Настоящее Преступление

Жизнь Плакс напоминала дерьмовую трукрайм-документалку от Нетфликс. Рожденные в Выксе, том ещё захолустье Нижегородской области, они не должны были знать бед, кроме, разве что, воспитания жестокого отца-священника. Но судьба, если та вовсе существует, распределились иначе, взвалив на детей Архипа Христосовича и его бесхребетной жены Агафоклии Аввакумовны целую череду страшных историй. Всего их было трое: Серафим, старший ребенок и единственный сын, которому сейчас был тридцать один год, Евлалия, которой только в апреле стукнуло двадцать семь, и Розалия — совсем ещё подросток. Ей шестнадцать. Девочка только закончила десятый класс в родной Выксе… И должна была приехать на лето к старшим брату и сестре в Москву. Это и было причиной, почему сегодня Лали сократила свою сессию с Авраамом Самуиловичем. Профессор Штерн, талантливый психиатр и психотерапевт из научного института Сербского, отнесся к этому с пониманием. Он вообще был очень лоялен к Лали и даже не брал с нее никаких денег за их беседы — даже если она настаивала. В конце концов… их встречи были не совсем профессионально этичны — Авраам Самуилович знал Лали ещё с ее первого курса факультета юридической психологии, являясь ее научным руководителем. Он согласился с ней заниматься после трагедии, потому что Плакса… просто не была готова открыться другому специалисту. Последние полтора года они встречались хотя бы раз в неделю, а бывало, что и два, в его кабинете в институте Сербского. Это было очень удобно, учитывая, что квартиру Лали снимала вместе с Серафимом на той же улице. А вот брату приходилось добираться до работы чуть подальше — он уже несколько лет работал барменом в концептуальном заведении под названием «Кабинет психолога». Даже иронично. Лали могла дождаться его возвращения дома. Потом бы они вдвоем отправились встречать Роз на автовокзале — этим вечером она прибудет на прямом автобусе. Но… Лали было слишком страшно оставаться одной. Без Серафима в ее светлую головушку лезли дурные воспоминания, и на душе становилось так пусто, что… хотелось самой себе грудную клетку ногтями разобрать, ребра сломать, лишь бы… лишь бы больную душонку наружу вытащить. Удалить ее, словно ненужный орган. Чтобы метастазы по телу не пускала. Все… самое ужасное, что только могло произойти, случилось полтора года назад. Осенью двадцать четвертого года. И с тех самых пор… покой Плаксам найти было просто не суждено. Лали потеряла своего жениха… за какую-то минуту до того, как он стал бы ее официальным супругом. После этого… пока неделю она находилась в сыром подвале, девушку Серафима жестоко убили. И это раны, которые не могут зажить так уж просто. Лали, в прошлом талантливая юная профайлер, бросила свою работу в Следственном комитете. Никто ее за это не судил — в ее ситуации… было трудно не понять. Ее напарник, специальный сотрудник СК Давид Деймур, который той страшной осенью и спас ее из западни, постоянно навещал их с братом, но… чаще Лали на контакт не шла вовсе. Стыдно же. Просто… стыдно, что с ней подобное вообще приключилось, блять. Подающая надежды специалистка по серийным убийцам, ага… Вот только сама жертвой стала. С Серафимом они были близки всегда, даже несмотря на разницу в возрасте в четыре с половиной года. Просто вот… понимали друг друга на каком-то молекулярном уровне. И с того момента, как они стали жить в одной квартире, потеряв возлюбленных… Лали стала чувствовать себя спокойно лишь в его компании. Бывало, что даже… в одной кровати спали. Как дети совсем, грозы испугавшиеся. Прижмутся друг к другу, и… уже легче становится. Вот только они ведь давно уже не дети. Начало лета в этом году выдалось аномально прохладным — бывало, температура по ночам даже приближалась к нулю. Потому достаточно мерзлявая Лали даже сейчас носила легкий розовый полушубок. И вот, кутаясь в него и согревая дыханием озябвшие из-за врожденной анемии пальцы, она зашла в бар, где работал ее брат. На такси добралась. Дождалась, пока какая-то пара закажет свой «Делирий» — все коктейли здесь были тематическими и так или иначе названы в честь какого-то психического заболевания или феномена — и тихонько подошла к барной стойке. Заказ принялся выполнять Глеб, сменщик и близкий друг, орудуя шейкером, пока Серафим подготавливал высокие стаканы… — Хэй, Сим… — робко прошелестела Лали. — Прости, что не предупредила, что приеду, но… Он должен сразу понять, да. Ей просто… было снова так страшно одной без него. И Серафим понимает, блять. Еще как. Высокие стаканы немедленно передаются Глебу, и старший Плакса немедленно бросает: — Глебас, доработаешь? — Да без проблем, бро, — даже слишком легко соглашается Викторов, которому теперь надо будет еще и заново натереть заляпанные его же пальцами стаканы. — Йоу, Лаль. Глеб, на самом деле, был не таким уж и плохим парнем. Он просто… торчал, употребляя все, что только попадало в его руки. Пока все люди на восемьдесят процентов состояли из воды, в венах Глеба текли наркотики. Ну, и алкоголь еще. Что уж скрывать, что периодически на работе он и прибухивал, блять? Но, на самом деле, он все равно был хорошим. Просто… несчастным. Начальство все не понимало, на почве чего Серафим первый сработался с Глебом, но ответ был очевиден. Несчастные люди просто понимают друг друга лучше всего. А теперь Серафим мгновенно выходит из-за стойки, чтобы взять Лали за руку и повести ее за собой в подсобку. Переодеться бы надо. На ходу он просто не может не заворчать: — Предупреждай лучше всегда. Пожалуйста. Я просто переживаю, епт. Сук, я скоро опять… Лан. Извини, пожалуйста. Типа… он вслух никогда не говорил, но он боялся элементарно отпускать Лали в такси с незнакомыми мужиками. Он не мог отпустить ее одну в магазин, тревожился даже тогда, когда она была на сессиях с ебанным евреем. Было дело, что даже маячок цеплял, заставляя таскать постоянно. Потом сам же и смутился страшно, отказываясь от этой идеи, но… Страшно, блять. Страшно, что все… может повториться. — Мы еще успеем, кстати, к Роз роллов заказать или че-нить? — на ходу предполагает Серафим, пытаясь… отвлечь, да. Заземлить. — Или чего хочешь? Просто вот… безумная иллюзия того, что они все еще живут нормальной жизнью. И страхи старшего брата были более, чем понятны и обоснованы. Ведь Лали… профессионально находила самые мрачные приключения на собственный зад с самой школы. Чего только стоило то, что… в девятом классе она встречалась с одноклассником, который позже стал известен как… Выксовский стрелок?.. Максимальное количество жертв среди учеников и учителей среди подражателей гребанного Колумбайна. А потом? Чуть с ума не сошла, когда шок стриггерил семейный дар, и… когда в их родном городке появился маньяк, уже десятиклассница Лали принялась расследовать в одиночку его преступления, ведь, благодаря духам убитых девушек, знала, что полиция идет по ложному следу… и тогда сама чуть не попала в капкан. Временем относительного затишья стал переезд в Москву. Здесь Серафим встретил Дору, а Лали сошлась с Ваней. Теперь в живых не было ни Доры, ни Вани. И самым страшным было то, что… сама Лали тоже чуть не умерла. Она не должна была лезть, блять, в эту историю, но… увы. Когда она уже закончила университет и с помощью профессора Штерна устроилась профайлером в СК, вернулся он. Его прозвали Русским Ночным Сталкером, и Плакса сразу узнала в его почерке… того же убийцу, что орудовал в ее школьные