...И один, оставшийся в вечности

      Ровно десять лет.       Три тысячи шестьсот пятьдесят дней врачи в один голос твердили мне, что я абсолютно здоров. Они смотрели на результаты моих анализов, на кардиограммы и удивлённо качали головами. Молодой, сильный, физически развитый двадцатисемилетний парень. Атлет.       Что могло пойти не так?       Они просто не понимали, что тело — это всего лишь глупая оболочка, которая безвольно подчиняется тому, что происходит внутри. А внутри меня все эти десять лет шла самая настоящая война на выживание.       Говорят, в медицине есть официальный диагноз — кардиомиопатия такоцубо. В народе его называют синдромом разбитого сердца. Красивое, почти романтичное название для процесса, который медленно, секунда за секундой, убивает тебя изнутри. Когда ты теряешь того, ради кого дышал, твой мозг начинает вырабатывать тонны стрессовых гормонов. Адреналин и кортизол не просто заставляют твоё сердце биться чаще, они буквально выжигают его. Они спазмируют сосуды, превращая левый желудочек в узкое горлышко, неспособное качать кровь. Твоё собственное сердце физически меняет форму от горя. Оно деформируется, замирая в немом крике.       Я жил с этой деформацией целое десятилетие. Я честно пытался выполнять твою просьбу, Поппимин. Я заставлял себя просыпаться. Заставлял это израненное, перекошенное от боли сердце качать кровь по венам. Я путешествовал, я смотрел на мир, я улыбался ради тебя. Но каждый чёртов удар давался мне с боем. Хронический стресс, бессонница, фантомная, разрывающая грудную клетку боль — моё тело работало на пределе своих возможностей, изнашиваясь втрое быстрее нормы. Десять лет — это максимальный срок, который смог выдержать этот кусок мышцы без твоей половины. Усталость металла. Системный сбой.       И вот сегодня, в ночь нашей десятой годовщины, я чувствую, как этот марафон подходит к концу.       Это началось на нашем холме. Сначала пришёл удар под дых, резкий, подлый, лишивший меня воздуха. Я попытался вдохнуть, но лёгкие будто склеились, превратившись в сухой пергамент. Воздух застрял в горле. Гадкая, липкая паника попыталась пробиться в сознание, но я с трудом подавил её.       А затем грудную клетку разорвало. Острая, раскалённая докрасна спица вонзилась прямо по центру груди и резко ушла в левое плечо, сковав руку до самых кончиков пальцев. Хрустнуло в рёбрах. Боль была такой силы, что я рухнул на колени, вцепившись пальцами в сухую траву под нашей вишней. Каждое судорожное сокращение межрёберных мышц отзывалось дикой, тупой пульсацией в затылке. Перед глазами поплыли серые круги.       — Хватай воздух, Руне, хватай! — пытался достучаться до меня мозг. Но лёгкие больше не слушались. Горло сдавило мёртвой хваткой. Сердце в груди больше не билось, оно бешено, хаотично трепыхалось, как пойманная в силки птица. Сумасшедший, рваный ритм. Аритмия выбивала из меня остатки сознания. Рубашка намокла от холодного, липкого пота. Земля под ногами качнулась, и я повалился на бок, судорожно хватая ртом пустоту, точно выброшенная на берег рыба.       Врачи напишут в протоколе: «Острая сердечная недостаточность. Кардиогенный шок». Они назовут это мучительной смертью от удушья.       Но они ошибутся.       Просто физиология наконец-то уступила место метафизике.       Медгонка гормонов прекратилась. На пике этой страшной, удушающей агонии хаос в моей груди вдруг сменился звенящей, оглушительной тишиной. Сердце совершило свой последний, сильный, спасительный толчок и замерло.       Насовсем.       Судорога отпустила пальцы. Боль, только что выжигавшая нервы, мгновенно испарилась, оставив вместо себя невероятную, невесомую лёгкость. Лёгкие больше не требовали кислорода. Мне больше не нужно было дышать этим чужим, пустым воздухом.       Я закрыл глаза, чувствуя, как темнота укутывает меня, точно теплое одеяло. Спазм прошёл.       Я выполнил свой десятилетний контракт, Поппимин.       Я возвращаюсь домой.       В этой благословенной тишине я вдруг отчётливо почувствовал, как к моим губам прикоснулось что-то до боли знакомое и невесомое, словно упавший лепесток вишни. Моя измученная грудь больше не вздрагивала, но душа замерла в благоговении.       Это был он.       Мой тысяча первый поцелуй.       Тот самый, который навсегда останется со мной.

