Weary Eyes

There's something in the water, feel it getting closer.

Конференц-зал на четвертом этаже штаб-квартиры DSO и FOS был ещё пуст, когда Тея зашла, еле слышно стуча каблуками по линолеуму. Внутри пахло наэлектризованной пылью от проектора и гадко, но привычно отдавало пережжённым кофе, больше напоминавшим запахом дешёвые сигареты. Бледное декабрьское солнце рисовало полосы на стенах, неуверенно просачиваясь сквозь жалюзи. Внутри Грейвс едва заметно колыхалось напряжение, которое она старалась списать на первую полевую операцию, чтобы заткнуть ненавистную привычку препарировать саму себя. Чёртова безжалостно-честная метакогниция. Она вынуждена была признать, что дело было вовсе не в операции. Дело было в дураке Миллере, который в прошлом месяце рассказал, что ему поступают угрозы, а через неделю «случайно» утонул в Потомаке. Случайно. Тренированный оперативный агент, которому вот совершенно больше делать было нечего, как устраивать заплыв в реке температурой даже ниже температуры подачи мохито. Как же. Так мы все и поверили. Тея остановилась в дверях, скользнув взглядом по длинному столу, окруженному десятью стульями. Села за место, с которого открывался вид на всех входящих в кабинет. Сделала глубокий вдох и медленно выдохнула. Папка с материалами по операции лежала на столе перед каждым местом рядом с бутылками воды и пластиковыми стаканчиками. Тея взяла ту, что лежала ближе всего к ней и пролистала — по большей части та же базовая информация, которую она уже прочитала во вчерашнем уведомлении. «Halcon Biotech. Предложение о сотрудничестве. Оценка намерений.» Она закрыла папку и откинулась на спинку стула. Достала блокнот и ручку. Часы на стене показывали 08:41. До брифинга оставалось девятнадцать минут. Она ненавидела ждать и приходить первой. Но всё равно приходила, потому что опоздать было хуже, а прийти вовремя означало прийти последней, когда все уже расселись и составили первое впечатление друг о друге. Тея поправила рукав пиджака, небрежно закатав его выше. Великоват — мужской крой, мужской размер. Пиджак Гроссмана. Год назад она нашла его в своих вещах, когда разбирала коробку после переезда. Рич, кажется, накинул его на неё в ресторане, или на улице, когда она замёрзла, или в машине по дороге — она мало что помнила. Грейвс так и не вернула его тогда. А теперь возвращать было и некому. Первые месяцы она носила его из сентиментальности. Так по-глупому хотела сохранить хоть что-то от него. Вот только после десятка стирок пиджак перестал пахнуть им и стал обычной бездушной вещью, которая каждое утро в зеркале заставляла её сердце сжиматься от боли. Но она всё равно упрямо продолжала его носить. То ли, как напоминание о том, зачем она здесь и что пообещала у его могилы, стоя в последнем ряду, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. То ли потому, что мужской жакет на женских плечах был заявлением. В мире, где ей приходилось выгрызать зубами каждую ступень карьерной лестницы, где её дважды обходили с повышением, потому что «вы ещё молоды, агент» и «подождите ещё немного, нам нужно свести бюджеты в этом году». Где коллеги-мужчины получали сложные дела, а ей доставалась «аналитическая поддержка» или дурацкие ковыряния личных дел сотрудников. И то только тех, кто был ниже её уровня допуска. Дверь открылась, прерывая поток мыслей и мгновенно фокусируя её на входящем. Тея выпрямилась, взгляд метнулся к мужчине, оценивая. Примерно сорок-сорок пять. Очки в тонкой металлической оправе, аккуратный андеркат, дорогой костюм, говорящий «административный персонал высшего звена» громче любого бейджа. В руках он держал несколько папок и ноутбук, поверх которого балансировал черный термос. — О, — он на мгновение задержался в дверном проёме. Приподнятые брови, лёгкое приоткрытие век чуть больше нормы — всё то, что обычно было маркером удивления. — Вы рано. — Привычка, — Тея