Нулевой день: АРХИВ

> ACCESSING NEXT FILE... > ИСТОЧНИК: Бакуго (неохотно), Изуку (подробно) > СТАТУС: перекрёстно подтверждено. Он не помнил отца. Тот либо ушёл, либо погиб, либо просто исчез — в Найт-Сити это была настолько обычная история, что о ней даже не спрашивали. Была только мама. Она работала на двух работах. Синт-пайки, дешёвая квартира в Уотсоне, редкие вечера, когда она возвращалась не слишком поздно и успевала поцеловать его в макушку перед сном. Изуку не жаловался. Он знал: она старается для него. А потом была та ночь. Пожар на фабрике химчистки в двух кварталах от дома. Изуку проснулся от запаха гари, а через минуту воздух стал серым и едким. Он попытался выбежать, но дым уже заполнил коридор. Он забился в угол своей комнаты, закрыл лицо руками и... ...и понял, что больше не может дышать. Не от дыма — от страха. Он был таким огромным, таким всепоглощающим, что занял всё место внутри. Лёгкие горели, глаза слезились, но страх был сильнее. И тогда, в какой-то момент, что-то щёлкнуло. Не в теле — в голове. Как будто предохранитель вырубился, чтобы проводка не сгорела. Он перестал чувствовать страх. Перестал чувствовать вообще что-либо. Осталось только наблюдение: дым, жар, стена перед глазами. Как будто он смотрел на себя со стороны. Маленький мальчик в углу, который, возможно, сейчас умрёт. Но это было неважно. Важно было только смотреть. Ждать. Не двигаться. Так было безопасно. Он не помнил, сколько просидел там. Время исчезло. Был только дым, жар и странное, пустое спокойствие внутри. Его нашли спасатели через несколько часов. Он сидел в углу, смотрел в одну точку и не реагировал. Тело было в порядке — только лёгкие немного закоптились. А внутри... внутри образовалась пустота. Там, где раньше был страх, боль, надежда — теперь ничего. Просто белый шум. Мать забрала его из больницы. Она плакала, обнимала, трясла его за плечи. А он смотрел на неё и не понимал, почему у неё по лицу течёт вода. Он забыл, что это значит. После пожара что-то в ней сломалось. Потому что она знала: в ту ночь её не было дома. Она была на смене, когда её сын задыхался в собственной комнате. Спасатели, соседи, случайные прохожие — кто угодно, только не она. И теперь, глядя в его пустые глаза, она видела в них не обиду, не страх — только тишину. И эта тишина была страшнее любых упрёков. Врач в больнице сказал: "Посттравматический синдром. Со временем пройдёт". Время шло. Не проходило. А она не могла смотреть в эти глаза. Не могла находиться в квартире, где пахло гарью ещё недели после пожара. Не могла спать — потому что стоило закрыть глаза, и она видела его там, в углу, одного. Ей нужно было что-то, что погасит это. Хотя бы на время. Сначала снотворное. Потом успокоительное. Потом что-то ещё, что посоветовала "надёжная знакомая". Потом... потом было уже неважно, что именно. Главное, чтобы внутри становилось тихо. Так же тихо, как в глазах её сына. Изуку быстро научился различать. Когда мама дома — она могла улыбнуться, погладить по голове, спросить про школу. Когда мама не дома — она просто сидела в кресле, смотрела в стену, иногда двигалась, иногда говорила невнятное. Глаза открыты, но внутри никого. Он не знал, что она принимает. Какие-то дешёвые успокоительные, которые сначала прописал врач, а потом она стала покупать сама, потому что без них «не могла». Потом добавилось что-то ещё. Потом ещё. К десяти годам Изуку научился сам себе готовить синт-пайки, сам следить за счётчиком кредитов, сам зашивать дыры на куртке. И главное — сам справляться с пустотой внутри. Он обнаружил, что если сильно-сильно