годы в Выксе. Дело громкое, ведь теперь его целью стала столица, а не небольшой городок, о существовании которого все и узнали-то только из-за скулшутинга… А он ведь еще школьницу Лалечку запомнил. Запомнил настолько хорошо, что явился на ее свадьбу с Ваней, и… Кровь. Лали просто помнила очень много крови. Хлопки выстрелов, чей-то душераздирающий вопль. Кажется… ее собственный?.. А дальше… все как в тумане. Похищение. Темный и сырой подвал. Боль в легких, сильный жар, лихорадка… и регулярные изнасилования в течение целой недели. В то же время погибла Дора. Вот пока Лали искали… Плакса искренне винила в ее смерти, как и в смерти Вани, себя. Дора была очень прыткой маленькой журналисткой и… пыталась найти сестру своего возлюбленного Серафима по своим каналам, когда и пропала. И потом… ее тело ведь он и нашел. Голое и наколотое на оленьи рога посреди поля. У нее отсутствовали легкие. Скажешь кому — ни за что не поверят. Лали понимала переживания Серафима. Еще как, блять. Но ее сжирало изнутри, буквально выедая словно каким-то щелоком, чувство… вины. Не только за сам факт смерти Доры, но и… за то, что… В какой-то момент ей стало неадекватно важно, чтобы Серафим боялся лично за нее, просто за саму Лали, а не только потому, что полтора года назад потерял свою девушку и теперь боялся лишиться ещё и сестры. Эгоистично. Глупо. И… странно. Но Серафим, которого Лали и раньше считала своим самым любимым и важным человеком, превознося в свое время его даже над ещё живым Ваней, сейчас окончательно стал для нее… всем миром. Лали зависела от него. И совсем не только в финансах, пока он единственный из них работал. Нет. Просто… только с ним она была собой. Только с ним она снова была живой. Только с ним она хотя бы ненадолго забывала все кошмары. Только он мог ее успокоить, заземлить и даже рассмешить. Лали пряталась от всех и вся, даже от Давида бегала, а за Серафима… цеплялась как за единственный возможный смысл существования как таковой. — Давай закажем роллов, — мягко улыбается она ему самыми уголками губ. — Я хочу запеченных. Может, и от пиццы бы не отказалась. И… И осекается. Рука все ещё приятно горела в том месте, где ее погладил брат, и без него ей сразу стало холодно… но да — Серафиму надо было переодеться. А Лали… Господи, она с детства сотни раз видела его без футболки. Но сейчас, пока он менял форменную рубашку на свою любимую майку, она… да, аж забыла, что хотела сказать. Аж щеки запылали. — Прости ещё раз, что не сказала, что приеду, — совсем шепчет Лали. — В следующий раз буду… предупреждать. Я просто… очень к тебе хотела… — Ты не представляешь, какой героический подвиг я сегодня совершил, когда встал от тебя на работу, — смеется Серафим. — Сук, я те клянусь, мне надо было памятник поставить. Они ведь сегодня тоже… вместе спали. Сначала долго смотрели подборку фильмов про животных, которую нарыл Серафим, потому что это — единственное, что они оба могли смотреть спокойно, потом, под какую-то драматичную историю из мира птиц, где какая-то мелкая птичка не могла прокормить своего птенца, потому что это был сраный кукушонок, и вырубились оба. Когда Серафим проснулся, они были таким вот сплетенным клубком тел, и… сука, одному Богу известно, насколько он не хотел высвобождаться из ее рук. Он никогда не уходил, не разбудив Лали перед этим. Даже если поссать ночью ходил или покурить, всегда предупреждал. Дома по всем комнатам горели теплые ночники и были развешаны фигурки неоновые. На ебучей Алисе на кухне всегда тихо играла музыка. Тишина была под запретом. Тьма — тоже. У Серафима иногда накатывало так, что он просил Лали делать фотки, записывать голосовые или кружки, даже когда знал, что она абсолютно точно