нейтрально улыбнулась. — Вы координатор операции? — Кэмпбелл, — он представился, устраиваясь во главе стола. Начал подключать ноутбук к проектору уверенными, отработанными движениями. — Приятно познакомиться. — Грейвс. Взаимно. Тея наблюдала, как он возится с проводами. Пальцы не дрожали. Дыхание было ровное. Никаких признаков повышенного стресса или тревоги. Крупица за крупицей она автоматически, но методично собирала бейслайн по мелочам. — Не первый раз координируете операцию с выездом? — она спросила невзначай, поддерживая разговор. — Третий за этот квартал, — Кэмпбелл не поднял глаз от проводов. — До этого были две миссии в Европе. Швейцария и Германия для команд BSAA. — Звучит интересно. — Бумажная работа везде одинаковая, — он хмыкнул. — Меняются только часовые пояса для связи. Лёгкий юмор. Расслабленная поза. Никакого напряжения. Проектор ожил, отбросив на стену логотип DSO. Кэмпбелл удовлетворённо выпрямился. — Кофе хотите? — он кивнул на термос. — У меня с собой из дома. Здешний —наказание какое-то. — Спасибо, не нужно. Он налил себе, сделал глоток. Обычные движения обычного человека в обычное утро. Тея чуть расслабилась. Не полностью, но хотя бы так, чтобы перестать выглядеть как натянутая струна. Дверь открылась снова. На этот раз в грудь Грейвс ощутимо ударило недовольство. На пороге, к её глубочайшему сожалению, обнаружилась Маргарет Уинтерс из юридического. Тёмное каре, заложенное за уши, с легкой проседью у одного виска лежало идеально прямым полотном. Строгий костюм сидел настолько хорошо, что его явно отдавали в ателье. Лицо с четкими линиями было утянуто чрезмерным профессионализмом. Они пересекались дважды. Первый раз — на деле о контрабанде биоматериалов. Тогда Уинтерс разнесла в пух и прах её психологическое заключение на совещании, начав с ледяного «это не относится к делу, агент Грейвс». Второй — на совещании по протоколам допросов, где Маргарет смотрела на неё так, будто Тея была неожиданно возникшей грязью на её кристально-белой блузке. Между ними была взаимная неприязнь — почти химическая. Тея всё не могла понять, почему. Что она сделала этой женщине? Чем заслужила это едва заметное поджимание губ каждый раз, когда они оказывались в одной комнате? Но она знала, почему ей не нравилась Уинтерс. Потому что она напоминала ей мать. Та же холодность под идеальной оболочкой. Тот же взгляд, который говорил: ты недостаточно хороша, и мы обе это знаем. Уинтерс оглядела зал, не задержалась на Тее и села на противоположном конце стола, достав планшет и погрузившись в чтение, коротко кивнув координатору. Тея позволила себе недовольный выдох и вернулась к изучению документов по миссии, закусив щеку изнутри. Следующие несколько минут зал постепенно заполнялся. Сначала вошли два аналитика — молодые ребята, похожие друг на друга настолько, что Тея вечно путала их имена. Затем появился Рамирес из оперативного — крепкий латиноамериканец с пышными усами и шрамом на левом виске, который можно было заметить только если знаешь, что он есть. Тея кивнула ему — тот не ответил, лишь быстро отвернулся. Ей бы закатить глаза, если бы это был первый раз, но нет. После той ночи год назад на рождественском корпоративе он постоянно вел себя так — делал вид, что не видит её, или вот так поспешно отводил взгляд. Тея в очередной раз просканировала всех и быстро глянула на часы: 08:58. Дверь открылась снова. *** Нужный зал располагался в той части здания, которую Леон всегда мысленно называл «бюрократическим чистилищем». Весь этот этаж настолько безнадёжно впитал в себя запах казённого кофе, что, ему думалось, его не выведет даже капитальный ремонт, а мерзкое белое освещение делало редких проходящих мимо него коллег, похожими на покойников. Он мягко, почти неслышно ступал по коридору в своих тактических ботинках, держа в руке стаканчик из забегаловки около офиса, где американо был не идеальным, но хотя бы лучше, чем в автоматах конторы. 