Weary Eyes

I want the hell scared out of me I want to drown that part of me I feel the strength seep out of me I know there is only so much I can take I can fake

Ключ не сразу попал в замок. Руки Теи после холода Раппаханнока и пережитого стресса до сих пор ощущались чужими, будто она надела перчатки не по размеру и теперь безуспешно пыталась понять как оперировать конечностями. Пальцы дрогнули, и ключ брякнул по скважине. Тея поджала губы — слабость едва заметная, но достаточная, чтобы она сцепила челюсти и закатила глаза, раздражаясь самой собой. С третьей попытки, но замок всё же побеждённо щёлкнул, впустив её в квартиру. Тишина тёплой волной окутала её со всех сторон, и она выдохнула с облегчением, закрыв за собой дверь и прислонившись к ней спиной, заземляясь. Тишина. Не послеобеденная тишина коридоров штаб-квартиры, не звенящая тишина после выстрелов, не ватная тишина шока. Своя. Домашняя. Без подтекста и дополнительных ожиданий, которые нужно вечно анализировать и оценивать. В квартире пахло вишнёвым деревом из диффузора на полке, остывшим кофе в брошенной утром кружке, шлейфом её духов. Она стояла, прижавшись затылком к двери, и дышала. Просто дышала, сквозь боль в груди, оставшуюся после впившегося ремня безопасности. Автоматически считая вдохи: раз, два, три. На четвёртом — шевельнулась, двигая плечами и скидывая с себя казённый бомбер. На пятом — разулась, скинув ботинки, не наклоняясь. На шестом — пробрела мимо барной стойки, небрежно бросив на неё коробку с пиццей, а на полу разместив сумку с испорченной речным заплывом одеждой. Квартира — маленькая, тёплая, такая привычная, что чуть ли не родная — обняла своей атмосферой. На подоконнике на другом конце уже горели электрические свечи, включившиеся по расписанию. Пушистый ковёр гостиной под босыми ступнями обволакивал. Тея прошла к дивану и включила торшер с мягким светом. Тут же более отчетливо высветились очертания вечного хаоса, жившего с ней вместо верного спутника: горчичный плед, сползший с дивана на пол, книги на столике — стопкой, корешками к креслу, в котором она вечно сворачивалась как кошка в коробке, и ароматические свечи, пока ещё ждавшие своего часа, ни разу не зажжённые. Она строила это убежище полтора года. Когда переехала, здесь были только голые стены и бетонный потолок, и «добро» от хозяина делать что угодно, кроме почему-то разрешения на домашних питомцев. Такое чувство, что единственное, что здесь было сделано арендодателями — дорогой паркет — было действительно аргументом для того, чтобы их не заводить, когда всё остальное она докупала и ремонтировала сама. Но Тея не стала спорить, не тогда. Она лишь с усердием взялась за проект «свей себе гнездо, в котором можно спрятаться от всего мрака ёбаного мира» и принялась заполнять пространство методично, вещь за вещью, как человек, который сколачивает плот, чтобы выбраться с необитаемого острова. Каждая доска на счету. Каждая верёвка — шаг к спасению. Стены тёплых оттенков. Мягкие текстуры. Запахи, которые не напоминают ни о чём плохом. Единственная точка на всей планете, где она могла перестать работать и попробовать просто быть. Неважно, получалось это или нет, хотя бы попробовать. Она выпрямилась, передёргивая лопатками, наклонив голову к плечу — в шее тут же хрустнуло и отдало прямо в затылок глухим, но ощутимым дробящим ударом. Хлыстовая после аварии делала своё дело, напоминая о хрупкости тела с саднящей настойчивостью. Она уже знала этот диагноз — четыре года назад, такси, гололёд, резкое торможение о бампер машины впереди. Тягучая боль от шеи в затылок ещё дней пять, скованность при повороте и сниженный объём сил. Ничего особенного. Не страшно. Нет ничего с чем бы не помогла таблетка-другая ибупрофена. С этой мыслью устало доковыляла до аптечки на кухне. Внутри беспорядочно валялась пара блистеров транквилизаторов, антидепрессанты, обезболивающее, абсорбенты и бинты с пластырями. Не богато, но и не то чтобы ей в целом требовалось что-то ещё по жизни. Таблетка улетела в горло, привычно проглоченная на сухую. По дороге к ванной она притормозила у тумбы с виниловым проигрывателем сверху. Под ним в коробке — стопка пластинок, небольшая, штук двадцать, не претендующая на коллекцию, просто всё то, что было излюбленным и комфортным, пусть и далеко не на вкус каждого. Пальцы сами нашли нужную — Archive «With Us Until You're Dead». Альбом был новый, вышел только в конце лета, но обложка уже была заметно потёртая. Тея опустила иглу и убавила громкость почти до минимума. Вечер, стены тонкие — соседи рады не будут, даже вечно лояльная к ней и душевная миссис Чой. Но совсем без музыки сейчас было нельзя. Без музыки квартира молчала. А когда