но… Он отталкивает не из-за девушки. А из-за Чонмина. Чонгук криво усмехается. В глазах щиплет. Господи, кто бы знал, что его же месть ударит по нему. Чонмин. Такой невинный на вид. Но именно он всё рушит. С момента, как появился в тот вечер, всё пошло к чертям. Чонгук идёт по тёмному коридору, где свет вспыхивает лишь от движения. Морщится — запах лекарств прочно въелся в кожу и память. Он слишком хорошо его помнит. И больше не хочет. За закрытыми жалюзи мигают огни зимнего города. Сухая, холодная ночь. Шаги гулко отдаются в тишине, и кажется, будто стены дышат. Он идёт медленно, не узнавая дверей — был здесь много раз, и как всегда теряется. Особенно в больницах. У кабинета девушка оборачивается. Смотрит настороженно. Он чуть улыбается и ускоряет шаг. — Простите… Где я могу найти доктора Ким Тэхёна? — И увидев настороженный взгляд, добавляет — Я его друг. — Он в отделении скорой помощи — отвечает она, чуть прищурившись. Больше ничего не говорит. — Спасибо, — кивает Чонгук и разворачивается. Приёмное отделение скорой помощи — в другой части здания. Он не уверен, куда идти, но жгучее желание увидеть Тэхёна ведёт его вперёд. Кровати прямо в коридоре. Люди — в бинтах, под капельницами. Медсестры мечутся. Врачи выгорают на ходу. Пациенты ругаются. Кто-то орёт. Кто-то плачет. И Чонгук — среди этого хаоса, стоящий в стороне, как статуя. Смотрит вдаль. Там Тэхён. Он улыбается пожилому мужчине, ставит капельницу, слушает, кивает, сжимает его руку. Тот держится за его халат, не хочет отпускать. Тэхён что-то говорит. Спокойно, мягко. Старик расслабляется. Выпускает ткань. Вглядывается в него — будто боится, что тот исчезнет. — Молодой человек, — рядом появляется женщина лет сорока. — Вы по какому вопросу? Чонгук не сразу реагирует. Смотрит на Тэхёна. Тот уже у следующего пациента. Авария, наверное. Или пожар. — Я… сопровождающий. — Тогда, пожалуйста, подождите снаружи. Чонгук кивает. Но едва женщина скрывается за углом — поворачивает и идёт следом за Тэхёном. Тот выходит через боковую дверь. За стеклянными створками — просторный зал. Почти пусто. Тэхён идёт к автомату с кофе, массирует виски, прикрывает глаза. От недавней улыбки не осталось ничего. Только усталость. Он достаёт карту, прикладывает к терминалу. Ждёт. Голова опущена. Не замечает приближение. Чонгук замирает позади. Надеется, что тот обернётся. Хотя бы почувствует. Но Тэхён будто нарочно глух ко всему. Тянется за стаканом. — Привет. Кофе с глухим шлепком падает на пол, расплёскиваясь тёмным пятном. Струя ползёт по плитке, как кровь, разрезающая стерильную белизну. Тэхён резко отшатывается, раскинув руки — и тут же поднимает глаза. Он смотрит прямо на Чонгука. — Извини, — выдыхает тот, не отводя взгляда. — Ты не обжёгся? Ответа нет. Только этот взгляд — тяжёлый, недоверчивый, будто перед ним стоит кто-то, кого он похоронил и не собирался воскрешать. Лицо Тэхёна каменеет. Напряжение давит на грудь. — Тэхён, ты в порядке? — Ты что, чёрт подери, здесь забыл? — наконец рычит он. Затем смотрит на свой халат. — Вот же… мать твою. Он трёт лицо ладонью, будто пытается стереть раздражение. Чонгук молча наблюдает, как тот сдерживается. — Ты паршиво выглядишь. — Спасибо, ты только что довершил картину, — бросает Тэхён, не глядя. — Я серьёзно. У тебя нездоровый вид. Тэхён наконец встречает его взгляд. Опускает глаза на его ногу. — Нога ещё болит? Вопрос врезается неожиданно. Чонгук слегка вздрагивает. Потом делает шаг вперёд. — Нам нужно поговорить. Тело Тэхёна тут же напрягается. — Сейчас не время. У меня… — Мы поговорим. Сейчас. Или… Он приближается, сокращая расстояние между ними. Ладонь Тэхёна — резко в грудь, как барьер. — Ты так и не научился слушать, — бросает Тэхён сквозь зубы. И разворачивается, уходит прочь, не дожидаясь ответа. Они идут в тишине. Больничный свет дрожит на потолке. Через пару минут Тэхён открывает какую-то дверь, кидает ключи на