8:57. Брифинг был поставлен на девять утра. Он как обычно планировал прийти последним, потому что какой вообще смысл торчать в душном помещении дольше необходимого. Слушать пустую болтовню коллег о погоде, политике или последнем сезоне какого-нибудь тупого сериала. Леон Кеннеди за четырнадцать лет работы научился экономить силы и социальные взаимодействия, не связанные напрямую с миссией, не были в его приоритете. К тому же, это задание и без того раздражало его с самого момента получения приказа. Переговоры. Он произнёс это слово про себя с тем же отвращением, с каким произнёс бы «бумажная работа» или «обязательный психологический осмотр». Его — Леона Кеннеди, человека, который прошёл через чёртов Раккун-Сити, вытащил дочь президента из лап культа в Испании, останавливал биотеррористические атаки по всему миру — отправляли на переговоры. С фармацевтической компанией. В качестве прикрытия. Консультант по безопасности, — вспомнил он формулировку из предварительного приказа и невольно поморщился, ощущая ударяющее в глотку недовольство, сравнимое с тошнотой. Другими словами — нянька. Телохранитель для пары офисных крыс, которые поедут разговаривать с другими офисными крысами о финансовых потоках и юридических тонкостях, или о чем они там вечно трындят на своём корпоративном. И его роль во всём этом, судя по всему, стоять в углу, выглядеть угрожающе и надеяться, что ничего не случится. Секунда у двери. Нейтральное лицо. Не выглядеть мудаком — Крис бы оценил. Леон толкнул дверь и вошёл. Окинул взглядом зал. Привычное сканирование — кто, где, какие выходы, какие угрозы. Не угрозы, конечно — к­оллеги. Но привычка была привычкой. Кэмпбелл — координатор, с которым он уже работал однажды, — кивнул ему, отрываясь от бумаг. Рамирес — тоже знакомый, работали вместе в начале этого года. Надёжный, насколько Леон мог судить, толковый. Два нервных аналитика. Женщина лет сорока — с идеальной осанкой, ухоженная, с тем особым выражением, которое говорило: «моё время стоит дороже вашего, и я здесь только потому, что обязана». И ещё одна. Леон задержал на ней взгляд, на зелёных глазах — внимательных, цепких, смотрящих на него прямо, без смущения, но и без вызова. Сканирующе. Она заняла позицию спиной к стене, лицом к двери — классическое расположение для человека, который хочет видеть всех входящих. Кеннеди знал это, потому что сам всегда выбирал такие места. И то, что кто-то его опередил, вызвало мимолётную искру раздражения. Или профессионального уважения. Для него грань между этими двумя чувствами была тонкой. Он позволил себе мгновение чтобы оценить её, пока шёл к свободному стулу. Среднего роста. Худая — тонкие запястья, длинные пальцы, обхватывающие ручку над раскрытым блокнотом. Но не болезненно, не измождённая. Скорее… сухая, поджарая. Как гончая перед забегом. Да и во всей её позе, в том, как она держалась за столом была какая-то кипучая энергия, которую она сдерживала усилием воли — Леон видел это в напряжении плеч, в том, как она бессознательно постукивала ногтем по столу. И — пиджак. Кеннеди чуть не подавился воздухом. Не буквально — он не проявлял подобные неподконтрольные внешние реакции в сторону женщин с тех пор, как ему было восемнадцать. Но мысленно — определённо. Она была одета в широкоплечий мужской пиджак. Тёмно-серый, висящий на ней размера на четыре больше. Рукава были закатаны нарочито небрежно, обнажая те самые тонкие запястья. И это смотрелось… странно. Забавно, если честно. Потому что всё остальное в её облике было безупречно собранным: тёмные волосы в гладком пучке, ни единого выбившегося локона. Рубашка под пиджаком — белая, идеально выглаженная, застёгнута на все пуговицы кроме одной, самой верхней. Брюки — чёрные, классические. И этот пиджак. Словно она украла его из гардероба старшего брата и решила, что никто не заметит. Как, чёрт