одна дома. Ему просто нужно было знать, блять, что ему пишет именно она, что это не наебка какая-то. Маячки вот были, да. А потом… когда сообразил, жить стало гораздо удобнее. На окне их квартиры всегда сидел ворон и внимательно наблюдал за Лали. — Ты просто это, — продолжает Серафим, на ходу почти заталкивая ноги в кроссовки и снова беря ее за руку, — короче… Бля, в пизду. Мы сейчас закажем роллы и будем охуенно чиллить, но ты мне будешь писать хоть, если едешь. А то таксисты сосать, блять. Он мог бы сказать что-то типа «Ну, лучше напрягай Давида», но… В тот день, когда ее забрали, Давид, по сути, был единственным, кто мог оказать реально пиздатый отпор похитителю. Серафим вот рвался в бой. Он знал, блять, что с голыми руками против пистолета не выстоит и тупо сложит голову, но… Он не мог не попытаться!.. А Давид не дал. Он держал вырывающегося и нещадно пиздящего его Серафима, давая увести Лали, а у самого, блять, даже пушки с собой не было. Сука, всегда параноил про всякую хуйню, а тут не додумался! Серафим так и не смог простить. Он знал, что не может доверить Лали никому… Кроме себя. — Глебас, кстати, напрашивается в гости, — фыркает Серафим, когда они уже выходят на улицу и идут к его красотке-бэхе. — А я очкую, блять. Конечно, нарик — это самое безобидное, что может случиться с нашей семьей, но блять, я ж жопой чую, что Роз его только покажи… Он открывает перед ней дверь, как и всегда. А когда садятся, то… Вести вполне можно было и одной рукой. Обычно ее Серафим использовал, когда ехал домой и записывал Лали кружочки, блять, но сейчас он этим пользуется, чтобы снова ее за руку взять и пальцы переплести. А так как в воздухе держать ее было неудобно, то… На коленку ей и положил. И от этого ей вмиг становится гораздо спокойнее. Она должна бы избегать любых физических контактов с мужчинами после того, как на протяжении недели ее, быстро подхватившую воспаление легких в очень холодном помещении, где у нее был только тонкий и сырой ватный матрас, просто… насиловали. Это повторялось настолько регулярно, что Лали не могла даже сказать, сколько точно раз это произошло. Просто знала… что много. После этого она действительно не любила, когда ее касались. Постоянно шугалась, вздрагивала, из рук аккуратно уворачивалась… даже когда ее нашел Давид вместе с вооруженным нарядом, который чудом похитителя не убил на месте, потому что первостепенно хотел найти именно Лали… она аж в угол этого маленького погреба от него забилась, когда он просто хотел накинуть на ее голое, испачканное в засохшей сперме тело свою форменную куртку сотрудника СК. Лали было стыдно за то, что с ней там происходило. Она считала себя грязной, порченной… Но только брату и доверяла. Он был первым, кого Лали к себе подпустила, когда ее перевезли в больницу. Она, нарушая любые протоколы, отказывалась давать показания без присутствия Серафима. И даже в те недели, что ее продержали в одиночной палате из-за подхваченной пневмонии, он был рядом. Ситуация была настолько чрезвычайной, что сотрудникам больницы пришлось пойти на нарушение правил и позвонить старшему Плаксе с сестрой ночевать. Чудо, что Лали после пережитого не пришлось ложиться в какую-то клинику уже с нервным срывом. Ей предлагали что-то вроде реабилитационного центра, куда она могла бы лечь, как жертва насилия, но… она выбрала как можно скорее уехать с Серафимом домой. Разумеется, они сняли новую квартиру. Не ту, где Лали жила с Ваней, и не ту, где Серафим жил с Дорой. Просто… новое начало. Когда мучителя Лали, Виктора Трофимова, арестовали, суды над ним шли с самой осени и до конца лета прошлого года. Лишь в последние числа августа прозвучал приговор, и маньяка отправили в