тумбочку, включает свет. Комната отдыха. Маленький стол. Диван. Тишина. — Ну, давай, — устало говорит он, опираясь на край стола. — Раз уж тебе так нужно. Голос сухой, чужой. Чонгука это бесит. Это должно значить больше. Это не должно звучать так, будто ему плевать. — Сколько ещё ты собирался врать? Брови Тэхёна поднимаются. — Прости? — Да, ты правильно делаешь что извиняешься. — Что за бред ты несёшь? — недоумивает Тэхён. — Бред о твоей недодевушке. Тэхён вдруг усмехается, вяло, как от плохого анекдота. — Не припомню, чтобы говорил, что у меня есть девушка. Это ты сам себе надумал. — Издеваешься? — Чонгук прищуривается. — Ты прекрасно знал, что я так думаю. — Но факт остаётся фактом, я ничего не говорил. И вообще, с чего ты решил, что у меня может быть девушка? Чонгук резко смеётся. Криво, зло. — И правда, с чего бы это? Он меняется в лице. В голосе звучит яд. — Ты же предпочитаешь хуй. Пауза. Воздух застыл. Тэхён замирает. Смотрит так, будто перед ним убили кого-то. Медленно вдыхает, открывает рот, но ничего не говорит. Только смотрит. Долго. Прямо. А Чонгук понимает, что перегнул. Слова уже вылетели, а он только сейчас осознаёт, как глубоко ударил. Но Тэхёна уже несёт. Внутри у него что-то горит, и это видно по его глазам. Чонгук стоит на месте, онемев. Всё выходит из-под контроля. Он не это хотел сказать. Не так. Не сейчас. Не с этим тоном. Пытается выдохнуть, собрать мысли, чтобы хотя бы одна из них звучала в голове внятно. Но Тэхён опережает. — Ты прав, — выдыхает он, тяжело глядя в глаза. — Но это никогда не было секретом, Чонгук.— Он делает паузу, прежде чем добавить — Так к чему этот разговор. По сути… ты ничем не лучше. — Чонмин — это другое. — коротко перебивает он, но голос дрожит. Тэхён криво усмехается. — Но он парень. У него, как ты сказал, есть хуй. Который, похоже, тебе нравится даже очень. — Заткнись, Тэхён! Он не выдерживает. Голос срывается. Резкий, почти с истерикой. Всё валится из рук — диалог, план, самообладание. Он пришёл не за этим. Хотел поговорить. Просто поговорить. Услышать ответ. Узнать, что чувствует Тэхён. Понять, наконец. Но вместо этого — снова эта каша из злости, боли и унижения. — Это ты заткнись, — яростно бросает Тэхён, шаг вперёд. Глаза сверкают. — Мне всё это осточертело! Я же просил тебя — не искать со мной встреч! Ты мне всю жизнь испоганил, понимаешь?! Из-за тебя я завалил год и теперь вынужден отрабатывать его здесь! — Притормози, — Чонгук делает шаг навстречу, глядя прямо в упор. Губы дрожат от злости. — Это кто ещё кому что испортил? Если бы не ты, если бы, блядь, не свалился мне на голову — никакой аварии бы не было. Ни тебя. Ни всего этого. Ты бы просто не существовал для меня! — А знаешь? — Тэхён тычет в него пальцем, дрожащим от напряжения. — Это и есть самая большая ошибка в моей жизни. И ты, Чонгук, — заставил меня сполна пожалеть об этом. — Ошибка? — Чонгук хохочет коротко, зло. — А ты не забыл, что сам повторял эту ошибку? Снова. И снова. С жадностью. Тэхён дёргается. Сжимает край стола так, будто хочет сломать его. Пальцы белеют. — Именно поэтому я не хотел впутывать тебя. А ты… ты нырнул с головой. Смешно. Живёшь с парнем. Я уехал не для того, чтобы… Он замолкает. Губы размыкаются, но вместо слов — глотает воздух, как будто что-то оборвалось внутри. Чонгук всматривается. Замер. Медленно выпрямляется. — Всё-таки признаешь? — голос еле слышен. Тэхён отходит, зарывает пальцы в волосы, устало вздыхает. — Неважно, — бросает, почти шепчет. — Просто… не мешай мне больше.