возьми, тебе не сделали выговор за внешний вид? DSO был гос. структурой со всеми вытекающими — дресс-код, протоколы. Офисный персонал — а насколько Леон понимал, она из них — обычно ходил в безликих костюмах, которые выглядели так, будто их выдавали вместе с пропуском. А эта… Она поймала его взгляд. И на её губах мелькнула полуулыбка: «Да, я знаю, как это выглядит. Нет, мне всё равно». Леон отвёл глаза первым. Поставил стакан на стол и сел на свободный стул через место от неё — не лучшая позиция, но единственная доступная, если он не хотел пересаживать кого-то силой. — Кеннеди, — Кэмпбелл кивнул ему от проектора. — Рад, что присоединились. Леон кивнул в ответ, откидываясь на спинку стула. Небрежно потянулся к стаканчику, сделал пару глотков и поставил его обратно. Скрестил руки на груди, говоря жестом «я здесь, но не ожидайте от меня энтузиазма». Он использовал оставшееся время, чтобы ещё раз оглядеть остальных. Пересекся взглядом с Рамиресом, они молча кивнули друг другу, и тот сразу же отвел глаза в папку перед собой, бросив краткий взгляд в сторону угла — в сторону той девушки в пиджаке. Она не подняла головы, продолжая что-то записывать в блокнот. Тея Грейвс, — вспомнил имя Леон из выдержки предварительных данных по группе. Профайлер. Двадцать восемь. В FOS чуть больше года. До этого — ФБР, Квантико, какое-то громкое дело на стыке организаций, в детали которого он не вникал. — Что ж. Все в сборе, — Кэмпбелл переключил слайд. На экране появился логотип стилизованного сокола в зелёных тонах и подписью «Halcon Biotech». — Начнём. Леон приготовился к часу скуки. И первые двадцать минут брифинга полностью оправдали ожидания. Кэмпбелл говорил размеренно: история компании, финансовые потоки, связи с фондом, который, согласно имеющимся данным, был связан с осколками Амбреллы, которая всё никак не исчезнет с радаров. Один из аналитиков, которого, как оказалось, звали Дженкинс, добавлял что-то про финансовые транзакции. Его голос был таким монотонным, что Леон начал подозревать наличие скрытого таланта к гипнозу или пыткам. С такими данными из него получился бы непревзойдённый переговорщик — он определённо мог заставить подозреваемого сознаться во всём, лишь бы он уже заткнулся. Пустой взгляд паренька смотрел в никуда, пока он механически вещал, как биоробот. Уинтерс задавала вопросы — редко, но по делу. Профессиональна. Эффективна. Настолько лишена человеческого тепла, что рядом с ней хотелось проверить, не понизилась ли температура в комнате. Грейвс в основном молчала. Записывала что-то в блокнот быстрыми, короткими движениями, поднимая взгляд, чтобы свериться со слайдами и в сотый раз пройтись по лицам присутствующих, снова уставиться на слайды и уткнуться обратно в блокнот. Лишь один раз она уточнила, когда выдадут сводки по ключевым фигурам, и больше ничего не комментировала. Кэмпбелл перешёл к плану операции. — Цель операции — встреча с руководством Halcon Biotech, — начал Кэмпбелл. Он переключил слайд, и на экране появилась организационная схема компании с ключевыми фигурами. — Две недели назад они вышли на контакт с DSO. Причина: один из их крупных спонсоров начал делать… подозрительные запросы. Новый слайд. Документы, финансовые отчёты. — Руководство Халкона провело внутреннее расследование. Проверили финансовый след спонсора более тщательно. И, как я уже упоминал ранее, обнаружили связи с выходцами из Амбреллы. Леон держал фасад каменным, когда внутри на это название в очередной раз откликнулось усталое, но пока ещё рабочее раздражение. Опять эта заноза в заднице. — Халкон утверждает, что не знали о связях спонсора, — продолжал Кэмпбелл. — И хотят передать нам все данные по подозрительным запросам. Запросы касались специфических разработок — потенциально связанных с биооружием. — Они хотят правительственную защиту? — деловито спросила женщина из юридического. — Они хотят гарантий, что их