колонию, известную всем как Полярная Сова. На него же, кстати, повесили и убийство Доры, но… Лали не была в этом так уверена. И оттого было страшнее. Лали пыталась связаться с призраком так жестоко погибшей девушки брата, пыталась разобраться во всем, иногда маниакально сходя с ума из-за нестыковок в деле, но… Дора на контакт не шла. Ваня, кстати, тоже своей невесте ни разу не явился. Зато ее продолжал по пятам преследовать… Никита. Никита Маяковский, тот самый… стрелок из Выксы, самый, блять, успешный Колумбайнер-подражатель. Он никак не хотел оставлять Лали в покое… даже спустя двенадцать лет. Он всегда клялся, божился, что никогда и никому не позволит причинить ей боль, но больно было. Раз за разом. А Никита только и мог, что ревновать и рыдать. Сначала к Ване, потом к Давиду, а теперь… — Тебе не кажется, что братья так себя не ведут? — раздается голос с заднего сидения. Голос, который могла слышать только Лали. И она тут же дергается, бросая взгляд через зеркало заднего вида на призрака. Он не менялся. Все тот же подросток с блондинистыми кудряшками и черными глазами. Похож на щенка золотистого ретривера, и по нему и не скажешь, что… на массовое убийство способен. — Отвали, — практически одними губами шепчет Лали, буравя его взглядом через зеркало. Серафим знал о способностях сестры. Он был первым, кому Лали об этом вообще рассказала, когда была ещё школьницей. И теперь… она не выдерживает — придвигается на своем пассажирском сидении к водительскому ближе, чтобы положить голову Серафиму на плечо. Неудобно в салоне это делать, что пиздец, но… Лали жизненно необходимо быть к нему ближе. — Давай пригласим его, — продолжает она уже для брата. — Глеба, в смысле. Он же… правда хороший. И нам будет хоть, на кого нашу маленькую бестию отвлечь… Чтобы мочь не отвлекаться друг от друга. — Чтобы она нас не тыркала? — вслух интересуется Серафим, смеясь, так… пугающе точно считав ее мысль. — Мы такие пиздатые брат и сестра, бля, класс. Это всегда было… так странно. Разумеется, отец бойкотировал свадьбу старшей дочери, запретив приезжать и матери, и, соответственно, еще несовершеннолетней Роз. Серафим тогда рукой махнул — мол, хуй с ними, я тебя сам к алтарю отведу. И в итоге… случился пиздец. Можно было сказать, что самый страх Роз пережила в самом облегченном варианте — потому что ее не было рядом. И потому с ней иногда было так… сложно. Легко ему было только с Лали, и это не от того, какой пиздец они пережили вместе. Они всегда смотрели одни и те же фильмы, слушали одинаковую музыку. Они одинаково легко обсуждали как расчлененку, так и то, какого милого котенка Серафим кинул Лали в тик-токе с подписью «это ты». Он постоянно, блять, про сраный тик-ток забывал, заходя раз в пятилетку, но они всегда растили чертов огонек. И Серафим сам в итоге, блять, его в леопардовое и обрядил — потому что Лали нравилось. Той Лали, которая не пережила мрак. И от того так приятно было, когда от таких мелочей… она снова улыбалась. Робко, слабо, словно даже стыдливо, но улыбалась. И Серафим костями ложился за то, что с каждым разом эта улыбка становилась все более широкой. Они заканчивали мысли друг друга. Они думали об одном и том же. Они бесоебили вместе, бессонничали — вместе, а потом отсыпались сутками тоже вместе. Они просто не могли существовать по раздельности, и… Ваня ревновал страшно. Дора — не меньше. Серафим… так и не смог сказать Лали, что на ее свадьбе они уже были в статусе несколько недель назад разошедшихся бывших. Потому что Дора сказала прямо — «выбирай, или я, или твоя сестра». Серафим выбрал. Просто не захотел портить Лали самый лучший день в ее жизни, рассказав о своем расставании. Не знал ведь, что в итоге он… станет