— И потом, уже с какой-то безысходной яростью, шепчет — Скажи, что мне сделать, чтобы ты оставил меня в покое? У Чонгука в голове гудит. Сердце грохочет в висках. Он сжимает кулаки так, что ногти впиваются в кожу, но всё равно не помогает. Хочется взорваться, броситься, ударить, уйти, кричать. Почему он просто не может развернуться и уйти? Почему не может сказать: «Катись к чёрту, тварь» — и навсегда забыть его? Почему эта чёртова тяга не уходит? Почему Тэхён до сих пор смотрит так? Так, будто видит всё. Видит насквозь. Лезет внутрь. Смотрит туда, где уже всё умерло. — Тогда, — Чонгук произносит хрипло, почти не своим голосом, — переспи со мной. — Он делает шаг вперёд. Холодный взгляд. Никаких эмоций. — Один раз. И мы разойдёмся навсегда. Тэхён резко поднимает голову. Молчит. А Чонгук продолжает смотреть. Внутри — пусто. Только боль, злость и какая-то безумная решимость. Он мог бы найти другого. Любого. Парней много. Даже Чонмин под боком — но нет, не то. Потому что Чонмин — это тень. Эхо. Он похож. Он умеет смотреть так же. Понимает с полувзгляда. Но он не Тэхён. Потому что только Тэхён пробрался туда, куда никого больше не пускали. И остался. Даже когда всё развалилось. И вот теперь — единственный способ выжить — добить это. — Ты этого хочешь? — Тэхён наконец спрашивает. Тихо. Не веря. И Чонгук улыбается. Криво. Болезненно. Почти с отчаянием. Голос дрожит. Как и рука, спрятанная в карман. Чонгук молится, чтобы тот отказал. Чтобы не согласился. Потому что тогда — он не сможет уйти. Он не сможет оставить его. — Да. Тебе ведь ничего не стоит ещё раз потрахаться, — бросает он с глухой злостью. Уголки губ Тэхёна дёргаются, появляется странная, болезненно-истеричная улыбка. Он хлопает глазами, будто не верит услышанному. — Думаешь… если гей, то он автоматически подставляется в любое время? — усмехается и смотрит в упор. — Думаешь, раз я позволял тебе трахать себя, то это значит, что я делаю это со всеми и в любое время? — Он делает шаг ближе.— То, что я хотел уберечь тебя от того, чтобы, когда ты однажды проснёшься, поймёшь, какое дерьмо натворил, — тебе не было больно, мерзко, стыдно… поимели в жопу, ты воспринял так? Глаза Тэхёна пылают. Слова обжигают, как сигарета на коже. — Ты был единственным, с кем я спал после расставания с Чонмином. Единственным. И это ты называешь “лишний разочек потрахаться”? Его взгляд прожигает. Бьёт прямо в грудь. Будто мотылька кидают в пламя. Чонгук замирает. Единственным? Это признание бьёт под дых. Боль в глазах напротив убивают. И он хочет коснуться этой боли. Почувствовать её на коже. Принять её. Забрать. — Ладно, — глухо говорит Тэхён, не получив ответа. — Давай переспим. Ты прав. Мне больше нечего терять. Хоть от тебя избавлюсь. Сердце Чонгука пропускает удар. Тэхён медленно снимает халат. Ткань соскальзывает, шурша, падает куда то в сторону. — Ты же этого хотел? — его голос опускается в низкий, почти угрожающе спокойный баритон, и мурашки ползут по коже.— Ну? Чего стоишь? Давай. Я же согласился. Но в этом голосе — трещина. Срывающаяся, едва уловимая грусть. Усталость. Бесконечная, вымотанная. А в глазах — отчаяние. Чистое, обнажённое, прозрачное. Под тусклым светом вспыхивают слёзы, катятся по впалым щекам, отражая тусклое золото лампы. Стекают к острым скулaм, к подбородку. Чонгук хочет попробовать эти слёзы. Уже знает: они будут солёными. Точно такими, как тянущая боль внутри. Как его собственная душа — мрачная, вязкая, погрязшая в вине. Он делает шаг. Потом ещё. Медленно, будто пробирается сквозь туман. Тэхён не двигается. Только смотрит. Его плечи дрожат. Слёзы текут по лицу, он не пытается их вытереть. Чонгук приближается вплотную. Слышит, как он тяжело дышит. Его собственное сердце грохочет в ушах. Он поднимает руку. Осторожно касается щеки. Подхватывает каплю, размазывая по коже. — Я никогда не думал о тебе так, — шепчет он, ловя взгляд. Но Тэхён отворачивается, прикрывает глаза.— Никогда не считал, что могу тебя легко добиться. Поэтому и боролся. — Тэхён касается его шеи, и тот вздрагивает. Вскидывает глаза. — Мне не нужно просто тело. — Губы обжигает дыхание. Тяжёлое, рваное. Становится трудно дышать, трудно сглатывать.— Я хочу тебя… всего. Полностью. — Рука скользит к затылку, ложится на влажную кожу.