не привлекут к ответственности за невольное сотрудничество с бывшими структурами Амбреллы и работу над потенциальным биооружием. Взамен — полная информация и разрыв отношений со спонсором. — Звучит разумно, — Рамирес хмыкнул. — Где подвох? — В этом наша задача — выяснить, есть ли он, — Кэмпбелл переключил слайд. — Завтра в одиннадцать часов вы прибываете в штаб-квартиру Халкона, официально — для переговоров. Неофициально — для оценки и разведки. Агент Уинтерс возглавит переговоры, — продолжал Кэмпбелл. — Юридическая и финансовая оценка. Вы будете обсуждать конкретные условия возможного перехода Халкона под правительственный патронаж. Формулировки соглашений, обязательства сторон. Уинтерс удостоила координатора твёрдым взглядом и кивнула. — Агент Грейвс — поведенческий анализ. Оценка искренности переговорщиков с их стороны. Грейвс также подняла лицо, отрываясь от записей. — Сэр, оценка искренности — это красивое слово для брифингов. Но если мы тут все хотим быть профессионалами и называть вещи своими именами, то в рамках своей работы я буду заниматься поиском инконгруэнтности и на основании этого смогу предоставить вам выводы о том, скрывают ли они что-то от нас, нервничают ли сверх ожидаемого и подобное. Но не оценю их искренность. Я не детектор лжи. Уровень занудства во внутренней системе оценки Леона в этот момент зашкалил. Кэмпбелл же лишь повёл бровью и тихо выдохнул с дрогнувшим уголком губы, словно предполагал от неё что-то такое. — Принято, агент, — он перевел фокус на Леона. — Агент Кеннеди — прикрытие. Официально — консультант по безопасности. Неофициально — единственный вооружённый член команды. Если ситуация осложнится, вашей задачей будет обеспечение эвакуации. Нянька. Как я и думал. Он хотел спросить, почему именно он. Почему не кто-то из младших оперативников, для которых такие задания — хлеб с маслом. Зачем тратить ресурсы его уровня на переговоры с испуганными фармацевтами. Но не спросил. Потому что знал ответ. Амбрелла. Даже призрак этого имени, даже тень подозрения заставляли начальство нервничать. И когда начальство нервничало, оно бросало на задание лучшее, что у него было. Лестно, — подумал он без особого энтузиазма, устало вздыхая. — И совершенно бесполезно, если это действительно обычные переговоры. — Риски? — спросил он вслух. — По нашей оценке — минимальные, — ответил Кэмпбелл. — Это переговорная миссия, не боевая операция. Халкон сам вышел на нас, у них нет причин устраивать ловушки. Мы оцениваем уровень опасности как средний, ближе к низкому. Минимальные риски. Леон едва не хмыкнул вслух. За четырнадцать лет работы он повидал достаточно миссий со «средним уровнем опасности», которые заканчивались кровопролитной борьбой и срочными эвакуациями. Само понятие казалось ему оксюмороном — опасность либо есть, либо её нет. Всё остальное — самоуспокоение для бюрократов. И тут он услышал это. Звук. Короткий, сдавленный смешок. Кто-то в комнате всё же не удержался. Леон повернулся. Грейвс. Она сидела с той же невозмутимостью — уже успела сбросить выражение веселья, но её плечи были напряжены, а уголок губ — левый — чуть подрагивал. Кэмпбелл тоже обратил внимание. — Агент Грейвс, — он говорил ровно, но с едва уловимой нотой стали. — У вас есть что добавить? Кто-нибудь другой из офисных на её месте стушевался бы. Пробормотал извинения, опустил глаза. Стандартная реакция на выговор от начальства — даже такой сдержанный. Грейвс не стушевалась. Она вскинулась, и её взгляд был острым. — С уважением, сэр, — голос был контролируемым, со стержнем под поверхностным бархатом. — Просто вспомнила статистику по делам, которые квалифицировали как низкой и средней опасности, а они потом заканчивались… — она чуть прищурилась, и Леон видел — она подбирает слова, цензурируя то, что собиралась сказать изначально, — плохо. Пауза. Кэмпбелл смотрел на неё пару секунд, не моргая, так, чтобы это