***

      Это утро было пугающие тихим. Розовые лепестки вишни, сорванные предрассветным ветром, мягко опускались на траву холма, укрывая неподвижное тело Руне. Он лежал на боку, подтянув колени к груди, словно просто уснул от усталости после долгой дороги. На его губах застыла едва заметная, умиротворенная улыбка. Первая искренняя улыбка за последние десять лет.       Вдруг на холм взбежал его младший брат, Альтаир. Он искал Руне по всему дому, подозревая худшее, ведь вчера была десятая годовщина. Но реальность ударила наотмашь. Грубо и безжалостно.       — Руне! — крик Альтаира разрезал утреннюю тишину, плавно перетекая в хрип.       Он упал на колени рядом с братом, судорожно схватил его за плечи, пытаясь перевернуть, растолкать, вернуть назад. Но ничего не вышло. Кожа Руне была бледной и невероятно холодной, а грудная клетка — застывшей в одной позе. Альтаир прижал пальцы к сонной артерии, надеясь на чудо, но ответом ему была лишь звенящая пустота.       — Нет, нет, нет… Руне, пожалуйста, только не сегодня, — шептал брат, утыкаясь лбом в плечо старшего и глуша рыдания в его куртке.       Спустя полчаса на холме собрались самые близкие. Родители Руне стояли чуть поотдаль. Мать не плакала: у неё просто не осталось слёз за эти десять лет. Она молча закрыла лицо руками, прижимаясь к мужу, который постарел за одно утро на добрый десяток лет. Отец Руне тяжело дышал, глядя на сына, и в его глазах, помимо страшного отцовского горя, читалось горькое, безмолвное понимание. Они все знали, что этот день придет. Они видели, как Руне угасал, как его сердце буквально разрывалось от тоски все эти три тысячи шестьсот пятьдесят дней.       Приехавшие врачи скорой помощи действовали по привычному, бездушному протоколу. Пожилой медик, заполняя бланки, хмурился, глядя на молодое, тренированное тело парня:       — Двадцать семь лет… Сердце просто остановилось во сне. Кардиомиопатия. У него были врождённые патологии?       Альтаир поднял голову, его глаза были красными от слёз. Он посмотрел на врача, затем на банку с бумажными поцелуями, которую Руне так и оставил сжимать в своей правой руке, даже после смерти не разжав пальцы.       — Нет, — тихо, но твердо ответил парень, с трудом сглатывая ком в горле. — У него не было патологий. Просто десять лет назад его сердце разбилось. И оно невероятно устало биться в одиночку.       Врач замолчал, медленно опустил планшет и больше не задавал вопросов. На холме воцарилась тишина, нарушаемая лишь шорохом вишнёвых деревьев. Все понимали: для них это была трагедия и невосполнимая потеря. Но для Руне это было долгожданное, выстраданное освобождение.       Его десятилетний плен закончился.       Он наконец-то вернулся домой.

***

      Два дня спустя холм под вишневыми деревьями снова утопал в цветах. Но в этот раз в воздухе не было удушающей, безысходной скорби, какая окутывала это место десять лет назад на похоронах Поппи. Кладбищенская тишина казалась торжественной, почти священной.       Новую могилу вырыли вплотную к первой. Земля между ними была убрана, объединяя их под одним общим надгробием, словно раскрытые объятия, которые ждали этого момента целое десятилетие.       Гроб Руне, сделанный из светлого дерева, утопал в розовых лепестках вишни, точно таких же, какие он собирал в детстве. На крышке гроба, прямо по центру, стояла та самая стеклянная банка. Поцелуи внутри нее больше не были яркими: за десять лет бумажные сердечки поблекли, края их обтрепались от того, как часто Руне перебирал их в темноте своих бессонных ночей. Но сейчас, под яркими лучами полуденного солнца, они словно светились изнутри.       Мать Руне подошла к краю могилы первой. На ней не было чёрной вуали. Она надела лёгкое светлое платье, зная, как её сын ненавидел траурный мрак. Дрожащей рукой она опустила на крышку гроба последнюю вещь Руне: его старую винтажную камеру.       — Наведи на неё фокус, сынок, — едва слышно прошептала она, и одинокая слеза скатилась по её щеке. — Больше не теряй её из виду.       Альтаир стоял рядом, крепко сжимая кулаки. Ему было невыносимо больно терять брата, но, глядя на то, как гроб медленно опускают в землю, вплотную к гробу Поппи, он почувствовал, как с его собственной груди спадает тяжёлый камень. Он слишком хорошо помнил Руне все эти десять лет: его пустой, безжизненный взгляд, его согнутые от невидимой тяжести плечи, его безмолвные крики по ночам.       — Ты отработал свой срок, брат, — подумал парень, глотая слёзы. — Ты заслужил свой покой.       Когда первые комья земли глухо застучали по крышке гроба, порыв тёплого ветра пронёсся над холмом. Вишнёвые деревья зашумели, сбрасывая на свежую землю целый водопад розовых лепестков. Они кружились в воздухе, словно праздничное конфетти, укрывая могилы возлюбленных плотным, нежным ковром.       Присутствующие начали медленно расходиться, оставляя их наедине. На холме остались стоять два надгробия, которые теперь казались единым целым. На одном из них, старом, было высечено имя Поппи. На втором, свежем — имя Руне. А посередине, объединяя их имена, была выгравирована одна единственная строчка, которую они когда-то пообещали друг другу:       «Тысяча поцелуев, которые невозможно забыть. И один, который длится вечность».       Земной путь Руне Кристиансена был окончен. Но его настоящая жизнь только начиналась.