Возвращение к себе

… — А кстати, всегда мучил этот вопрос. Ты ведь не знала, что это Селин стерла презентацию. Почему так сказала? Эда чуть отстраняется и вздыхает: — Я сказала просто так, ну… просто предположила из логики: Cui prodest. — Ищи, кому выгодно? — Просто пришло в голову. Меня…, — она отводит глаза, — меня очень задело твое обвинение, и я сказала, чтобы досадить. — А я выяснил. Правда, только вчера, когда ехал сюда. Перед этим поручил айтишникам попробовать найти следы той презентации. А интернет, как ты знаешь, помнит всё. Эда резко поворачивается к нему всем корпусом: — Что?! Неужели я была права? — Как всегда. И, кстати говоря, кольцо я не отдал Селин. Оно всё ещё у меня. — П-правда? — на губах у неё дрожит неверящая счастливая улыбка. — Я не лгу тебе, Эда Йылдыз. Хватит с меня лжи. — Ты о чем? — прищуривается она в недоумении. Он берет её за руку, перебирает тонкие пальчики, потом негромко начинает: — Я ведь снова влюбился в тебя. Еще до того, как ко мне вернулась память. Поэтому не спешил обручиться с Селин. Я очень старался прогнать мысли о тебе из головы. Так старался, что невольно грубил тебе, обижал. Думал, ты не сможешь долго продержаться, уступишь мне свои акции и уйдешь. И я больше тебя не увижу. Так был поглощен этой целью, что просто шел напролом, не замечая, что убиваю тебя.   — Ты и убивал. Я приходила каждый день, как на поле боя. Вечером уползала в свою норку, чтобы зализать раны, нанесенные тобой за день. Утром просто заставляла себя начинать сначала. Смотрела наши фотографии. Читала СМС-ки от тебя, письма на электронке. Доставала записочки, что ты передавал для меня с букетами. Уговаривала себя, что делаю это ради тебя. Ради нас. А потом приходила сюда и натыкалась на стену. Ты был непробиваем, а Селин просто сияла от радости мщения. — Не понимаю её. Как она могла всё это с нами вытворять? Зачем? Я думал, я ей небезразличен. Эда криво усмехается: — Ну вот поэтому и вытворяла. — Я же всё равно бы рано или поздно всё вспомнил. У меня всё чаще всплывали обрывки воспоминаний в последнее время, и она это знала. Даже случись невероятное, и мы бы поженились, я не смог бы жить с ней. Эда всё еще не смотрит на него. Потом тихо говорит: — Она бы постаралась что-то сделать, например, забеременеть от тебя. Ребёнка ты бы не бросил. — Чтобы не бросить ребенка, не обязательно быть женатым на его матери. Нелогично. — А это и не про логику. Тут другое. Селин была ослеплена жаждой мести. Мне, за то что отняла тебя. Тебе, за то что ты её оставил. Это был бы хороший шанс поквитаться… с нами. Он не в силах слушать её полный боли голос, притягивает её к себе и баюкает в руках, пока она не успокаивается. Аромат её волос сводит его с ума. И хоть он понимает, что она измучена своим состоянием, но против воли склоняется, чтобы целовать её. И она поднимает к нему лицо.   … — Дай мне посмотреть на тебя… Господи, какая же ты красивая. — Ты всё время мне это говорил. — Это же правда, я с ума по тебе схожу. Отныне всё будет, как ты захочешь. — Не надо клятв и обещаний. Просто будь со мной… С нами. Не отпускай мою руку…