— Хочу видеть тебя каждый день. Слышать твой голос. Чувствовать, как ты пахнешь, — шепчет Чонгук, проводя носом по щеке.— Хочу касаться тебя. — Кончиками пальцев он касается другой щеки. Тот дрожит.И Чонгук целует его. В закрытые веки, по одному. Медленно. Смакует солёный вкус. — Я никогда не чувствовал ничего подобного, — выдыхает он, веки тяжелеют.Тэхён обмякает в его руках. Становится мягким, податливым. — То, что съедает изнутри. Что делает больно. Ты столько раз делал мне больно… Что я уже не понимаю, где ты заканчиваешься, и где начинается моя боль. Он открывает глаза. И встречает взгляд. Чистый. Проницательный. Чонгук сжимает пальцы на затылке. Вглядывается в тени свечей, отражающихся в глазах. Сглатывает вязкий ком. Тэхён наклоняет голову, касается губами его руки. Ведёт губами по коже, от локтя до запястья, по подушечкам пальцев, будто читает по ним. Осязание не имеет ничего общего с воображением. Это — совсем другое. Настоящее. Чонгук скользит затуманенным взглядом по его лицу, по губам, что едва касаются кожи. И он не может вдохнуть. Воздуха — не хватает. Внутренний голос воет. Разум тормозит. Хочется утонуть в этой сладости. Чонгук облизывает пересохшие губы — и не сдерживается, припадает к розовым губам, чувствуя, как от каждого движения исходит тёплый трепет. Он нежно сминает верхнюю губу, неторопливо переходя к нижней. В теле вспыхивает дрожь — сначала у Тэхёна, а потом и у него самого, расползается по коже острыми мурашками и горячей волной. Возбуждение накрывает мгновенно, стоит только ощутить ответное движение. Тэхён сжимает его руку. Чонгук прижимается плотнее, будто хочет в него врасти. Тихий, тяжёлый стон срывается у Тэхёна, и Чонгук сам отвечает таким же — отчаянным, рвущимся изнутри. Он чувствует, как у него встаёт — болезненно, остро. Слишком много сдержанности. Слишком много ночей, в которых он просыпается с твёрдым членом и чёртовой тоской, глядя в потолок. — Люблю тебя, малыш, — шепчет он прямо в губы. Шёпот проникает глубоко внутрь. — Люблю… — нежный поцелуй касается уголка губ, и от него срывается сладкий стон. Грудь Тэхёна ходит вверх-вниз от дыхания, сердце, кажется, вот-вот выскочит наружу. — …ужасно тебя люблю. До безумия люблю. Они дышат друг в друга. Между губами — сантиметр. Но даже это уже невыносимо. Воздух пахнет телом. Страстью. Их дыхания сплетаются, греют, жгут, как поцелуи. — Ты путаешь мои мысли… — губы Тэхёна шевелятся, и Чонгук не в силах оторваться взглядом. Тот сам тянется к нему и целует — резко, отчаянно. Чонгук отвечает сразу, не думая. Он хватает эти губы, будто голодный. Целует, как будто мёд пробует. Нет. Слаще мёда. Гораздо слаще. Нечто, не поддающееся описанию. Он жадно засасывает губы, прокусывает до боли, срывая с них стоны, где-то между болью и наслаждением. Потом зализывает — извиняясь, слизывая слюну и сердцебиение с дрожащей кожи. Тэхён стонет прямо в поцелуй. Отступает, отходит к окну, хватается за подоконник — иначе упадёт. Колени подкашиваются, дрожат. И Чонгук чувствует, как возбуждение Тэхёна прижимается к его бедру. Он прикусывает губу — не сдерживается. В ответ — шипение. — Не кусай… Этот шёпот отзывается мурашками по позвоночнику. Чонгук проглатывает каждое слово, сильнее притягивает Тэхёна за шею, чувствует, как его пальцы, холодные, ныряют в волосы. Он наваливается всем телом, прижимая к окну, и, не глядя, закрывает полуоткрытые жалюзи. Ведёт рукой по бедру, царапает ногтями. Напряжение вырывается вместе с похотью. Он снова кусает губу — на этот раз сильнее. — Чёрт… — Тэхён морщится, касается губы. — Я же просил… Чонгук, тяжело дыша, смотрит, как тот проводит языком по прокушенному месту. Закрывает глаза, пытается прийти в себя. Плохо получается — особенно, когда Чонгук резко поднимает его лицо и снова вгрызается в губы. Эти губы нужны ему сильнее воздуха. И, чёрт возьми, они отвечают — яростно, с языком, который проникает внутрь, тянет его к себе, заставляя дрожать и задыхаться. — Хочу