When "no" loses its meaning

‎Конечно Пётр волновался. Уже давно наступили тёмные сумерки, было за полночь, а на улице бушевала ледяная метель, не щадящая никого, кто решался покинуть тепло квартирных стен. Илья не пришёл домой. Он никогда не пропадал просто так: если задерживался, всегда предупреждал, отзванивался или просто передавал через других, чтобы старший не беспокоился. Но прошло уже больше восьми часов как омега не выходил на связь. Первые три ещё можно было списать на то, что Малинин потерял счёт времени, заработался на катке, что к слову, уже случалось и к чему Пётр относился без восторга, но с пониманием, будучи сам профессиональным спортсменом. Однако после еще двух часов молчания, внутри медленно но верно начала зарождаться паника. Просто пропасть почти на весь день, никого не оповестив – это было не в стиле Ильи. ‎ ‎Все попытки дозвониться раз за разом разбивались о монотонный голос автоответчика: «Абонент выключен или находится вне зоны доступа сети. Пожалуйста, перезвоните позже» На очередной такой попытке Гуменнику захотелось швырнуть телефон об стену, лишь бы не слышать этот механический, издевательски спокойный тон, который методично лишал последней надежды. ‎ ‎В одиннадцатом часу, внутри появилось странное, пока ещё еле уловимое, но уже режущее чувство страха за свою омегу. Собственный запах от стресса стал едким и тяжёлым, заполняя пустую квартиру удушливой тревогой. Его мальчик был в опасности, природа кричала об этом каждой клеточкой тела, а он сидел в четырёх стенах, сжимая в пальцах бесполезный кусок металла. ‎ ‎Единственные кому он ещё не звонил оставались тренеры Малинина. ‎ ‎Пётр до последнего откладывал этот момент, гипнотизируя имена на экране телефона. Звонить им не хотелось от слова совсем, и дело было вовсе не в страхе или нежелании беспокоить их в столь поздний час. Он прекрасно знал, что услышит на том конце провода. Отношения в семье Малининых напоминали затяжную холодную войну: сын, отчаянно пытающийся добиться хотя-бы крохи тепла, но вечно натыкающийся на глухую стену в виде собственных родителей. Или точнее сказать тренеров. Для них Илья в первую очередь был собственным учеником, спортсменом, проектом, да кем угодно, но только не сыном. И уж тем более — не хрупким омегой, который мог банально замёрзнуть на улице или попасть в беду. Звонить им в первом часу ночи, зная, что они не станут бить тревогу, а лишь раздражённо отмахнутся — было изощрённой пыткой. ‎ ‎Но кнопка вызова уже была нажата, а из динамика доносились протяжные гудки. Больше ждать не было смысла, нужно хотя-бы попытаться. ‎ ‎— Да, Пётр, я слушаю, — спустя минуту послышался сонный голос матери Ильи. ‎ ‎— Татьяна Валерьевна, извините за поздний звонок. Илья не вернулся домой, я не могу до него дозвониться, он случайно не у вас? ‎ ‎В трубке повисла короткая, гнетущая тишина, сменившаяся раздражённым выдохом. ‎ ‎— Илья взрослый мальчик, Пётр. И если он решил где-то прогуляться, это его личное дело, — голос Малининой прозвучал сухо. Будто речь шла не о её собственном сыне, а о какой-то надоедливой проблеме, которая мешала ее привычному образу жизни — Он ушёл с катка ещё в пять часов. Завтра в девять у него прогон произвольной, и если он явится невыспавшимся или сорвёт тренировку, у нас с Романом будет к нему очень серьёзный разговор. ‎ ‎— Татьяна Валерьевна, на улице минус пятнадцать, а его телефон недоступен уже пять часов, — Гуменник едва сдерживал закипающую ярость, сжимая смартфон до побелевших костяшек. ‎ ‎Как можно быть настолько слепыми? Их собственный сын, хрупкий омега черт знает где ночью в огромном городе, скорее всего замерзший и чем-то напуганный, а их волнует только то, не повлияет ли это на его утреннюю явку на лёд? ‎ ‎— Вы вообще понимаете, что он может быть в опасности? Ему может быть плохо! ‎ ‎— Ему не три года, чтобы мы бегали за ним. Всё с ним нормально, не беспокойся, — сухо отрезала женщина. — Наверняка сидит сейчас где-нибудь со своими дружками, с разряженным телефоном. Если у него включился юношеский максимализм, пускай померзнет – быстрее остынет. ‎ ‎Гумменик рванно выдохнул, уже собираясь ответить, но Татьяна неожиданно продолжила. ‎ ‎— И вообще, Пётр, как же так получилось, что ты, взрослый альфа, не уследил за ним? — её голос сочился ядовитой насмешкой. Пётр физически почувствовал как на том конце язвительно улыбнулись. ‎ ‎— Не будь ему мамочкой. Ты слишком опекаешь его, а он должен учиться сам постоять за себя, даже если он... омега.  ‎ ‎Последнее слово женщина произнесла настолько тихо и с таким нескрываемым пренебрежением, словно речь шла о чем-то очень постыдном и неприятном. ‎ ‎Татьяна не любила вспоминать о том, что Илья, ее собственный сын – омега. Для неё это было подобно грязному клейму, которое она всегда старалась прятать, и не упоминать лишний раз. Татьяна Малинина была бетой. Она хотела воспитать крепкого, надёжного альфу, вырастить из него профессионального спортсмена, который в мире фигурного катания имел бы имя, успех и влияние. Фигурное катание — спорт высших достижений, где ценилась железная хватка альф или абсолютная покорность бет. Рождение омеги в их спортивной династии стало для неё, казалось, личным оскорблением. Вместо идеального атлета природа наградила её сына физиологической уязвимостью, необходимостью пить подавители и подстраивать график под циклы. Она всю жизнь пыталась выбить из Ильи эту «мягкость», ломая его характер об лёд. ‎ ‎Пётр знал это. Илья рассказывал ему — редко, ломая пальцы от стыда, пряча взгляд за ресницами, как мать заставляла его тренироваться в первые дни течки, когда низ живота скручивало спазмами, а координация летела к чертям. Рассказывал, как таблетки-блокаторы, подавляющие его истинную природу, лежали на кухонном столе вместо витаминов, а за малейшее проявление слабости или слёзы на льду его криком выставляли с катка. Татьяна растила из него биоробота, игнорируя тот факт, что её сын – живой омега, которому порой жизненно необходимы защита и тепло, а не бесконечный, изнуряющий прессинг. ‎ ‎Пётр сжал свободную руку в кулак так крепко, что ногти вонзились в ладонь. Как же ему хотелось высказать этой женщине всё, что он думает об её «методах воспитания», но сейчас было не время для разборок и уж тем более для ссор, сейчас был важен только Илья, а криком он ничего не добьется. ‎ ‎— Татьяна Валерьевна, — Пётр заговорил тише, но от его вкрадчивого, леденящего тона веяло настоящей угрозой. — Илья не железный. И сейчас на улице минус пятнадцать. Если с ним что-то случится, он не сможет присутствовать на ваших тренировках ни завтра в девять утра, ни через месяц, ни когда-либо в принципе. Вы понимаете это? ‎ ‎На том конце провода повисла тяжелая, вязкая тишина. Видимо до Малининой наконец дошло, что ее девятнадцатилетний сын мог не просто "загуляться", а действительно попасть в беду. И возможно она не сильно беспокоилась о нём, как о родном человеке, перекладывая ответственность на Петра или на самого Илью, но как о своём спортсмене, как о всех своих многолетних вложениях в него, она боялась. Потерять главный спортивный проект жизни, способный принести высшие титулы, из-за банального обморожения или глупой случайности — этот страх уколол её эго гораздо больнее, чем материнский инстинкт. ‎ ‎— Не сгущай краски, Гуменник, — наконец глухо отозвалась она, хотя былая уверенность на мгновение испарилась из её голоса. — Илья выносливее, чем большинство бет. Если бы у него начался досрочный цикл, он бы воспользовался блокаторами. Они всегда у него с собой. Он прекрасно знает, чем грозит пропуск приема. ‎ ‎— Блокаторы не спасают от обморожения, — жёстко перебил её Пётр. — Я иду его искать. ‎ ‎— Твое право. Только помни, что тебе завтра тоже на лёд, — равнодушно отозвалась Малинина, возвращая себе привычную маску строгости. — И учти: если ты найдешь его у кого-то из приятелей, поблажек на тренировке не будет. Если он решил показать характер, пускай показывает его на льду, а не устраивает ночные истерики. — Передай ему это, когда он соизволит прийти. Доброй ночи. ‎ ‎Короткие гудки оборвали связь до того, как Гуменник успел вставить хоть слово. ‎ ‎Пётр медленно опустил руку, чувствуя, как внутри закипает глухая ярость вперемешку с отчаянием. Ни вопроса о том, тепло ли Илья одет, ни тени беспокойства о том, что на улице бушует метель, а их девятнадцатилетний сын не выходит на связь больше восьми часов. Только расписание тренировок и бесконечные упрёки. Экран смартфона погас, погружая комнату в темноту. Сердце колотилось где-то в горле, а былая уверенность испарилась так же быстро как и их разговор с матерью. ‎Он стоял посреди пустой, темной прихожей, сжимая мобильный в ладони так крепко, что занемели пальцы. Беспомощность выжигала изнутри. ‎Где ты, Илья? Господи, только бы с тобой всё было в порядке Телефон в руке резко завибрировал, рассекая тишину звуком уведомления. На экране высветилось сообщение от знакомого номера: «Этот абонент снова в сети». Пётр замер, на секунду перестав дышать, и мгновенно нажал на вызов.