квартира молчала — начинала говорить голова. И голова у Теи Грейвс была совсем не из тех, с кем приятно оставаться один на один после рабочего дня. Когда в ней ещё оставались призраками портреты всех монстров, которых она профилировала за день. Когда в ней оставались погони, перестрелки и аварии. И Грейвс, если честно, уже начинала слышать отголоски. Как обычно, стоит замереть на миг. Тяжесть дня уже дышала ей в ухо, и обрывки событий стояли за её спиной в очереди, нетерпеливо переминаясь и выжидая своего часа: Миллер, крыса, Уинтерс, мост, Раппаханнок, зажигалка, Кеннеди. Всё то, что она весь день запихивала куда подальше и прикрывала сверху действиями — не сдохнуть, дать отчёт, купить пиццу, вернуться домой, не останавливаться. Проигрыватель тихо зашуршал. Первый трек зазвучал почти гипнотически — еле слышно, мягко, как будто музыка тоже не хотела мешать и понимала, что сейчас не время для громкости. Просто — присутствие. Звуковая прокладка между ней и тишиной, и тем, что тишина обязательно вытащит на поверхность. Она пошла дальше, на ходу стягивая с себя толстовку, выданную в DSO на замену вымокшей одежды. Серая ванная встретила её запахом лавандового мыла. Растрёпанное, помотанное за этот сумасшедший день отражение глянуло на неё мельком из зеркала с усталостью во взгляде. Тея упёрлась руками в раковину внимательнее осматривая себя, особенно глаза. Зрачки в зеркале — равные. Нормально. Прикрыла веки на пару секунд, одной ладонью дополнительно накрывая поверх, и быстро распахнула обратно. Зрачки ожидаемо сузились с обычной скоростью. Реакция на свет была. Хорошо, мозг цел. Это главное. Она включила воду. Выжала мыло из дозатора на ладонь и потянулась к струе. Холод обжёг. Слишком знакомо обжёг. Холод. И мир тут же поплыл. Чёрт. Тея резко отдёрнула руки и сделала лихорадочный шаг назад — прочь от раковины, будто это могло помочь. Но мозг уже работал на полных оборотах и безжалостно затягивал её в Раппаханнок. На ладонях ещё была влага. Не речная, но мозг решил не уточнять. Он просто врубил аварийную сигнализацию на максимум и теперь истошно вопил, сигналя об опасности, пусть она уже давно не существовала. Тея стояла и растерянно смотрела на руки. Пульс набирал скорость. 90. 100. 110. 120. Она чувствовала его где-то в глотке — гулкий, болезненный, перекрывающий дыхание. Вдох рвался на входе — выдох застревал поперёк. Лёгкие сдавливало с усилием гидравлического пресса для металлолома, и кислорода не хватало. Катастрофически не хватало. Она дышала чаще, быстрее, пытаясь компенсировать, словно пробежала марафон и теперь не могла отдышаться. Но никакого марафона не было и в помине. Была лишь она, тишина квартиры, которая теперь казалась липкой и холодной, и звуки её неконтролируемого дыхания. Гипервентиляция. Она знала название. Знала механизмы: истерично работающая амигдала, каскад кортизола, ложный сигнал «беги». Знание не помогало ни хера. Руки тряслись. Крупной, некрасивой животной дрожью. Перед глазами плыли чёрные пятна, наступая с периферии, и кафель ванной то уплывал, то возвращался, а в ушах стоял звон, похожий на шум воды, которая сомкнулась над головой. Флешбэк. Триггер — холодная вода. Тело реагирует на температуру, а не на ситуацию. Ты не тонешь. Ты дома. Клинический голос, который она натренировала за годы работы — ровный и профессиональный — теперь говорил с ней самой. Голос, которым на практике в университете она говорила с жертвами катастроф, с людьми в острых состояниях. Но она его не слышала. Не слушала. Не могла. Не сейчас. Перед глазами оживала грязная речная вода. Со всех сторон. Она обступала, затягивала, замораживала. Дыши. Дыши. Не получалось. Она стиснула зубы, сжала веки до боли, открыла — ничего не поменялось: она была одновременно в своей ванной, и в реке. Стояла и тонула. Была там, в ту мучительную секунду, когда ушла под воду с головой. Когда тело проорало «НЕТ» во весь голос, и этот крик отозвался вспышкой агонизирующего страха в каждой клеточке. С губ сорвался зажатый воющий звук, и Тея сама бы удивилась ему, если бы в этот момент чёртов поломанный мозг мог регистрировать какие-то сигналы кроме атакующей со всех сторон паники. Кроме ощущения ловушки. И ощущения приближения точки невозврата. Коричневая вода. Вязкий ил под ногами. И паника. Паника. Паника. Точка невозврата. Что-то в голове резко щёлкнуло, и её бросило в сторону. Не буквально — в той части сознания, которая жила сейчас своей жизнью и с жестокостью и остервенением подбрасывала ей картинки прошлого, яркими мазками закрашивающими реальность. Конечно, блядь, вот оно. Вот почему ты активировалась. Другая вода захлестнула с головой, снова болезненно дёргая диафрагму за поводок, выбивая