тебя… Слова обрушиваются в грудь. Чонгук вздрагивает. От сердца вниз проходит волна жара. Он снова становится твёрдым. Глубоко, болезненно. Он отрывается, смотрит в затуманенные глаза Тэхёна. Его разрывает изнутри. Он рычит, целует с новой силой, проводит языком от уголка к середине губ, слизывает солёную влажность и, приподнимая Тэхёна под бёдра, заставляет его обхватить талию ногами. Тэхён рефлекторно хватается за шею. Не чувствует опоры. Придвигается ближе. Обеими руками цепляется за Чонгука. Тот за несколько шагов доходит до дивана в углу. Опирается коленом — и осторожно опускает Тэхёна. Тут же вгрызается в шею, оставляя след. Засос. Потом — укус. Прокусывает кожу. — Дверь… не закрыта, — Тэхён едва выговаривает, хрипит. — Слышишь? — Она закрыта, — шепчет Чонгук сквозь поцелуи. Касается губами шеи, движется к кадыку. Пальцы скользят по горячей коже живота, вызывая резкий вздраг. — Говоришь так, будто она замурована… — Тэхён дёргает его за плечо. — Закрой. — Блядь… Чонгук резко встаёт. За секунду оказывается у двери и щёлкает замком. Облегчение приходит не сразу, но всё же воздух становится легче. Он оборачивается — Тэхён сидит, глядит на него в упор, будто что-то взвешивает, борется с чем-то внутри. Глотает сухой ком, как будто это поможет проглотить сомнение. Он смотрит прямо в Тэхёна. Слишком остро. Реагирует на каждое движение, на каждый вдох. Щелчок — и комната тонет в мягкой темноте. Только тёплый свет лампы касается лица Тэхёна. Чонгук подходит, садится рядом. Воздух в его лёгких пахнет Тэхёном. Комната пропитана им. Пространство между ними тает. Остался сантиметр до губ. Температура взлетает выше предела, капли пота катятся по виску, по шее. Напряжение между ними сжимается в тугой узел, и вот — взрыв. Они тянутся друг к другу одновременно. В безумии, в острой потребности. Руки Тэхёна сжимаются в чёрных волосах. Чонгук тихо скулит, ощущая привычный холод пальцев в этом жарком контакте. Холод и жар, как они сами. Не могут сосуществовать — но и не могут быть порознь. Как зима, что сменяет лето. Кто сказал, что это невозможно? Просто нужно знать, как не сгореть в чужом огне. Руки Чонгука скользят вниз, нащупывая рёбра. Худой. Всё изменилось. Они изменились. Прошли через многое, чтобы дойти до этого — момента, когда без сомнений можно отдаться, зная, что получишь в ответ то же. Тэхён стонет в поцелуй. Чонгук захватывает его язык, облизывает, втягивает, снова целует, пока воздух не становится роскошью. Самый острый момент — это не ласка, не язык. Это нехватка кислорода, когда ты знаешь, что срываешься, но не можешь остановиться. Пальцы касаются кожи на животе — и Тэхён сразу втягивает его, сдавленно мыча. Руки сжимают волосы. Поцелуй становится отчаянным, почти болезненным. Как будто их разделяли годы, а не сутки. — Подожди… — выдыхает Чонгук, отрываясь и стягивая с себя водолазку под взглядом, в котором столько голода, что тяжело дышать. Волосы растрепаны. Он проводит рукой, зачесывая их назад. Тэхён смотрит так, будто в первый раз. И в этом взгляде — тоска. Даже в полумраке видно, как горят его глаза. Грудь ходит ходуном от дыхания, а губы влажные, блестят от облизываний. Чонгук сглатывает и смотрит прямо на них. На эти губы. Их всегда мало. Он пылает изнутри, будто в комнате совсем не осталось воздуха. Он проводит руку по щеке, следит, как замирает Тэхён. Глаза становятся дикими. Кончиками пальцев он касается губ, скользит по лицу, до уха, потом губами — лёгкие поцелуи по щеке, шее. И — туда, в самую чувствительную точку. Срывает из Тэхёна сдавленный стон. Тот отступает, снова ложась на диван. Чонгук нависает над ним, коленом вжимаясь между его ног, рукой опираясь на диван. Чонгук глотает сухой ком, когда Тэхён поднимает руку и медленно проводит пальцами по его груди, огибая изгибы мышц, будто вырезая его заново. Стоит холодным пальцам достичь пупка и задержаться у линии пояса — внутри всё сжимается. Он