***

Он измучил её, не в силах оторваться, словно возмещал потерянное время, упущенные объятия, поцелуи, ласки, зацеловывал её всю. И она, утомленная, наконец уснула, а он просто лежал, держа её в объятиях, и горло сжимал спазм. Она была так безмятежна, но он словно наяву видел её полные боли глаза, которыми она смотрела на него на протяжении этого месяца.   И невольно представлял: а если бы с ней такое случилось, и она, потеряв память, вычеркнула его из своей жизни. Как бы он смог выжить тогда? Даже в тот период, когда она пыталась отдалиться от него после открытия тайны гибели её родителей и причастности к ней его отца, она все равно была рядом. И пусть они пытались говорить о работе, но её любовь прорывалась сквозь все её собственные зароки и запреты.   Но если бы она забыла его… На его глаза против воли наворачивались слезы, потому что он вот только осознал масштаб горя, которое причинил ей. Она всегда любила его, он понимал это сейчас с оглушающей ясностью. Она не играла. С первого дня их странного знакомства она не играла. А он одержимый мыслью отдалить её, избавиться от привязанности, что тогда, год назад, что после аварии шел напролом, доставляя ей страдания. Ей, такой светлой, такой яркой, такой уникальной.   К нему в руки попал хрупкий нежный экзотический цветок, и всё, что он творил с этим цветком, - это ломал, корёжил, подминал под себя. Счастье, что она находила в себе силы противостоять ему и быть верной своей любви.   Он осторожно отвел её тонкую руку, натянул на хрупкие плечики одеяло и выскользнул из постели. Оделся. Постоял рядом, засунув руки в карманы. Потом спустился вниз, погруженный в раздумья.   Когда он стоял у огромного, в пол, окна, в двери забарабанили. Он подошел к двери и сквозь стекло увидел огромные глаза Селин. Селин!   Он рывком отворил дверь и едва сдержался, чтобы не ударить её. Сжав зубы, смотрел сузившимися глазами, как она врывается внутрь и разворачивается к нему, сжимая кулачки: — Серкан! Куда ты пропал?! На звонки не отвечаешь! У нас столько встреч сегодня, такой плотный график, а ты…! — Почему, Селин? — кое-как выдавил он.   Она замерла, рот приоткрылся, и он увидел, как её накрывает понимание. И глаза постепенно темнеют от досады и раздражения. Она вздернула непримиримо подбородок: — А что, непонятно?! Ты был моим всегда! И вдруг эта девчонка! Не пойми откуда. Я люблю тебя! — Это не любовь, Селин. — Да что ты! А что тогда любовь? — скривилась она. — Любовь — отдавать, а не брать. Любовь — невозможность дышать без любимой. Любовь — уйти, если тебя не любят. Любовь — отдать всё, что есть, не требуя ничего взамен. — С чего бы я должна отдавать тебя какой-то девчонке?! Ты позвонил мне! Не ей — мне! Ты помнил меня, а её просто выбросил из головы! Забыл её, словно её и не было! — Я был на грани сумасшествия, держался за то немногое, что помнил, я тебе говорил. А ты… Как ты могла так оклеветать Эду? Ты же знала, как я любил её. — Любовь?! Не смеши! Это была одержимость, она просто околдовала тебя! Всех околдовала! Ты должен быть со мной! — Я должен быть со своей женой. И своим ребенком. — Чт-то? — Эда беременна. — Постой, подожди, — забормотала она, — какой ребенок, откуда он взялся? Она дурачит тебя, почему ты веришь ей, а не мне? Даже если она беременна, это не твой ребенок. Она… — Замолчи, — раздельно произнес он таким тоном, что Селин икнула и захлебнулась словами. А он продолжил тихим от ярости голосом: — Значит, так, Селин. Ты должна уйти из холдинга. Навсегда. Свои пять процентов передай либо компании, либо кому-то из акционеров: Фериту, мне, Эде. — Ты что, С-серкан… — Я не допущу, чтобы человек, который способен на такие подлые поступки, находился в опасной близости от моей жены и ребенка. — Н-но я не могу уйти, мне нужна эта работа. Как ты можешь так поступать со мной, Серкан! Эту компанию создавали наши родители. Ты не можешь вот так выкинуть меня из жизни, я же… — Ты сама выкинула себя из моей жизни. Ты всё сделала своими руками. Совместный бизнес невозможен без доверия. К тебе у меня