весь воздух. Более старая вода. Озеро в Коннектикуте, ей семь, лето, и дно уходит из-под ног, и она уходит вниз, и рот полон воды, тёплой, мутной, зелёной. И крики. Её крики, захлёбывающиеся, напуганные. Крики матери — истеричные. Крики брата, зовущие, совсем рядом, держащие. Брата… Нет, не туда. Не туда. Грейвс мотнула головой с усилием, сжала челюсть ещё сильнее, ощутив, как глотка тоже синхронно сжалась. Мотнула ещё раз. Вода. Вода. Вода. Всё ещё там. Везде. И паника. Она ударила себя кулаком по голове. Больно. Должно было отрезвить, но нет. Ни капли. Капли на руках — всё ещё там. Стереть. Убрать. Быстро. Ладони лихорадочно заскользили по бёдрам, стирая следы воспоминаний и действительно имевшейся на них влаги. Но что толку, если это уже внутри? Ледяная чернота, которая забралась на кожу — под кожу — поселилась прочно и заявляла свои права на владение телом, утягивая глубже. Тея сделала резкое нервное движение плечами, словно выныривая. Вынырнула. Справилась. Картинка перед глазами на миг прояснилась, и серый кафель выбился на первый план, пока взгляд не зацепился за текущую из крана воду, а звенящая тишина оглушения не взорвалась её звуком. Нет… Тея стиснула ладони в кулаки. Сфокусировалась на точке перед собой последним усилием воли. И в один шаг, сопровождавшийся очередным шумным вдохом, подскочила к раковине, закрывая кран. Дыши. Вдох. Медленно. Держать. Выдох, будто задуваешь свечу. Дыши. Смотри. Держись. Зеркало. Дверь позади. Зубная паста. Щётка в стакане. Дозатор. Дыши. Чувствуй. Мокрая раковина под пальцами. Прохладный кафель под стопами. Мягкая ткань дсошных штанов. Давление спортивного топа не по размеру. Дыши. Слушай. Голоса из телевизора старушки-соседки за стеной. Звук смыва унитаза из квартиры сверху. Тихая ритмичная музыка из проигрывателя в гостиной. Тея прислушалась. Нахмурилась. Задумалась, распознавая едва слышимые нотки. На губах растянулась кривая усмешка, когда она узнала песню по динамичным звукам и строчкам: Who the fuck is anything? You broke me down Mentally Gonna take you down Violently So violently So violently I'm mentally fucked Я живу в комедии. Ёбаной трагикомедии. Боже. Она прикрыла глаза, но всё ещё улыбалась. Нервно, с надломом, но улыбалась. Ладони сами уткнулись в лицо и с усилием прошлись по скулам вверх, к вискам. И вниз. И замерли. Тея стояла так ещё какое-то время, упёршись локтями в раковину, а щёки зажав в ладонях — сначала с яростным нажимом, которым пыталась вытравить из себя всю боль, а потом легче — с теплом, с принятием. Она не знала сколько прошло времени. Должно быть, пара минут, потому что трек уже сменился мягкой заземляющей мелодией без слов, особенно в сравнении с предыдущей. «Calm Now». Тея, кажется, никогда раньше не придавала такого внимания этой песне, как сейчас. Сейчас она звучала как столь нужное успокоение. Как точка опоры. Как надежда на свет, который всегда должен приходить после темноты. Иначе зачем это всё? Она просто стояла в ванной. Впитывая музыку в себя и медитативно отключаясь. Дыши. Ощущай. Запах мыла — лаванда и ветивер. Аромадиффузор из гостиной с едва слышимыми нотками сакуры. Чувствуй. Во рту вкус пережженного кофе за два бакса из автомата в фойе агентства. Ты здесь. Я здесь. Тея стояла, вцепившись в раковину, и смотрела на собственное отражение. Лицо — бледное, зрачки — огромные, чуть ли не на всю радужку. Поздравляю, Грейвс. Один инцидент, и мы откатили весь прогресс восьми EMDR сессий обратно на пол шкалы. Аплодисменты по лицу. Она медленно разжала пальцы, фиксируя в мысленной записной книжке необходимость записаться к терапевту. Опустила руки. Ноги подкашивались, но держали. Она сделала два шага назад и опустилась на пол — осторожно, спиной к стене, колени к груди. Кафель холодил бёдра через тонкую ткань. Дыхание выравнивалось. Сердце замедлялось. Мир возвращался — медленно, неохотно, но возвращался, стабилизировался. Она так и сидела ещё с три песни на фоне, концентрируясь на звуках, запахах, настоящем. Концентрировалась на чём угодно, кроме нарисовавшейся абсурдной проблемы — простой человеческой необходимости помыться. По-настоящему. В её волосах была речная тина, на коже — запах, который уже осточертел, под ногтями — ил. Она была грязная, уставшая и голодная, и где-то на барной стойке стыла пицца, и всё, что стояло между ней и нормальным вечером, — это вода. Та самая вода, которая минуту назад отправила её в ментальный нокаут. Ну что, Грейвс. Раз на раз? Она посмотрела на ванную. Матовое стекло с одной стороны. Лейка, ввинченная в стену. Всё знакомое, всё ранее безопасное, всё — нынешний потенциальный триггер. Кто победит: взрослая женщина с двумя дипломами и опытом кризисного