скользит взглядом по лицу Тэхёна, мутнея. Воздуха не хватает. Всё внутри выворачивает наизнанку. Член болезненно сжимается в джинсах. Один только взгляд на эти губы — и язык сам облизывает пересохшие. Они будто запечатались в нём навсегда. Не принимают других. Не забывают. Тэхён поднимает взгляд. В глазах — чёртово безумие. Там любовь, но она такая, что Чонгука трясёт. Он не заслужил её. Не заслужил его. Не заслужил быть рядом. На месте Тэхёна он бы никогда не выбрал себя. За что? У него нет ни внешности, как у Тэхёна, ни характера. Ни семьи. Ни будущего. Только тело — то, чем Тэхён любовался, заставляя Чонгука задыхаться в ожидании. И любовь. Та, что не помещается в голове. Тэхён облизывает губы, тянется к ремню, расстёгивает пряжку, спускаясь всё ниже, ведёт руками по бокам, будто не насытился. Опускается вдоль живота, цепляется пальцами за джинсы и тянет их вниз вместе с бельём. — У меня… только час, — тяжело дышит Тэхён, облизывая губы. — Нам хватит, малыш, — выдыхает Чонгук. Вглядывается в его глаза. Блестящие. Горящие. Чонгук целует. Глубоко, сразу, дрожа от напряжения. Руки скользят по спине, цепляются за ткань. Он сдёргивает с него кофту, оголяя разгорячённое тело. Тэхён тянется к животу, пальцами поднимается выше, запуская руки в волосы, нежно сжимая, стонет прямо в поцелуй. Его вид бьёт по мозгу сильнее любого наркотика. Глаза блестят. Волосы прилипли ко лбу. Пот блестит каплей. Он ловит её языком, проводит по скуле. Дразнит. Заставляет Тэхёна прижиматься сильнее. Тот закрывает лицо рукой, кусает ладонь, глуша стоны. Второй рукой цепляется за волосы Чонгука — сжимает, но без боли. Тэхён никогда не причинял ему физической боли. Но как же он ранил его изнутри. Он стонет в голос, когда Чонгук покрывает поцелуями шею. Горячее дыхание касается кожи, спускается к ключицам. Стоит перейти к груди — Тэхён выгибается, будто тело сшито из нервов. Каждое касание — удар током. Он не выдерживает, кусает сосок, слышит стон, с шипением зализывает. — Б-боже… — выдыхает Тэхён, когда губы спускаются к животу, очерчивают рёбра, идут ниже. Чонгук опускает резинку белых штанов.— Нет… Чонгук, не… — голос дрожит, почти хрипит. Но штаны с бельём уже на полу.— Не нужно, — звучит слабо, отчаянно. Чонгук лишь усмехается, глядя на стоящий колом член. — Я сделаю тебе приятно, малыш, — шепчет он, выдыхая на чувствительную головку. — Не надо… — голос зависает в воздухе. Чонгук касается языком. Обводит. Срывает стон.— Слышишь… остановись… — Тэхён дёргает за волосы, пытается оттолкнуть. Чонгук заглатывает до половины. Сжимает губами.— Ч-чёрт… прекрати, я сейчас кончу— Но Чонгук не слышит. Чувствует только вкус. Запах. Его. Двигается быстрее.— Чонгук… слыши… Он не успевает договорить. Тело дёргается. Во рту — горячая, солоноватая струя. Чонгук откашливается. Выплёвывает на руку. Не был готов. — А ты быстро, — усмехается он, вытирая губы простынёй. — Я даже не успел нормально взять. — Заткнись к чёрту, — выдыхает Тэхён, закрывая глаза локтем. И всё же… что-то тёплое проносится в груди. Чонгук понимает: у Тэхёна, может быть, давно никого не было. Он улыбается, глядя на растерянного, обессиленного Тэхёна. Подползает ближе, нависает над любимым лицом. — Малыш… — шепчет он, чувствуя, как горячее дыхание касается его губ. — Я скучал. — Тэхён сглатывает.— Так скучал, что вспоминал каждый день.— Чонгук берёт его за руку, отводит, заглядывая в глаза. Касается губ и целует. Губы слипаются. Жадно. Глубоко.