самым главным кошмаром. — Скажи ему… — просит Серафим, прекрасно понимая, кому было адресовано это «отстань». — Скажи ему, что если он не отъебется от тебя, я лично, блять, приеду и нассу ему на могилу. А то и друзей позову. Кар-кар, епта. Пошли все нахуй, блять. Он никого к сестре не подпустит. Ни живых, ни мертвых. Серафим… умел быть очень преданным цепным псом, ласковым только со своим человеком. Он никогда не простит себя за то, что не спас ее тогда. — Отстегнись, — внезапно предлагает Серафим. — Тут камер нет. Можешь ножки на меня закинуть, так удобнее будет. А дома на голову залезешь. Бля, интересно, а у Роз не открылось там никаких магических способностей?.. — Я думаю, она бы уже вовсю об этом кричала, — улыбается Лали… действительно отстегивая ремень безопасности. Ведь брату… она всецело доверяла. Насколько вообще возможно доверять… и даже больше. И так ее ноги в кожаных штанах и розовых кроссовочках оказывается на его ногах. И все равно она страшно неудобно изъебывается так, чтобы снова с ним пальцы переплести. И вот так вот… бездумно начать костяшки его пальцев поглаживать. С Роз у них была большая разница в возрасте, да. Одна только Лали старше на десять лет, а Серафим — на все четырнадцать. Мелкой только в сентябре семнадцать исполнится, в выпускной класс пойдет… Лали и Серафим Роз любили всегда, разумеется, играли с ней мелкой, заботились, нянчились, но… это же нормально, что друг другу они все равно были ближе, да?.. — Надо будет ещё в аптеку заскочить, — тихонько продолжает Лали. — Мне Авраам Самуилович поменял немного схему, сегодня рецепты обновил… На постоянной основе по утрам она пила сертралин — один из самых типичных препаратов при ПТСР, снижающий тревогу, депрессию и частоту флэшбеков и панических атак. Из-за постоянных ночных кошмаров ей выписали перед сном пить празозин, а в сумочке или карманах у нее всегда с собой был блистер лоразепам… на случай, если какой-то триггер спровоцирует паническую атаку прямо здесь и сейчас. — И я тут подумала… — рассуждает Лали дальше, пока мысль хаотично перетекает одна в другую. — Помнишь, мы как-то с тобой… о собаке говорили? Чтобы дома со мной всегда была, и чтобы… не знаю, лишний повод выйти на улицу имелся. Они хотела завести глупую драматичную хаски — в тик-токе на таких насмотрелись. Даже выбрали имя максимально дурацкое — Колбаса. Почему тогда они решили именно так, ни Лали, ни Серафим сейчас уже не помнили, но осенью, когда они поднимали эту тему, им было очень смешно. То была годовщина… неудавшейся свадьбы Лали, и они не смогли удержаться от алкоголя. Лали нравилась мысль, что они с братом… буквально обустраивают собственное гнездышко?.. И собака… это словно следующий шаг?.. — Колбаса, — снова прыскает от смеха Серафим. — Бля, я уже хочу, знаешь, чтобы она куда-то понеслась, а мы такие «Колбаса, ебанный рот!..». Интересно, а у нас были корейские родственники? А нас быстро в этом заподозрят? То время, что ее не было, было… адским. Полиция оказалась чертовски медлительной. Иногда Серафиму казалось, что он один, блять, понимает, насколько страшен каждый час в заключении для Лали, а эти мрази все пиздели про бумажки и прочую ересь. Он занимался поисками и сам, но был гораздо более ограничен в возможностях. И тогда… Это был тот самый миг отчаяния, достигшего своего края. Он ходил в церковь и молился, но Бог отца ему не помог. Тогда Серафим обратился к другим богам. И даже сейчас, пока они едут, ему не нужно видеть — он чувствует, что за ними пристально наблюдают. Если прислушаться, можно уловить и хлопки мощных крыльев, и пиздец какое драматичное карканье. Морриган никогда не оставляла его без внимания. Серафим не понял так, нравится ему это