сосредоточиться на чём-то одном, пустота отступает. Не заполняется — просто перестаёт давить. Можно выбрать точку — книгу, голограмму, задачу — и уйти в неё с головой. Тогда внутри становится почти нормально. Он мог часами сидеть над одной платой, разглядывая дорожки, пока не выучивал их наизусть. Мог проследить за прохожим от дома до магистрали, запоминая каждый шаг, каждый поворот, каждую остановку — просто чтобы было на чём фокусироваться. Мог разобрать старый комлинк и собирать его заново, снова и снова, пока пальцы не начинали двигаться сами, на автомате. В школе его считали странным. Учителя говорили: «не может переключиться», «залипает на одном». Одноклассники дразнили. Изуку не обижался. Он просто не замечал. Потому что внутри, за этой фиксацией, было безопасно. Там не было пустоты. Там была цель. Любая. Хоть какая. Однажды он нашёл на свалке сломанный дрон. Совершенно убитый, с выжженными платами и разбитой камерой. Другие дети прошли бы мимо. Изуку просидел над ним три дня. Не ел, почти не спал — просто ковырялся в проводах, сопоставлял, пробовал снова и снова. На третий день дрон моргнул синим светодиодом и взлетел. На полметра, на три секунды — но взлетел. Изуку смотрел на него и впервые за долгое время чувствовал что-то, похожее на... удовлетворение? Нет, не то. Тишину. Ту самую, которая наступает, когда внутри не пустота, а покой. Он тогда запомнил: когда собираешь сломанное в целое — внутри становится легче. А ещё он заметил соседского мальчика. Тот жил этажом ниже, в такой же дешёвой квартире, с родителями, которые иногда кричали так громко, что было слышно через перекрытия. Изуку не специально за ним наблюдал — просто окна выходили во двор, а мальчик почти каждый день там появлялся. Он был... странный. Не такой, как другие. Когда во дворе собиралась компания, он не лез в центр — но и в стороне не держался. Он просто был. И при этом его было невозможно не заметить. Движения резкие, будто внутри постоянно кипит что-то, что вот-вот вырвется. Взгляд — исподлобья, цепкий, будто он всех сканирует на предмет угрозы. И при этом — какая-то дикая, необъяснимая уверенность в себе. Он не боялся никого. Даже старших, даже тех, кто был явно сильнее. Однажды Изуку видел, как тот ввязался в драку с тремя парнями сразу. Те были старше, крупнее, с дешёвыми имплантами. А он — просто мальчишка с голыми кулаками. Изуку думал, что его сейчас изобьют. Но тот дрался так, будто не умел проигрывать. Будто сама мысль об этом была невозможна. Его повалили, подняли, снова повалили. Он вставал. Каждый раз. С разбитой губой, с кровью на лице, с глазами, в которых горело что-то такое, от чего даже у тех троих взгляды становились неуверенными. В конце концов они ушли. Не потому что победили — потому что им стало страшно. Не его силы — его упрямства. Изуку смотрел из окна на этого мальчика, который сидел теперь в пыли, вытирал кровь с разбитой губы и... улыбался. Улыбался, хотя ему было больно. Улыбался, хотя проиграл. — Ты чего улыбаешься? — спросил кто-то из прохожих. Мальчик поднял голову. Посмотрел на него тем самым цепким взглядом. — А чего мне не улыбаться? Они ушли. Я остался. Изуку тогда не понял, почему эти слова отозвались внутри. Почему он несколько дней не мог перестать думать об этом мальчике. Почему ловил себя на том, что смотрит во двор чаще, чем нужно, надеясь снова его увидеть. Он не знал тогда, что это — первый раз, когда его механизм фиксации включился на человека. Что пустота внутри вдруг нашла точку, которая была важнее любых плат и дронов. Что этот мальчик с разбитой губой и бешеными глазами