— Люблю тебя, — выдыхает, прижимаясь сильнее. Сладкий стон пробирает до самых костей. Тэхён дергается, кусает плечо. Обхватывает его талию ногами, пяточками ложится на поясницу. Прижимается так, будто боится потерять. И Чонгук знает — он никуда не уйдёт. Не сейчас. Не пока этот ведьма держит его, пока не сдаться полностью. Пока не доверится. — Я тоже люблю тебя, детка, — шепчет Тэхён, и эти слова бьют, как молния. Чонгук отрывается от губ. Смотрит в глаза. Они смотрят прямо в душу. Сердце бьётся как сумасшедшее, срываясь с ритма, будто готово упасть прямо в ладони этому человеку — тому, кто украл у него всё с первого взгляда, с первого слова. Чонгук вдруг ясно осознаёт свою былую ненависть: она родилась не из отвращения, а из притяжения. Тэхён нравился ему с самого начала, и это злило. Заставляло огрызаться на каждое его слово, на каждую дурацкую выходку, на каждый вдох рядом. И теперь он готов простить всё, через что тот заставил его пройти. Потому что теперь он понимает — именно за это прощают любимых. За это и он прощает Тэхёна. Прощает боль, унижение, ожидание. Потому что по-другому — никак. — Ты невозможный… — срывается с губ, почти со стоном, с трудным выдохом. — Просто невозможный, блядь. Он снова впивается в его губы — горячие, покрасневшие, такие мягкие, что хочется укусить, попробовать, сделать своими до самого конца. Хватает за бедро и тянет под себя, вынуждая Тэхёна сильнее обхватить его за талию. Чувствует, как холодные руки скользят вниз по спине, сжимаются на пояснице, притягивают ближе, вплотную, так, что его член упирается в живот. От этого крышу сносит окончательно, и Чонгук рычит в поцелуй, оттягивая губу, слыша в ответ вырвавшийся стон. Он и сам больше не может. Член пульсирует от возбуждения, разум тонет где-то внизу живота. Терять время уже невозможно. Он отрывается от влажных губ, ловя затуманенный взгляд снизу. — Сейчас… — шепчет он, выпрямляясь, садясь на колени. — Подожди. Чонгук проводит смоченной от спермы рукой по узкому колечку мышц Тэхён тут же скулит, выгибаясь, когда пальцы начинают аккуратно массировать проход, вынуждая мышцы расслабиться. Он бы всё отдал, чтобы оказаться внутри прямо сейчас. Но он не спешит — не с ним. Первый палец входит наполовину, и он чувствует тугую пульсацию вокруг. Начинает аккуратно двигаться, нащупывая нужные точки. — Чёрт… чёрт… — Тэхён срывается на стон, пытаясь заглушить его рукой. — Я почти… — хрипит Чонгук, гладя его живот, одновременно продолжая двигать пальцами. Добавляет второй палец. Узко, очень. Он двигается медленно, мягко, не прекращая ласкать его живот — помнит, как Чонмин однажды проболтался: Тэхёну нравится, когда его гладят там. Теперь он убеждается в этом — тот скулит, как кошка, прижимаясь всем телом. Когда третий палец входит, Тэхён почти кричит, цепляясь за его руку, сжимая до боли. Чонгук проводит головкой по входу, смазывая её слизью, и слегка толкается. Тэхён стонет. Чонгук делает так несколько раз, пока головка не скрывается между мышцами. А Тэхён вскрикивает, вонзая ногти в кожу на спине, и его голос звучит почти отчаянно. Чонгук глушит его стоны своими, впитываясь глубже, заглатывая, вжимаясь до конца, словно хочет раствориться в нём. И в этот момент он чувствует себя последним эгоистом — потому что даже не удосужился спросить: нормально ли это, что у него был целый бордель, в то время как у Тэхёна — ни одного человека. Даже не потому, что его не было… а потому, что он сам не позволил никому быть. Любовь Тэхёна совсем не похожа на его. Словно ночь и день. Совершенно разные — и от этого только сильнее дополняют друг друга. — Прости меня, Тэхён, — шепчет он в ухо, едва удерживаясь над ним на дрожащих руках, чувствуя, как его сжимают изнутри, не давая отдышаться. Он извиняется. Но не может сказать вслух за что. Что за всё.. Только надеется, что Тэхён поймёт. Чонгук отступает назад, медленно выходит, чувствуя, как мышцы цепляются за него, и снова вжимается, доводя до прежней глубины. Тэхён внутри узкий до безумия, до дрожи, и это сводит с ума. Эта узость — не просто физиология, а ответ. Ответ телом. Ответ молчанием. И он хочет его ещё сильнее. До помутнения. До боли. До смерти, если Тэхён её потребует. Тэхён выгибается, стонет, откидывает голову. Чонгук наклоняется к его лицу, останавливается в миллиметре от губ, двигается в том же ритме, открывает рот