или нет, но с момента, когда появилась Воронья Госпожа, с ними не произошло ничего плохого. Лали была в безопасности. Ради этого Серафим готов был и душу продать, и себя на мелкие кусочки разобрать. Серафим ездил быстро, но аккуратно — берег, блять, свое самое ценное сокровище. И когда они оказываются у дома, он тормозит, не спеша выходить, а просто… Сам Лали наконец обнимает полноценно, уткнувшись носом в волосы. Неудобно — пиздец, и рука об руль долбится, но… У них была семья. Общий быт. Они спали в одной кровати… даже слишком часто. У них была семья, но… не такая, какая должна быть у брата и сестры, блять?.. Да срать Серафим хотел. — Я тя люблю, что пиздец, Лаль, — на выдохе заверяет он чуть глухо из-за того, что сам бы… на голову залез, если бы мог. — Тебя только. И никого больше… даже не хочу любить. Лали же, услышав это и… почувствовав его родное тепло так близко… она едва ли не вздрагивает. Но впервые за последние полтора года… это не тот случай, когда она дрожала от страха или чего-то неприятного. Лали, блять, понятия не имеет, откуда это вообще берется, но ее мурашит прям… сладко, и при этом в низу живота словно… бабочки порхают?. И это точно не то, что должна чувствовать хорошая и правильная сестра. У Лали вообще вся история с чувствами — катастрофа по жизни. В пятнадцать лет вот… влюбилась, как думала, впервые. В Никиту, да. Он стал ее первым парнем о всем — первый поцелуй, первый секс… но сейчас, будучи взрослой женщиной и оглядываясь назад, она понимала, что… в подростковые годы часто путалась в своих чувствах, мыслях и эмоциях. Вот и тут… перепутала. Лали была привязана к Никите, да, но это привязанность была не настолько романтической, как ей тогда казалось. Она просто была депрессивной девочкой, которая встретила ещё более депрессивного мальчика и вступила в отношения, потому что тот ее понимал… и был сверстником. Ведь тот, кто… понимал ее лучше всех… был ее старшим братом, а так нельзя. Надо же с ровесниками, надо же… чтоб не тянуло к… родне?.. А потом оказалось, что Никита был ещё мрачнее, чем Лали думала. Может, он просто… догадывался, что его девушка не так уж его любит, как парня? Потому и сорвался, потому и не рассказал ей ничего о своем жестоком плане, который так долго вынашивал?.. Разумеется, после истории со скулшутингом начался ещё больший пиздец. Слишком многие подозревали и Плаксу, ведь она была его девушкой, она не могла не знать, что он мечтает всех убить, да-да!.. Но Лали не знала. И когда началась вся история с призраками… то была отдельная песня, блять. И в следующий раз завести отношения Лали себе позволила только во времена университета в Москве. Ваня, да. Он красиво ухаживал, он был ласковым, он старался… и Лали… опять на те же грабли, да?.. Даже Авраам Самуилович на их сессиях быстро просек, что его подопечная выбрала Янковского, потому что рядом с ним… просто ощущала себя любимой, а не потому, что любила сама. В этих отношениях было безопасно и, главное, правильно. Они были образцовой парой. На последнем курсе он сделал ей предложение. И… не могла же она отказаться, не могла… просто расстаться… А потом началась работа, и появился напарник. Специальный сотрудник СК Деймур Давид Игоревич. И это был… первый случай за жизнь Лали, когда внутри что-то екнуло… Не только к родному, сука, брату. Катастрофа? Катастрофа. И сейчас… она замолчала слишком надолго — даже сама этого не осознала сразу. Просто скривилась в объятиях Серафима, вцепившись в небо крепко-крепко. А когда поняла, то… медленно приподняла голову, чтобы в глаза ему взглянуть. И так их лица… оказались слишком близко друг к другу. Всю свою жизнь Лали провела в клубке странных чувств, в которых сама не могла