только что стал для него чем-то большим, чем просто сосед. Он не знал, что это начало. У Бакуго всё было иначе. Родители — обычные работяги, почти без имплантов, без амбиций, без проблем. До поры. Отец работал на заводе, мать — уборщицей в офисах. Жили небогато, но ровно. Иногда отец приносил дешёвое пиво, мать ругалась, но как-то по-доброму, без злости. Бакуго рос в этой нормальности и не знал, что она может закончиться. Всё сломалось, когда мать попала в аварию на заводе. Конвейер, старая техника, никто не виноват — просто очередной несчастный случай в отчётах корпорации. Ноги отказали. Свои, родные, которые носили её двадцать лет, — перестали слушаться. Отец влез в кредиты, чтобы купить ей новые. Не фирменные, не дорогие — на нормальные у них никогда бы не хватило. Дешёвые, с чёрного рынка, которые ставил левый рипер в подвале за полцены. Мать не хотела: «Опасно, Кацуки, слышал же, что бывает с такими имплантами». Но отец настоял. Потому что не мог смотреть, как она ползает по квартире на руках. Сработало. На полгода. А потом началось. Сначала мелочи, которые можно было списать на усталость. Мать забывала выключить плиту — раз, другой, третий. Отец мог сесть вечером на диван и просидеть час, глядя в одну точку, не реагируя на вопросы. Бакуго думал: ну, переработали, с кем не бывает. Потом пошли провалы в памяти. Мать выходила в магазин и возвращалась через три часа, не помня, где была. Отец среди ночи вставал и начинал что-то искать, переставлять мебель, бормотать под нос. Вспышки агрессии. Бакуго было тринадцать, но он всё видел. И всё понимал. Он начал следить за ними. Не специально — просто организм сам включил режим наблюдения, когда вокруг становится небезопасно. Он замечал, как у матери иногда дёргается нога сама по себе, будто живёт отдельной жизнью. Как отец смотрит Бакуго так, будто видит его впервые. Как они оба иногда замирают и смотрят друг на друга с... непониманием. Будто не узнают. Их обнулят, понял он однажды. Не специально, не со зла. Просто однажды их мозги перестанут справляться с чужим железом, и они перестанут отличать реальность от своих сломанных нейросетей. И тогда они просто… съедут с катушек. Всё, что движется. Включая его. Они уничтожат. Он готовился. Не убегать — драться. Потому что бежать было некуда. Он не рассказывал об этом никому. Кому расскажешь? Соседям? Полиции? В Найт-Сити такие истории случались каждый день, и никому не было дела до очередного ребёнка с сходящими с ума родителями. Кроме одного человека. Изуку он замечал и раньше. Тот вечно торчал во дворе, смотрел куда-то в одну точку, иногда подходил с вопросами — странными, недетскими, от которых у Бакуго чесались кулаки. «Почему ты дерёшься, если знаешь, что проиграешь?» — спросил он однажды после той драки с тремя. Бакуго тогда просто послал его. Но Изуку не обиделся. Пришёл снова через неделю. Теперь, когда родители начали сходить с ума, Бакуго ловил себя на том, что ищет его взглядом во дворе. Не потому что нужен был — просто этот странный, молчаливый мальчик был единственным, кто не вызывал раздражения. Он просто был. Как стена. Как фонарный столб. На него можно было не обращать внимания, но он был. Та ночь пришла, как и должна была. Бакуго проснулся от грохота. Отец сломал дверь в комнату с первого удара. Глаза горели багровым — импланты перегрелись, мозг уже не справлялся, и в этих глазах не было ничего, кроме ровного, холодного безумия. Мать была за ним — молчаливая, страшная, с пустым лицом и ногами, которые двигались сами по себе, подчиняясь чужому ритму. Она бездушно вцепилась в горло