стало неловким для всех в комнате. Дженкинс нервно поправил очки. Пальцы Уинтерс замерли над папкой, а голова склонилась набок с плохо скрываемым интересом. Грейвс держала его взгляд. Спокойно ждала, с выражением человека, который сказал правду и не собирается за неё извиняться. Какая-то часть внутри Леона, которая уже четырнадцать лет оценивала всех новых людей по принципу «можно доверять в бою или нет», чуть сдвинулась. За занудством скрывался кто-то более неоднозначный, чем могло показаться. — Ваше мнение принято к сведению, агент Грейвс, — сказал наконец Кэмпбелл, и в его голосе было что-то среднее между признанием и предупреждением. — И именно поэтому агент Кеннеди идёт с вами. Грейвс кивнула и вернулась к своему блокноту, как будто ничего не произошло. Кеннеди обнаружил, что его оценка профайлера в нелепом жакете слегка изменилась. Она была не просто наблюдательной — она была откровенной, честной. В месте, где эти качества зачастую были роскошью, которую не каждый мог себе позволить. Роскошью или глупостью. Брифинг тянулся ещё сорок минут. Логистика. Протоколы связи. Процедура эвакуации на случай, если ситуация пойдёт не так — хотя, конечно, она не пойдёт, потому что уровень опасности средний, ближе к низкому, и все в этой комнате должны верить в это, как в Санту-Клауса. Леон слушал вполуха, отмечая ключевые точки и пропуская остальное. Три с половиной часа езды от Вашингтона. Отъезд в семь утра, прибытие к одиннадцати. Спасательная группа с Рамиресом во главе в сорока минутах лёта, вертолёт по запросу. Сорок минут. Времени вдоволь, чтобы умереть пару тройку раз, если что-то пойдёт не так. Но он не стал озвучивать это. Грейвс уже сказала за них обоих, и повторяться не было смысла. В остаток брифинга он невольно продолжал то и дело коситься на неё, изучая. Она была как один из этих дурацких планшетов, которые IT-отдел вечно пытался всучить — постоянно работающий, постоянно собирающий данные, даже когда экран выключен. Профессиональная деформация — он узнавал это, потому что сам был таким. Невозможность отключиться и просто сидеть в комнате, не оценивая всё на свете. Разница была в том, что он делал это для выживания. Она — бог знает для чего. В какой-то момент их взгляды пересеклись. Леон не отвёл глаз, как и она. И что-то мелькнуло в её взгляде, что-то, что он смог интерпретировать как «Я вижу, что ты наблюдаешь. Я тоже наблюдаю. Мы квиты». И она отвернулась к Кэмпбэллу. Леон нахмурился. Это застряло у него поперёк горла, как кость. Непривычно. Мягко говоря. Обычно он был тем, кто смотрит: наблюдает за обстановкой, оценивает угрозы в поле, выслеживает врагов. Он не привык быть рассматриваемым. — Выезд завтра, семь утра, — повторил Кэмпбелл, подытоживая. — Транспорт будет ждать вас на первом уровне парковки. Папки с детальной информацией берите с собой. Вопросы? В словах координатора была та интонация, которая буквально кричала «пожалуйста, скажите, что вопросов нет, я хочу закончить и выпить кофе». Тишина. Дженкинс со вторым аналитиком листали бумаги. Уинтерс на секунду устало потерла переносицу и принялась собирать вещи, считая своё присутствие выполненным долгом. Рамирес смотрел в телефон. — Свободны. Свет включился. Все начали подниматься. Леон встал одним из первых, разминая спину. Брифинг был не таким мучительным, как он ожидал, но сидеть неподвижно полтора часа всё равно было пыткой для него, как для человека движения. Он подхватил папку со стола, одним глотком допил остывший кофе и направился к двери, выбрасывая пустой стаканчик точным движением в урну. Оружейная. Забрать сегодня, проверить, почистить. Тея быстро прошла мимо. Он снова зацепился за её нелепый пиджак, и не смог удержаться. Диссонанс между безупречной собранностью остального образа и этой единственной деталью, кричащей «мне плевать на ваши правила», заставил его открыть рот прежде, чем мозг успел нажать на