так же, как он, вжимается в этот стон, не отрывая взгляда от его лица. Опускает руку к животу, скользит ниже, касается его члена — и Тэхён вздрагивает, судорожно сжимаясь. Чонгук задыхается от собственных стонов — ему плевать, если их кто-то услышит. И Тэхён не должен заботиться об этом. Поэтому он делает ещё один медленный толчок, входя почти полностью. Тэхён вскрикивает, прикусывая губу, сжимается сильнее, почти до потери пульса. Он двигается медленно, не сводя глаз с Тэхёна. Тот запрокидывает голову, зажимает рот ладонью, пытаясь сдержать стон. — Слышишь? — выдыхает Чонгук. — Хочу тебя слышать. — Ч-чёрт, Чонгук… — хрипит Тэхён. — Здесь люди… — Плевать, — отвечает он, ускоряясь, вытаскивая из него глухой, сорвавшийся стон. Тэхён закрывает рот рукой, пытаясь подавить звуки, но Чонгуку этого мало. Ему нужны эти стоны. Эти крики. Без них — будто в темноте. Поэтому он резко вжимается до самого конца, придавливает его своим телом, и Тэхён больше не выдерживает. Срывается. Комната наполняется сдержанным стоном. — Люблю тебя… — Ты… сумасшедший… — выдыхает Тэхён, сбиваясь на хрип, потому что толчки становятся сильнее, размашистей. Чонгук улыбается. Оставляет следы от укусов и засосов на его плечах. Чувствует, как ногти Тэхёна врезаются в спину. Он слишком податливый. Слишком любимый. Каждый изгиб — в такт его движениям. Он подаётся назад, выпрямляется на коленях, удерживает бёдра, выходит полностью… и резким движением входит снова, сменяя угол, попадая точно в нужную точку. Тэхён вскрикивает, выгибаясь. — Здесь, малыш? — усмехается он, двигаясь снова, точно туда же. Тэхён скребёт диван ногтями, задыхаясь от толчков. Чонгук уже сам не может сдержаться — он двигается быстрее, размашисто, заполняя до конца. Пульс стучит в висках. Сердце готово вырваться из груди. — Ч-чёрт… Боже, да… Он вбивается в него с яростью, с болью, с любовью. Тело под ним мягкое, податливое, впитывающее каждый толчок. Он наклоняется, жадно приникает к губам, срывая с них дыхание. Он — зверь. Изголодавшийся. Сорвавшийся с цепи. Словно его лишили этого веками. И запах Тэхёна — вперемешку с потом и кожей — пахнет сильнее любого наркотика. Он вдохнул его однажды и пропал. Он смотрит на его лицо — как оно меняется под его ласками. Вцепляется в бедро, тянет, насаживает глубже. Тэхён стонет громко, отрывисто, и Чонгук не выдерживает, когда тот сжимается на нём, посылая по телу дрожь, мурашки, огонь. Он вбивается быстрее. Сильнее. До хруста. До боли. До безумия. — Безумно скучал по тебе… Его голос — будто ток, проходящий по позвоночнику. Чонгук сглатывает, обжигается этим признанием, и хочет ещё. Касается его волос, тянет за корни, поднимает лицо, смотрит в глаза — в эти красные, затуманенные глаза, полные желания. И этого хватает, чтобы он начал двигаться быстрее, точнее, попадая по нужной точке с каждым разом. Видит, как Тэхён задыхается, краснеет, ловит ртом воздух. — Детка… Быстрее… Это слово — как удар в сердце. Оно возвращает в прошлое. К тем же стонам. Тем же просьбам. И он повинуется, вдалбливаясь без жалости. Диван дрожит под ними. Тэхён выгибается, подставляется под каждое движение. Чонгук уже не может больше ждать. Подхватывает его под бёдра, разводит ноги шире, вжимается сильнее, быстрее. В теле накапливается напряжение — вот-вот сорвётся. — Малыш… Боже, я сейчас… Тэхён стонет, сползает руками к его пояснице, прижимает ближе, обхватывает ногами. — Кончай… Каждое его слово — как выстрел. Как удар тока по позвоночнику. Чонгук продолжает двигаться, чувствует, как внутри всё сжимается, подталкивая к краю. В комнате слышны только стоны и влажные хлопки. Тэхён облизывает губы, выгибается, вонзает ногти в спину — и кончает. Без единого прикосновения к себе. И этого хватает. Чонгук вздрагивает, выгибается, замирает, чувствуя, как Тэхён сжимает его, как дрожит, как цепляется ногами, не отпуская. Он кончает с громким стоном, отдаваясь ему до капли.