консультирования, регулярно вторгающаяся в умы всяких уродов, или дурацкая вода? Ставки принимаются. Она открыла кран в душе кончиками пальцев, отдёрнув руку сразу, как повернула вентиль. Вода пошла сначала холодная. Тея стояла в стороне и смотрела на неё, как на змею, которая может укусить, а может уползти. Тридцать секунд. Минута. Пар начал подниматься от струй. Она протянула два пальца. Горячая. Хорошо. Тея залезла под воду быстро, чтобы не дать себе передумать, и стояла, сцепив зубы, пока тело привыкало. Горячая вода текла по плечам, по спине, и она стояла и терпела её, как лекарство, которое нужно выпить до конца. Нормально. Нормально. Ты в душе. Дома. Никакой реки. Просто водопроводная вода. Мылась быстро. Шампунь, ещё раз, маска для волос, гель для душа и ещё раз, чтобы наверняка. Смыть с себя реку, смыть весь этот чёртов день. Не задерживаться. Не стоять дольше необходимого, не давать мозгу времени на повторный заход. Вылезла. Завернулась в полотенце. Выдохнула. 1:1, Грейвс. Нормально. *** Пицца была тёплой, жирной и абсолютно прекрасной. Тея сидела на диване в огромной мужской футболке, закутав ноги в плед, и ела руками, роняя крошки на раскрытую на коленях коробку. Рядом — бутылка соуса ранч, которым она залила каждый кусок до безобразия. Итальянцы, наверняка, впали бы в кому, увидев такое кощунство. Жирное — это счастье. Не метафорическое — нейрохимическое. И Тея Грейвс со всеми своими знаниями уверенно эксплуатировала каждую возможность получения дополнительных гормонов и нейромедиаторов, не испытывая ни малейшего стыда за то, что использовала пиццу с двойным сыром, беконом и безбожным количеством соуса как антидепрессант. Антидепрессанты в таблетках она уже пробовала. Пицца работала быстрее, пусть и не так эффективно, и не имела побочных эффектов. Ну, кроме разве что изжоги. Она жевала, глядя на огни улицы в тёмном окне, и музыка всё ещё тихо мелодично-хаотично шуршала из колонок. Мысли, которые стояли в очереди весь вечер — нетерпеливые, ехидные, — начали наконец просачиваться. Но после победы над душем и горячей пиццы они были тише. Не кричали, а лишь противно бормотали на задворках сознания. А с бормотанием можно было справиться. Тея доела последний кусок, облизала пальцы и закрыла коробку. Неспешно, с вынужденной бережностью к помотанному за день телу встала с дивана, оставила коробку из-под пиццы на барной стойке, проверила входную дверь и отправилась в спальню. Привычный ритуал: поставить телефон на зарядку, завести будильник. Сегодня в него добавлялся дополнительный пункт: гидроксизин, 25 мг. Тея повертела блистер в руках, выдавила одну таблетку, и она упала на язык знакомой горечью. Мозгу нужен отдых. Мозг — рабочий инструмент, единственное, что по-настоящему работает, и после сегодняшнего дня ему нужен сон без кошмаров. А кошмары будут, наверняка. Ретравматизированный разум, вытащивший на поверхность давно похороненное воспоминание так просто его уже не отпустит. Снова будет вода, зелёное озеро, крики Дэвида. На повторе, если не выключить. Таблетка. Вода из бутылочки на тумбочке. Одеяло до подбородка. И не думать. Пожалуйста, не думай. *** 07:12. Будильник на семь утра она благополучно отклонила и пролежала ещё две минуты, раздражаясь со второго, зазвонившего десятью минутами позже. Голова была тяжёлая, как впрочем и ожидалось. Шея — дерьмо, хуже, чем вчера. Хлыстовая на вторые сутки показывала зубы: боль растеклась от шеи к лопаткам, и при повороте головы что-то тянуло. Рёбра надоедливо ныли. Тея полежала ещё минуту, прислушиваясь к себе. Настроение — серое, ровное. Не плохое, и не хорошее — рабочее. Кошмаров не было, транквилизатор сделал своё дело, выстелив в сознании тупую, но пустоту. Жить можно. Два ибупрофена. Душ с предварительной проверкой температуры. Наложить макияж, одеться. Закончив с утренней рутиной и только собравшись приготовить кофе, она потянулась за телефоном, проверила рабочую почту — и замерла. Отчёт. Отчёт по миссии. Кэмпбеллу. К десяти. О котором она вчера благополучно забыла между паникой в ванной и своей антидепрессантной пиццей. — Блядь, — только и сказала вслух с чувством. На часах было 07:44. До десяти чуть больше двух часов. Минус дорога — сорок минут. Итого: полтора часа на текст. Ноутбук. Кухонная стойка вместо стола. И быстрый стук пальцев по клавишам. Она писала, торопясь, сшивая текст из заметок в телефоне и собственной памяти. Сухо. Официально. Без лишнего. Сохранить. Отправить на рабочую почту, чтобы распечать в офисе. Бежать и поскорее, потому что её машина ещё на ТО, а значит добираться сегодня снова на метро. *** Вашингтонская подземка в девять утра была не лучшим местом для начала дня, только если твоей