мужа, до хруста костей. Бакуго не заплакал. Не закричал. Он встал с кровати, сделал шаг вперёд и встал между ними. И заорал. Он не помнил, что именно кричал. Что-то про то, что они родители, что они не могут, что он их сын. Просто орал во всю глотку, чтобы они слышали, чтобы остановились, чтобы... чтобы кто-то пришёл. Никто не пришёл. Кроме него. Дверь, которую отец вынес, так и осталась открытой. И в проёме вдруг появилась тощая фигурка в старой пижаме. Изуку. С перепуганными глазами, бледный как стена, но без тени сомнения на лице. Он не закричал. Не побежал прочь. Он просто влетел в эту сцену как маленький ураган, схватил Бакуго за руку и потащил. — Пусти, придурок! — Бакуго попытался вырваться. — Это мои предки! — Шевелись! — выдохнул Изуку. Это было первое слово, которое Бакуго от него услышал. Не вопрос, не предложение — приказ. И почему-то он подчинился. Они бежали через дворы, через подворотни, через какие-то стройки. Бакуго спотыкался, падал, Изуку тащил его дальше, не оборачиваясь, не сбавляя темпа. Он знал, куда бежать — в старый подвал соседнего дома, где они конда-то давно играли. Играли? Бакуго не помнил, чтобы они играли. Но Изуку, видимо, помнил. В подвале было темно, сыро и пахло крысами. Изуку затащил его в самый дальний угол, за какие-то ящики, и только там отпустил руку. Сел напротив, обхватил колени руками и уставился в стену. Бакуго трясло. Он не плакал — просто трясся и сжимал кулаки так, что ногти впивались в ладони. Иногда он начинал говорить — быстро, зло, бессвязно. Про родителей, про импланты, про то, что он убьёт того рипера, который им их поставил. Про то, что надо было остаться. Про то, что он трус. Изуку молчал. Просто сидел и смотрел в стену. — Ты достал молчать! — заорал на него Бакуго под утро. — Скажи хоть что-то! Изуку повернул голову. Посмотрел на него долгим, странным взглядом — не испуганным, не сочувствующим, а каким-то... изучающим. Как будто Бакуго был сломанным дроном, а Изуку пытался понять, можно ли его починить. — Ты не трус, — сказал он тихо. — Я видел. Ты стоял и орал на них. Даже когда они были страшные. Ты не сдался. Бакуго замер. Он ожидал чего угодно — жалости, страха, истерики. Не этого. — И что с того? — буркнул он. — Не знаю. — Изуку снова уставился в стену, но через секунду добавил: — Я тут подумал... У тебя пульс был сто сорок два удара в минуту, когда ты на них орал. Это почти максимальный для твоего возраста. А ты всё равно стоял. Интересно, это адреналин или просто характер? Бакуго уставился на него как на говорящий сливной бак. — Ты... ты считал мой пульс? Сейчас? После того как мои предки пытались меня убить? — Ну да. — Изуку пожал плечами. — А что ещё делать? Если считать удары, внутри становится тише. Я так всегда делаю, когда страшно. Считаю что-нибудь. Или смотрю в одну точку. — Он помолчал. — Ты, наверное, по-другому справляешься. Ты орёшь. Это тоже способ. Бакуго открыл рот. Закрыл. Открыл снова. — Ты вообще нормальный? — спросил он наконец. — Наверное, нет, — спокойно ответил Изуку. — Мама говорит, что я стал сломанным. А я думаю, просто... переключился. Считаю, что это работает. Бакуго смотрел на этого странного мальчика и не знал, что думать. Он был готов к чему угодно — к слезам, к соплям, к тому, что его сейчас начнут жалеть. А этот... этот считал его пульс и рассуждал о способах справляться со страхом. — Псих, — сказал Бакуго, но без злости. Просто потому что надо было что-то сказать. — Может быть. — Изуку чуть наклонил голову. — Но я заметил: когда ты орёшь, у тебя дыхание сбивается, а потом становится ровнее. Наверное, это