стоп-кран. — Грейвс? Она обернулась, левая бровь приподнята. — Да? — Этот жакет… — он окинул её взглядом, не скрывая лёгкой усмешки. — Вы его украли из отцовского гардероба? Тея неожиданно для него ухмыльнулась с выражением лица человека, который оценил шутку и нашёл её достаточно смешной, чтобы не обижаться. — Из гардероба бывшего, — она ответила так же легко. — Единственное, что от него осталось. Ну, кроме посттравматического синдрома, но он не так хорошо смотрится на брифингах. Леон моргнул. И ещё раз. Он ожидал смущения. Защиты. Или, в худшем случае, сухого «не ваше дело». Он не ожидал… этого. Напускной лёгкости поверх чёрного юмора, брошенного так небрежно, словно это был совершенно обыкновенный смол-ток. ПТСР. Она назвала это вслух. В здании, где большинство людей отрицали само существование слова «травма», притворяясь, что ночные кошмары и бессонница — это всего лишь профессиональные издержки. Сказала это и улыбнулась. Так просто. — До завтра, агент Кеннеди, — она вышла, не дожидаясь ответа. Леон позволил себе посмотреть ей вслед. На эту прямую спину в нелепом пиджаке с наспех закатанными рукавами, на уверенную походку с лениво покачивающимися бёдрами. Поймал себя на том, что смотрит дольше, чем того требовала профессиональная оценка, и угрюмо хмыкнул себе под нос, выходя из зала. *** На столе — пистолет. Он собирал и разбирал его, снова и снова, будто от этого зависел результат миссии, или исход чьей-то жизни. Хотя, кто знает, возможно, так оно и было. Леон старался не думать. Но мысли возвращались к одному и тому же: Халкон. Он терпеть не мог дипломатию: все эти словесные игры, попытки читать между строк, необходимость улыбаться людям, которым не доверяешь. Особенно когда речь шла о тех, кто работал на Амбреллу — слишком хорошо он знал, к чему приводит всё, что связано с ними. Переговоры никогда не были его стихией. Действие, прямолинейность, четкие цели — вот с чем он умел работать. А не с попытками разгадать, где правда, а где ложь. Лучше глушить эти мысли ритмом: магазин, затвор. Повтор. Отстрелять все патроны. Перезарядить. И снова. И снова. Он автоматически перебрал пистолет ещё пару раз, прежде чем окончить привычный ритуал. Если что-то пойдёт не так — а с Амбреллой это вопрос времени — ему опять придётся прикрывать чью-то спину. Опять тащить на себе кого-то — в этот раз двух офисных. Как в Испании с Эшли, как в десятках других миссий, где «простое задание» всегда обязательно превращалось в мясорубку. Сколько можно, — невольно подумал он и почти сразу же разозлился на себя за эту мысль, чувствуя, как во рту становится горько. Но он уже откровенно устал от того, что каждый раз приходится отвечать не только за себя, но и за того, кого подсунули в напарники. И устал от руководства, действия которого в последнее время вызывали в нём множество сомнений. Он думал о DSO. В этом месяце даже слишком часто. О странных смертях оперативников, о том, что Ханниган — пожалуй, единственный человек в агентстве, которому он доверял полностью — начала копировать все данные о его миссиях, и держать Редфилда на быстром дозвоне. Какое-то навязчивое чувство тревоги никак не отпускало его, хотя обычно он шёл на все задания с холодным разумом. Он сделал шумный тяжелый выдох, провёл рукой по лицу. Это его работа. Важная работа. Если Халкон действительно готов сотрудничать, если они могут предоставить информацию о планах выходцев Амбреллы — это может спасти тысячи жизней, если не больше. Кеннеди сложил оружие в кобуру и вышел из оружейной, когда за окнами уже темнело. Декабрьские дни в Вашингтоне были короткими — солнце садилось рано, оставляя город в серых сумерках, которые идеально соответствовали его настроению. Коридор был пуст. Большинство сотрудников уже разошлись по домам — к семьям, к ужинам, к нормальной жизни, которой Леон не жил уже очень давно. Он сам даже и не помнил, каково это — иметь