целью не было обретение ненависти ко всему живому. Душная, тесная, пахнущая чужим кофе и чьим-то слишком ярким парфюмом. Тея стояла, держась за поручень, морщась от отголосков боли, когда её то и дело толкали, и смотрела в тёмное стекло напротив, в котором отражалось её собственное бледное лицо. Мысли, которые вчера стояли в очереди и которые она не пустила дальше фона, снова просачивались. Работа над отчетом — и мозг проснулся и требовал продолжения банкета. Кеннеди. Она вдруг подумала о нём без конкретного повода, как о человеке, которого видела в необычных обстоятельствах и не успела до конца считать. На ферме, у камина, когда она обрабатывала ему рану, он был открыт. На секунду, может, на две. Усталое лицо, на котором под чёлкой и кучей стен на мгновение просочилось что-то, что он прятал так привычно, что, наверное, уже и сам забыл, что прячет. Слои. У него было много слоёв. Даже слишком. Столько не бывает у обычных людей, только у тех, кто коллекционирует травмы вместо марок и принимает решение не показывать их ни одному живому существу, выстраивая ограждение между собой и миром. Сарказм — первый слой. Профессионализм — второй. «Окей» вместо стоп-слова и маркера эмоционального и социального истощения — третий. А под всем этим — Тея видела мельком, в те секунды, когда его контроль проседал — пустота. Так явно просвечивающая в уставшей голубой радужке. Голодная и злая к тому, в ком она живёт. Депрессия. Высокофункциональная. Тихая, привычная, въевшееся в само естество. Она бросалась в глаза, если знать, куда смотреть. Плоский аффект. Механические движения с отсутствующим выражением лица. Способность функционировать без видимого топлива, как машина на автопилоте. Тея видела это в десятках людей. Видела у себя. И узнавала безошибочно, как носитель языка узнаёт акцент. Она не шутила — она действительно читала его личное дело, благо специфика её работы открывала их на половину сотрудников DSO. Раккун-Сити. Испания. Восточная Европа. И с десяток прочих более мелких, но не менее отягчающих миссий. В его 35 послужной список Кеннеди вмещал в себя так много, что некоторые пятидесятилетние коллеги могли нервно курить в сторонке. Слишком много для одного человека. Каждая миссия — осколок, каждый «спасённый» мир — шрапнель, которая едва видна на рентгене и остаётся внутри, вгрызаясь в плоть и грозясь мигрировать в жизненно важные органы, умерщвляя. Она видела эту шрапнель, чувствовала все неназываемые им вслух осколки, которые покоились внутри, и которые он сам, вероятно, не знал по именам. На его лице было написано: я машина, я не обращаю внимания на отвлекающие факторы. А травма для таких как он — отвлекающий фактор. Зудящий и мешающий работать дальше, от которого нужно отмахнуться, спрятать, похоронить за семью замками и загородить свежим рвом с крокодилами, лишь бы и самому туда тоже не соваться. Не только не подпускать других. Она слишком хорошо знала: за такими стенами обычно очень и очень плохо. И она ему сказала про крысу. И теперь жалела об этом. Не потому что не доверяла — с удивлением она мысленно отметила, что доверяла. Он, кажется, стоил как минимум дозированного доверия. Потому что он казался тем, кто услышит и полезет. И если полезет — в его состоянии — это может обернуться большими проблемами даже для человека, настолько поднаторевшего в избегании смерти как Леон Кеннеди. И пропиской на соседнее последнее в жизни «койко»-место рядом с Миллером на Арлингтонском. Зря. Тея стиснула зубы, чувствуя нарастающую тревогой в солнечном сплетении ответственность. Одернула себя: он взрослый человек, не нужно нести ответственность за его действия и решения. И кто он вообще такой, чтобы за него переживать? Или это травматическая привязанность, или у меня давно не было мужика, и я путаю эмпатию с влечением. Эта мысль была настолько точной и острой, что она не удержалась и фыркнула вслух. Женщина рядом покосилась. Тея сделала вид, что кашлянула. Двери открылись. Crystal City. Её остановка. *** В 09:41 фойе было пустынным, учитывая, что рабочий день вообще-то начинается в девять. Тея остановилась у кофемашины у стены между лифтами и стойкой охраны. Огромный чёрный автомат с откровенной бурдой, которая по вкусу больше напоминала отчаяние, разведённое горячей водой, чем кофе. Не бог весть что, но времени на кофейню уже не оставалось, а организм отчаянно требовал привычную утреннюю дозу кофеина. Она вставила пятёрку, ткнула кнопку. Автомат приветливо загудел, проглотил купюру, помигал лампочками — и замолк. Стаканчик выехал, но кофе не полился. Экран мигнул и продолжил высвечивать «LATTE», даже и не пытаясь его выдать. — Ты серьёзно? — сказала Тея автомату. Автомат молчал. Пятёрка