помогает сбрасывать напряжение. Я так не умею. Когда я ору, мне становится только хуже. — И что ты предлагаешь? — буркнул Бакуго. — Обменяться? Я буду считать твой пульс, а ты будешь орать? Изуку посмотрел на него. И вдруг улыбнулся. Чуть заметно, одними уголками губ. — Можно попробовать, — сказал он. — Но, наверное, лучше каждому делать по-своему. Ты будешь орать, я буду считать. И вместе как-нибудь справимся. Бакуго не нашёлся, что сказать. Он просто сидел в тёмном углу, смотрел на этого странного мальчика и чувствовал, как внутри потихоньку отпускает. Не потому что Изуку сказал что-то правильное. А потому что он был здесь. И не уходил. Так они и просидели до рассвета. После, Бакуго забрали в приют. Родителей увезла Траума Тим — куда, он не знал и знать не хотел. Хотя может и хотел, но в этом не признавался. Первые дни он просто сидел в углу и смотрел в одну точку. Воспитатели решили, что он в шоке, и оставили в покое. Бакуго было плевать. А потом под окном появился Изуку. Он просто стоял и смотрел на окна. Бакуго сначала подумал, что обознался. Высунулся — нет, точно он. Тощий, лохматый, в старой куртке. — Ты чего тут забыл?! — заорал Бакуго из окна. Изуку поднял голову. Помахал рукой. — Пришёл проведать, — крикнул в ответ. — Вали отсюда! — Не уйду. Бакуго зарычал, захлопнул окно и решил, что это просто совпадение. Но на следующий день Изуку снова был там. С пакетом. — Я тебе поесть принёс, — крикнул он. — Тут синт-пайки и вода. Мама сегодня... ну, не важно. Я лишнее взял. Бакуго хотел послать его куда подальше. Вместо этого спустился во двор. Сам не понял, почему. Изуку протянул ему пакет. Смотрел своими странными глазами — слишком спокойными, слишком взрослыми. — Ты чего ко мне привязался? — спросил Бакуго, принимая еду. — Мы вообще не дружили. Так, соседи. — А теперь будем, — просто ответил Изуку. — С чего бы? Изуку посмотрел на здание приюта, потом перевел взгляд на Бакуго. — Тут плохое место, — сказал он. — Я пока стоял, заметил: за полчаса из той двери вышли трое взрослых. Никто не улыбнулся. Окна на втором этаже зарешечены, хотя там детские комнаты. Охранник у входа проверяет документы дольше, чем нужно — наверное, у него в башке что-то коротит. — Он помолчал. — Я подумал, что одному тут будет... тяжело. Бакуго нахмурился. Он и сам это чувствовал, но не мог бы объяснить так же чётко. — Ты за полчаса всё это успел заметить? — Я всегда замечаю. — Изуку пожал плечами. — Если не замечать, можно пропустить что-то важное. Например, что у тебя куртка та же, что в ту ночь, но дыра на рукаве стала больше. Ты её не зашил. Бакуго машинально посмотрел на рукав. Дыра и правда была. Он и забыл про неё. — И что? — Ничего. Просто... я понял одну вещь. — Изуку говорил спокойно, будто делился рецептом. — Если не чинить мелкие поломки, они становятся большими. Сначала дыра, потом куртка развалится, потом замёрзнешь. С людьми, наверное, так же. Бакуго уставился на него. — Ты про что? — Про нас. — Изуку посмотрел ему прямо в глаза. — Ты сломался в ту ночь. Я сломался видимо чуть раньше, в пожаре. Если мы будем по отдельности чиниться — может не получиться. А если вместе — глядишь, и выйдет что-то целое. Бакуго хотел рявкнуть, что он не сломанный, что всё с ним нормально, но слова застряли. Потому что этот странный мальчик снова попал в точку. В ту самую, которую Бакуго сам в себе боялся трогать. — Ты всегда так... говоришь? — выдавил он наконец. — Наверное? — кивнул Изуку. — Это единственное, что я умею. Ну, ещё чинить сломанные вещи. И замечать детали. — Он чуть улыбнулся, одними уголками