место, куда хочется возвращаться. Людей, которые ждут. Может быть, собаку, как у него была в детстве, которое казалось вообще другой жизнью. Что-то кроме пустой квартиры, бутылки виски на дверце холодильника и очередного отчёта, который нужно заполнить. Он качнул головой, отбрасывая эти мысли прочь. Завтра. Семь утра. Переговоры с испуганными фармацевтами. И профайлер в нелепом жакете, которая шутила о посттравматическом синдроме так, будто это была забавная деталь её биографии. Леон поймал себя на том, что думает о ней снова. О том, как она сидела в углу, наблюдая за всеми. О её смешке, когда Кэмпбелл говорил о среднем уровне опасности. О её прямом и остром взгляде, который начинал ненавидеть. Она была не похожа на других профайлеров. Он с ними раньше не работал, но в его голове они должны были быть мягче, более дипломатичными. Грейвс же, казалось, была совершенно другой. Прямой до резкости, честной до неловкости и с чувством юмора настолько чёрным, что он, Леон Кеннеди, шутивший над зомби, невольно проникался уважением. В его мире такие качества были редки. Или это только маска. Все носят маски. Ты тоже. Но если это была маска — она была интересной. Он вышел на улицу. Холодный воздух ударил, и Леон глубоко вдохнул — первый глоток свежести за весь день. После часов в здании, пропитанном напряжением, это было почти освобождением. *** В миниатюрной сумке Теи лежало всё необходимое: медикаменты, средства связи. И личное оружие. По протоколу миссии вооружен официально должен быть только Кеннеди, но законы штата не запрещали ей держать при себе личное оружие. А что не запрещено, то разрешено. Она застегнула молнию — движение уверенное, пальцы не дрожали, но внутри неё мысли метались, поднятые и спутанные внутренним ураганом. Она медленно перевела взгляд на старую зажигалку на прикроватной тумбочке. Местами с облезшей краской, с тонкой гравировкой инициалов на крышке. DG Брат не курил. Коллекционировал. Глупая привычка. Грейвс тоже не курила. Почти. Лишь иногда, когда ей начинало казаться, что со стрессом больше никак не справиться. Щелчок крышки. Привычный, выученный до мышечной памяти. И голос, уже почти растворившийся в её сознании: «Я справлюсь, Ти. Это просто пожар. Ничего нового.» Он был готов. Был уверен. Всё делал правильно. И всё равно не вернулся. Она сжала зажигалку в руке, на секунду позволив себе почувствовать пустоту в груди. Не страх. Не панику. А ровную, родившуюся вслед за ней чистую короткую мысль: справишься. Тея выдохнула. Взяла себя в руки, проверила оружие в кобуре и подхватила сумку с кровати, засовывая зажигалку в боковой карман. Внутри — там, где последний год копилась тяжёлая, вязкая серость кабинетной рутины — что-то шевельнулось. Что-то похожее на предвкушение. Офисная работа убивала её. Медленно, методично, день за днём. Она была создана для другого — для движения, для адреналина, для загрузки мозга тоннами информации, которую нужно обрабатывать здесь и сейчас, пока ветер жизни бьёт в лицо. Но год. Год бесконечных отчётов, досье, психологических портретов. Год за компьютером, в четырёх стенах под холодным светом люминесцентных ламп. Год антидепрессантов — горстями по утрам, чтобы хоть как-то держаться, чтобы серость не сожрала её окончательно. И проверок. Проверок. Проверок. И ещё раз проверок. Тысяча и один тест, чтобы добиться возвращения допуска к полевой работе. Чтобы иметь возможность вырваться из удушающей атмосферы опенспейса аналитиков. И вот теперь — миссия. Настоящая полевая миссия. С выездом, с переговорами, с возможными осложнениями. Внутри всколыхнулся давно забытый огонёк — и следом, поднялось отрезвляющее ощущение, что она снова делает то же самое. Снова рада прыгнуть в костёр выживания через преодоление. Она отогнала мысль. Не сейчас. Никогда. Губы Теи сами собой растянулись в улыбке. Непривычное ощущение — она давно уже не улыбалась просто так.