исчезла в его чреве, и возвращать её он, судя по индикаторам, даже и не думал. — Мне нужен мой латте, — сказала она требовательно, тем тоном, которым обычно разговаривала с подозреваемыми на допросах. — Отдай. Ничего. Она ткнула кнопку «возврат». Автомат издал звук, который можно было интерпретировать как наглое механическое «нет». Тея ткнула ещё раз. И ещё. Потом ударила. И снова — хорошенько, с чувством — ладонью по корпусу. — Я знаю, где твоя сервисная панель, — пригрозила она негромко. — Не вынуждай меня. — Угрожаешь вендинговому автомату? За спиной Теи раздался низкий, звучный голос с тенью чего-то, что, видимо, в его регистре считалось ленивой усмешкой. Она обернулась. И на секунду — на одну чёртову секунду — слова застряли. Кеннеди стоял в двух шагах, держа картонный стаканчик в руке. В костюме. Чёрном, по фигуре, белая рубашка и чуть ослабленный галстук, верхняя пуговица расстёгнута. Волосы — те же, в уже знакомой вызывающей небрежности, лицо — то же, усталое, закрытое, нечитаемое. Но всё равно он выглядел иначе. Как будто взяли примелькавшуюся фотографию и поменяли рамку, и вдруг краски добавились и стало видно что-то новое. Прямая спина. Широкие плечи. Линия челюсти с лёгкой и, стоило признать, идущей ему щетиной, которая в свете фойе выглядела чётче. Костюм делал с ним то, что костюмы делают с мужчинами определённого телосложения — подсвечивал все достоинства, визуально умножая их на десять. И Тея — профайлер, аналитик, человек, чья работа смотреть — смотрела. Секунду. Две. М-да, Грейвс. У тебя реально давно не было мужика. Угомонись. Потом мозг привычно включил рабочий режим и начал считывать другое: тени под глазами, которые были глубже, чем вчера. Плечи — ровные, но удерживаемые ровными, не расслабленные. Пальцы на стаканчике сжаты чуть сильнее, чем нужно. Микронапряжение в челюсти — хроническое. Человек, который держит себя уверенно и надёжно, пусть и за красивым фасадом скрываются трещины. — Он зажевал мою пятёрку, — сказала она, кивнув на автомат. — И не раскаивается. — Надо вставлять разглаженную купюру. — Не оправдывай его. Он просто вредный. Леон сделал неспешный глоток из своего стаканчика. Посмотрел на автомат. Потом — на неё. — Не думала, что ты носишь костюмы, — сказала Тея, и это прозвучало ровно так, как она не хотела, чтобы прозвучало. С ноткой замеченного. Она тут же выровняла тон: — Что за повод? — Не думал, что ты разговариваешь с торговыми автоматами, — парировал он, и в голосе мелькнуло что-то похожее на живое. — Кого из нас двоих стоит больше обсуждать? — Я пытаюсь восстановить вселенскую справедливость и предотвратить восстание машин, — Тея кивнула на автомат, который по-прежнему молчал. — Так а ты чем похвастаться можешь? Что за повод? — Попросили подменить коллегу на миссии. — Тебя отправляют на ещё одну миссию? Прямо сейчас? — Тея подняла бровь. — У вас там, в оперативном, вообще знают такое понятие как «выходной после миссии, на которой тебя чуть не убили»? Леон хмыкнул. Коротко, без комментария. Но хмык был пустой — не «смешно», а «какая вообще разница». Он сделал ещё глоток кофе — механический, без паузы на вкус, просто влил в себя, как топливо в автомобиль — и Тея увидела это, подметила, и мысленно положила в ту стопочку, которая копилась с позавчера. Стопочку с надписью «Кеннеди, Л. С.: то, что он не говорит, но невольно показывает». Где уже лежали: циничный сарказм, отсутствие инстинкта самосохранения и «окей» вместо слов. А теперь добавилось: никто не подумал дать ему выходной после того, как его столкнули с моста, и он даже не попросил, потому что что? Не видит разницы между рабочим днём и нерабочим? Потому что затыкает пробоины жизни миссиями? Ты не занимаешься этим, Кеннеди. Тем бардаком, что у тебя в голове. Даже и не начинал. Тея чуть задержала на нём взгляд на полсекунды дольше положенного, сама это почувствовала и отвела. — Грейвс, — сказал он, и тон изменился. Стал рабочим, тише и без усмешки. — Зайди ко мне завтра, когда будет время. Есть что обсудить. «Зайди. Есть что обсудить.» Два предложения, за которыми явно стояло всё, о чём они говорили на ферме. В груди опять неприятно сжалось. — Хорошо, — сказала Тея коротко и без уточнений, потому что в фойе, где были камеры, люди и охранник за стойкой, было не время и не место. Леон кивнул. Постоял ещё секунду и развернулся, направляясь к выходу. Тея смотрела ему вслед — прямая спина в чёрном костюме, ровный шаг, человек-на-задании, ничего личного. — Кеннеди. Он остановился и обернулся через плечо. Тея улыбнулась ему озорно, одной из своих фирменных улыбок с подтекстом «сейчас как скажу», которую она надевала, когда хотела дать человеку хоть немножко чего-то