губ. — Например, я заметил, что ты уже три минуты не сжимал кулаки. Раньше сжимал каждые тридцать секунд. Значит, тебе спокойнее. Бакуго выдохнул. Сам не заметил, как перестал сжимать. — Точно псих — сказал он, но без злости. Скорее устало. Бакуго смотрел на него долго. Очень долго. На этого тощего, лохматого мальчишку, который рассуждает о поломках и целостности, считает чужие кулаки и приносит синт-пайки, потому что «подумал, что одному тяжело». — Ладно, — сказал он наконец. — Приходи завтра. Посмотрим, что из этого выйдет. — Договорились, — кивнул Изуку. И, развернувшись, пошёл прочь. А Бакуго стоял во дворе приюта, сжимал в руках пакет с дешёвыми синт-пайками и впервые за долгое время чувствовал, что не один. На следующий день Изуку пришёл снова. И через день. И через неделю. Он всегда находил повод: то еду принесёт, то расскажет, что починил старый комлинк, то просто постоит под окнами и помашет рукой. Воспитатели сначала косились, потом привыкли. Бакуго перестал орать на него из окна. Просто выходил во двор, и они сидели на скамейке. Изуку говорил. Много, быстро, иногда перескакивая с темы на тему. Он рассказывал про платы, которые разбирает, про схемы, которые пытается понять, про соседей, за которыми наблюдает. Бакуго слушал и удивлялся, как в этой тощей голове умещается столько информации. А иногда они молчали. И это молчание было особенным — не тяжёлым, не неловким, а просто... тихим. Таким, в котором можно дышать. Из приюта Бакуго сбежал через полтора года. Официально — его выпустили «в связи с достижением возраста, позволяющего...», но на самом деле он просто перестал туда возвращаться. Ночевал где придётся: в подвалах, на крышах, в старых машинах на свалке. Изуку находил его каждый раз. И всё чаще оставался. — Ты чего за мной таскаешься? — рычал Бакуго из очередной норы. — Ты один помрёшь, — спокойно отвечал Изуку. — А с тобой я типо не помру? Изуку помолчал, оглядывая очередной «дом» Бакуго — ржавый остов фургона на свалке. — Крыша протекает, через час здесь будет стоять вода. И если ты не в курсе, сегодня говорили о кислотном дожде. — Заткнись. — Я просто отмечаю факты. Бакуго скрипел зубами, но не выгонял. И через час, когда пошёл дождь, они вдвоём сидели под навесом соседнего ангара, и Изуку молча протянул ему половину синт-пайка. После этого домой Изуку возвращаться перестал вовсе. Причину не говорил, а Бакуго и не спрашивал. Первое время они перебивались случайными подработками: разгрузить фуру, отнести пакет, постоять на стрёме. Денег хватало на еду и иногда на ночлег в какой-нибудь дыре с крышей. Изуку тащил всё, что находил. Старые платы, сломанные комлинки, выброшенные импланты. Разбирал, чистил, пытался понять, как это работает. Бакуго сначала ржал: — Ты чего, рипером решил заделаться? Без образования, без денег, без связей? — Интересно, — отвечал Изуку, не отрываясь от очередной платы. — Вот смотри. У этого комлинка сгорел предохранитель, но если замкнуть контакты напрямую, он может проработать ещё неделю. Риск, конечно, есть — может рвануть. — И часто у тебя такое рвёт? — Три раза за месяц. — Изуку поднял голову и чуть улыбнулся. — Но я считаю, это хороший результат. Шестнадцать процентов брака. У легальных риперов нормой считается десять, но у них оборудование дороже. Бакуго закатил глаза, но через неделю сам притащил сгоревший усилитель со свалки. — Почини, — буркнул он, сунув железяку Изуку в руки. — Если получится — толкнём. — А если не получится? — Тогда я скажу, что ты идиот. Но ты и так это знаешь. Изуку кивнул и ушёл в угол с паяльником. Бакуго слышал, как тот бормочет