его нет. Он смотрел бесстрастно на то, как она нервно теребит пальцами ремешок сумочки, как из глаз её — таких красивых и таких лживых — льются слёзы, и не испытывал к ней ничего, кроме брезгливости. Как он мог не видеть этого? Как был настолько слеп? У него не было ответов… — Я не уйду! — взвизгнула она, а он пожал плечами: — Не советую тебе делать этого. Девяноста процентами голосов я вышвырну тебя из компании, а ещё сделаю так, что ты больше не сможешь работать в пиаре. Никогда. Никем. Никакие твои связи тебе не помогут. — За что ты так со мной? — пролепетала она. — За то, что я всего лишь любила тебя? — Меня? — нахмурился он. — Ты всегда любила только себя. Убирайся, Селин. Завтра жду тебя с заверенными нотариусом документами. И не приближайся к моей семье и к моей компании. Я не шучу. Селин на трясущихся ногах пошла к двери, помедлила, потом развернулась к нему — в выпуклых глазах сверкала острая злоба: — Ты пожалеешь, Серкан! Он сделал шаг к ней и схватил за предплечье. — Не смей, — раздельно произнес он рокочущим от ярости голосом. На её лице злость сменилась страхом. Серкан опустил руку, и Селин покачнулась. Она посмотрела на него долгим взглядом, развернулась и вышла за дверь. Он потер ладонями лицо, стирая ощущение нечистоты, и пошел к холодильнику. Вынул лимон, отхватил ножом половину и выдавил в стакан с водой. На лестнице послышались легкие шаги. Эда в его футболке, сонно потирая глаза, спускалась, шлёпая босыми ногами по ступенькам, и он, охнув подскочил к ней, подхватывая на руки: — Счастье моё, куда босиком-то? Она прижалась к его груди, обхватив тонкими руками за шею и сонно пробормотала возле уха: — Думала, ты мне снился. Ещё Селин была в том сне. Проснулась, а тебя рядом нет. Я испугалась и пошла искать тебя. — Ну что ты, какая ещё Селин? В твоем сне только я. И наяву я. А Селин и близко нет и не будет. — Чудесные новости. Не люблю я её, - надула она губы. — Наши чувства взаимны, милая моя Эда, — рассмеялся он. — Может, поставишь меня на ноги? — Ни за что. Хочу тебя нести всю жизнь на руках.   Она чуть отклонилась и посмотрела своими огромными глазами, кажется, прямо в его душу. Потом тихо сказала: — Мне страшно. — Почему, любимая? — Страшно, что всё опять может кончиться. Прирасту к тебе вся целиком, приклеюсь всей кожей, а ты возьмешь и снова исчезнешь. Или опять придумаешь какую-то историю, где мне не будет места возле тебя. Вот тогда мне, — голос её сорвался, — …мне будет уже не подняться. У него сдавило горло от этих признаний, от огромности того горя, что он причинил ей. Он опустил её на барный стул и взял в ладони её лицо: — Я так виноват в каждом грубом слове, что когда-то сказал тебе, в недоверии, в холодности. Это мои ошибки. Наверное, их и простить-то нельзя. Но у меня есть одно обстоятельство, которое позволяет мне надеяться, что ты простишь меня, моя фея. — Это какое же? — Я так тебя люблю. Он поцеловал её в мягкие теплые губы, а потом снова посмотрел в глаза и неловко выговорил: — И мне ведь тоже страшно. Страшно, что я тебе надоем, что могу тебе наскучить. Что ты поймешь вдруг, что тебе нужен совсем другой человек рядом, а не унылый робот со своими тараканами, которых… много. В её глазах разгоралась нежность от этих его откровений, а он продолжал: — Любить — страшно. Но — это «страшно» — не как бояться темных комнат, или каких-то… пауков, а страшно — как бояться летать. И, если человек этот страх преодолеет, то, что он получит взамен — прекрасно. И тогда она порывисто обняла его, а потом прошептала возле уха: — Летим вместе. Я больше не боюсь…