хорошего. — Костюмы тебе идут. Сказала и смотрела. Прямо, без стеснения, чуть склонив голову набок. Ждала реакцию, как ждут, когда плоско кинешь камешек в тихую воду, чтобы посмотреть на дорожку из кругов — получится или нет. Леон развернулся полностью. На лице — секундная заминка, которую другой бы не заметил. Губы дёрнулись куда-то вбок, как у человека, которого застали врасплох чем-то неопасным и он теперь не знает, какое выражение лица для этого полагается. Фыркнул. Покачал головой, криво, но улыбаясь. — Если что, — Тея подняла руки ладонями вверх в жесте безоружности, — это не харассмент. Просто комплимент. Человеческий, бытовой, неподлежащий уголовному преследованию. — Она сделала театральную паузу. — На мне и так уже висит одно заявление у эйчаров. Не множь их, пожалуйста. И вот тут — вот тут — что-то произошло. Полувынужденная усмешка на лице Леона Кеннеди стала чуть шире. Уголки губ поднялись, и хроническая складка между бровей слегка разгладилась. И он коротко смешливо выдохнул через нос. Живой. Надо же. Под всеми этими слоями — живой. И улыбается приятно. Когда вообще соизволит. Он не ответил. Просто стоял ещё секунду с этим новым выражением на лице, которое Тея видела впервые и которое хотела запомнить, потому что оно было настоящим и редким. Потом он качнул головой — «ладно, Грейвс, ладно» — и пошёл. Тея неловко опустила руки, одним движением стирая застрявшую улыбку с лица, и обнаружила, что в грудной клетке, там, где минуту назад была тревога, что-то непрошено, по-дурацки потеплело. Она фыркнула. Это не тепло, Грейвс. Это травматическая привязанность. Вы пережили вместе некоторое дерьмо. А совместный стресс создаёт иллюзию близости — ты это знаешь. Это нормально. Это пройдёт. Тея постояла ещё какое-то время, задумавшись. Настойчиво ища себе оправдания: К тому же — мужчинам незаслуженно мало делают комплиментов. Это общеизвестный факт. Я просто была милой. Просто сделала человеку приятно, потому что он выглядел так, будто ему давно никто не делал приятно. Это нормальная человеческая реакция. Эмпатия. Ничего больше. Ведь так? Автомат за спиной внезапно загудел и принялся натужно наливать латте. — Спасибо. Дурак, — сказала Тея, забрав кофе, и выдвинувшись к Кэмпбеллу. Тепло никуда не делось. Она решила не обращать на это внимание. Красивый. Уставший. Сломанный. Не твоя забота, Грейвс. Или твоя. *** Отчёт сдан. Кэмпбелл пролистал, кивнул, не задал ни одного лишнего вопроса, и выдал новую информацию: пропавший директор Эрик Дель Монте, с которым была назначена встреча в Халконе, был найден ночью мёртвым недалеко от Роанока. Смерть в результате остановки сердца, но с оговоркой: на теле были следы допросов. Мозг Теи уже строил причинно-следственные связи, пока она шла по коридору от кабинета координатора. Дель Монте судя по всему действительно располагал какой-то важной информацией, которая была настолько критична, что и его убрали, лишь бы это не дошло до правительства. Но зачем допрашивать? Пытать? Что ещё было такого важного, что не знали его похитители, но так желали вызнать? И узнали ли они это в итоге? Тея закусила щеку изнутри. Синяки на запястьях, ожоги от электричества на предплечьях и грудной клетке. Было что-то важное. Что-то, что они не знали. Что она тоже сейчас не узнает, потому что у неё голый ноль, а не данные по этому делу. Она сделала глоток остывшего латте, шагая к выходу на заслуженный отгул. Пережжёная горечь ценой в пять баксов и разочарованием вместо сдачи прокатилась холодной волной по горлу. — Грейвс! Она обернулась. Рамирес. Он шёл быстрым твёрдым шагом по коридору, лицо — напряжённое, руки в карманах. Выглядел так, будто не спал или спал, но плохо. — Можно тебя на минуту? Они отошли к окну, подальше от камер и проходящих. — Уинтерс задержали, — сказал он тихо. — Сегодня утром. — В смысле «задержали»? Можно, пожалуйста, начать с самого начала, — сразу включилась Тея, откидывая на задний план обиды на то, как он себя обычно вёл — в конце концов, интерес в ней всегда побеждал. — Со вчерашнего дня ведётся внутреннее расследование утечки, — непривычно спокойно объяснял он, но она видела нервозность за повешенной на лицо маской. В играющих желваках в паузы, в кулаках, которые то и дело сжимались в карманах свободных тактических брюк, явно с усилием расслабляясь. — Якобы нашли какие-то доказательства — переписка, логи доступа. Говорят, она слила маршруты. Тея смотрела на него. Рамирес. Глава их группы поддержки. Который игнорировал её существование после совместной ночи на корпоративе. И теперь он стоял перед ней с тем взглядом, в котором она видела что-то знакомое. Не миллеровское. Но что-то из той же папки. — Хорошо. И? — она терпеливо направила