под нос: «дорожки целы, конденсатор вздулся, можно заменить с того старого блока...» — и почему-то это бормотание успокаивало. Значит, рядом есть кто-то, кто разбирается в этом мире хотя бы на уровне проводков и плат. Через три дня усилитель работал. Они продали его мелкому дилеру за полсотни кредитов — целое состояние по их меркам. Первый нормальный заработок пришёл через год. Изуку починил какому-то мелкому дилеру нейро-интерфейс — не просто починил, а допилил так, что тот стал работать на пятнадцать процентов быстрее заводских характеристик. Дилер, мужик с платой на пол головы и вечно бегающими глазами, посмотрел на результат, присвистнул и вместо денег выдал заказ: — Слышь, пацаны. Есть одна работа. Склад…. Нужно проверить сигналку. Просто посмотреть, есть ли там дыры, и доложить. Не лезть внутрь, не трогать товар. Просто глянуть. Бакуго посмотрел на Изуку. Изуку посмотрел на Бакуго. В их взгляде читалось одно и то же: «мы влипли». — А если нас поймают? — спросил Изуку. — Не поймают, — отмахнулся дилер. — Если будете делать, что я сказал. А если поймают — вы меня не знаете, я вас не знаю, все в расчёте. Дилер ушёл, оставив на столе адрес и примерную схему периметра. Бакуго вертел в руках потрёпанный листок и чувствовал, как внутри поднимается знакомое возбуждение. — Ну что, — сказал он. — Идём? Изуку молчал минуту. Потом достал из кучи хлама старую голографическую карту района, разложил на полу и начал водить пальцем, бормоча: — Три камеры по периметру, угол обзора сто двадцать градусов, мёртвая зона у западной стены... Патрули меняются каждые четыре часа, окно — пятнадцать минут... Если зайти со стороны старого ангара, можно проскочить незаметно... Бакуго смотрел на него и вдруг понял: этот странный, вечно бормочущий мальчишка — гений. Настоящий. Его мозг работал как процессор, переваривая данные, просчитывая риски, находя пути там, где нормальные люди видели только стену. — Ты меня вообще слушаешь? — спросил Изуку, подняв голову. — Нет, — честно ответил Бакуго. — Но я знаю, что ты всё правильно просчитаешь. А я буду смотреть, чтобы никто не подкрался. Так и работаем. Изуку моргнул. Потом чуть улыбнулся — той самой своей, странной улыбкой. — Договорились. Это стало их первой настоящей операцией. Ночь, промзона, запах ржавчины и озона. Бакуго двигался как тень — резко, но бесшумно, проверяя каждый угол, каждую тень. Изуку шёл за ним, не отставая ни на шаг, и в его голове щёлкали счётчики: «камера, мёртвая зона, проход, ещё камера, сигнал, чисто». Они просидели в тени старого контейнера сорок минут, засекая время обходов и щёлкая камеры дешёвым сканером, который Изуку собрал из трёх полудохлых комлинков. Когда патруль ушёл, Бакуго коротко кивнул: — Пошли. Они проскользнули вдоль стены, нырнули в технический лаз, который Изуку высмотрел на карте, и через полчаса были с другой стороны склада. С данными, с дикими улыбками и с чувством, что они только что сделали нечто крутое и настоящее. — Всё, — выдохнул Изуку, когда они выбрались обратно в промзону. Прислонился к стене, часто дыша. — Больше никогда. — Врёшь, — усмехнулся Бакуго. Он сам тяжело дышал, но в глазах горел тот самый огонь. — Тебе понравилось. Изуку промолчал. Но глаза у него горели точно так же. Дилер заплатил. Прилично заплатил. Так и пошло. Они становились командой. Не потому что планировали — просто друг с другом получалось лучше, чем порознь. Бакуго прикрывал, Изуку просчитывал. Бакуго лез вперёд, Изуку находил путь. Бакуго злился на весь мир, Изуку объяснял, почему мир такой, какой есть. > FILE_CLOSED > ENCRYPTED > //END//