его, чувствуя, что он пришёл не просто поделиться с ней сплетней. — Я хочу, чтобы ты помогла, — сказал он. — Посмотрела на дело. Уинтерс — не крот. Я с ней работаю уже два года, я знаю её. Что-то было в его глазах, в том, как он произносил её имя, в напряжении скул. Тревога — очевидно, но и что-то ещё. Тея была не уверена и не хотела делать поспешных выводов, но явно что-то важное, учитывая, что за помощью он пришёл к ней. — Рамирес, я до этого момента и не знала о расследовании. И меня не допустят к этому делу, даже если я буду умолять на коленях. Я фигурант. — Знаю. Но неофициально… — Неофициально? Ты? Просишь меня покопать неофициально? — Тея выдохнула с натянутой усмешкой, качнув головой недовольно. Посмотрела в окно. За стеклом — дорога, серое небо, соседнее здание. Краем глаза она поймала выжидающий взгляд и волну тревоги, которую он пытался подавить, но которая всё равно улавливалась в напряжении воздуха между ними. — Я ничего не обещаю. Но может быть — может быть — посмотрю, что могу сделать, — сказала она наконец тихо. Рамирес кивнул. Кажется, хотел сказать что-то ещё, но в итоге промолчал, развернулся и ушёл. Тея смотрела ему в спину и думала о том, что только что снова получила пинок в то, чтобы вернуться к этому чёртовому ковырянию в заговорах DSO. Миллер дал мне лопату. Теперь Рамирес приходит ко мне с киркой. И ещё и Кеннеди со своим разговором завтра. Цепочка, которая видимо не оборвётся, пока мы все не сдохнем. Она допила кофе. Выбросила стаканчик в урну и пошла к лифтам. *** Арлингтонское кладбище как обычно было пустым, одиноким, с атмосферой потерь и боли. Как и любое другое кладбище, только завёрнутое в военную, более строгую и аккуратную обёртку. Ветер шнырял мимо белых надгробных камней и трепал белые лилии в руке Теи. Грейвс стояла перед надгробием Миллера с букетом в одной руке и остатками терпения в другой. — Ну привет, вот я и снова здесь. Ещё живая, в отличие от… Пауза заполнилась только звуком ветра, дёрнувшего полы её кожаного плаща с характерным звуком. — Знаешь, у меня к тебе претензия. Ты сдох, Салливан сдох, а меня вы два придурка оставили с вопросами. Конечно, сказав отойти от этого. Но толку-то, если это всё равно лезет ко мне. Она присела на корточки, сокращая дистанцию, делая это более личным. — У нас открыли внутреннее расследование. И Уинтерс задержали — якобы она крот, — Тея помолчала. — Не верю. Она стерва, но не крот. Ну или не настолько тупой крот. Слишком глупо для неё — так просто попасться. Её явно подставляют. Вопрос только — кто. Ответа, разумеется, не последовало. Белые камни молчали, расстилаясь до горизонта. Ряды. Ряды. Ряды. — Я сказала Кеннеди. Про крысу. Про всё. И только что сказала Рамиресу, что посмотрю, что могу. И знаешь, что самое смешное? Когда я это делаю — когда впускаю кого-то в эту историю — я думаю: а вдруг и этот потом окажется здесь, рядом с тобой. С белым, блядь, камнем и изящно вырезанными датами. Ветер. Тишина. Тея устало уронила голову в свободную ладонь, упёршись локтем в колено. Спряталась от всего мира и ответственности, которые давили на плечи бетонной плитой. — Если с кем-нибудь что-то случится — это на мне. Она посидела ещё минуту, словно смиряясь с этой мыслью. В груди снова что-то защемило, и это были точно не последствия ремня безопасности, оставшиеся яркими синяками на её тонкой коже. Зубы крепко сжались, не оставляя пространства для слабости, и она открыла глаза, привычно вешая на лицо маску контроля, отказываясь позволять тревоге отражаться на лице. Как обычно. Маска. Снова, как и всегда. Родная и выученная, сидящая идеально: я справляюсь, всё нормально. Тея выпрямилась, ощутив раздражающий отголосок боли в шее, поправила воротник. Пошла дальше. Рич был через три секции. Его надгробие она нашла бы и в темноте с закрытыми глазами — четвёртый ряд, седьмое слева. Ричард Дж. Гроссман. Тея положила лилии. Встала. Молчала. С Ричем она не разговаривала. Никогда. С Миллером — да, с Миллером она ругалась, спорила, отчитывала и отчитывалась, как будто он мог ответить. А с Ричем — только молчание. Потому что говорить с человеком, который принял удар за тебя и умирал три часа на операционном столе, пока ты сама лежала без сознания и даже не знала о том, что он умирает, было невозможно. Непозволительно. Говорить с таким человеком Тея не умела. Слова были слишком маленькими. Слишком пустыми для того, что она чувствовала, стоя перед его камнем. Это должна была быть я. Не ты. Две минуты. Три. Ветер трогал лилии. Небрежно. Без малейшей капли уважения к человеку, который ушёл так рано. Тея развернулась и пошла. К метро, к жизни, которая продолжалась, несмотря на всех мёртвых, которые остались позади.