разобраться. А последние полтора года… словно начали расставлять все на свои места?.. — Я тебя… я тебя сильнее люблю, — шепотом возражает младшая Плакса, даже не понимая, что… своим дыханием Серафиму губы опаляет. — И спасибо тебе… что возишься со мной, что… рядом всегда. Я… Он ведь мог… мог бы хотя бы попытаться жить дальше после Доры? Да, Лали не знала, что они расстались, но… ей казалось, что брат мог бы найти кого-то, кто залечил бы его раны, просто по щелчку пальцев. Он ведь… красивый у нее очень. И любить действительно умеет. Так, как не умеет большинство. Лали знает, какой он заботливый, какой, на самом деле, добрый и уязвимый под маской плохиша в кожанках и с татухами… Но он раз за разом выбирал остаться с ней дома в коконе одеял. Почему?.. — Да ты пиздаболка маленькая просто, — с готовностью возражает Серафим, только… голос вдруг садится до какого-то… особенного шепота. — Всем же очевидно, что я — сильнее… А потом его взгляд опускается на ее губы. Их отец, Архип Христосович, был не шибко доволен сыном. А еще он был пиздец каким религиозным, поэтому семью хотел большую. Уже через год после рождения Серафима он начал пытаться снова. Только все три беременности после этого Агафоклия Аввакумовна потеряла. А потом родилась Лали. Когда она появилась на свет, Серафиму было всего четыре. Сначала он боялся, но потом, когда смог подойти к кроватке… Он пропал, когда на него впервые взглянули тогда еще мутноватые оленьи глазки. Впервые в своей тогда еще маленькой жизни Лали улыбнулась именно ему, а потом схватила за палец так, что едва его не сломала. С того момента они не разлучались вообще. Серафим забрал ее с собой в Москву. Он всегда приезжал буквально по первому зову… а иногда еще до него, блять. Однажды, к очевидному недовольству Вани, приехал посреди дня с огромным букетом гортензий — он просто почувствовал, что Лали хочется. Он вообще дарил ей цветы раза в три чаще, чем ее несостоявшийся муж. Серафим бросал любые дела, когда речь заходила о Лали, и готов был, блять, звезду с неба для нее достать… А самая ирония заключалась в том, что даже его отношения с Дорой… начались едва ли не через неделю после того, как он узнал о Лалькином Ване. Дора была хорошей. Но она не была Лали, а Серафим просто… до усрачки боялся остаться один. И он все еще смотрел на ее губы. То, как шумно сглотнул Серафим, в этот момент было особенно слышно, и он… Он не знает, что, блять, им движет. У него нет никакого логического, блять, объяснения, но он придвигается ближе, чтобы… Просто коснуться самого уголка ее губ своими. Мимолетно, блять, как крылья бабочки, но пытаясь при этом… вложить так много, блять. Всю нежность, трепетность, восхищение, бесконечное обожание, заботу, желание защищать и… любить. Потому что Ванек не был Серафимом. Потому что Дора не была Лали. Потому что Лали заслуживала всего самого лучшего. Всего мира. И потому что… только Серафим мог его дать?.. Потому что никто во всем мире не мог любить Лали так, как ее любит Серафим, ее ебанный старший брат. — Надо… — на выдохе шепчет старший Плакса. — Подниматься. Роз скоро притащится… Их семья была такой… очевидно дисфункциональной, блять, но у Лали бы все равно… язык не повернулся винить родителей в том, что она всю жизнь цеплялась за старшего брата… буквально как за идеал мужчины. И не потому, что родители хорошие — как раз нет. А потому, что… то, что она испытывала к Серафиму, было слишком нежным, чтобы родиться из унижений от жестокого отца-священника. И сейчас… Лали промурашило, кажется, вообще всю от вот этого невинного… поцелуя?.. Она аж на мгновение зажмурилась, потому что… кто бы знал, скольких сил ей стоило просто не… впиться сейчас в губы Серафима своими. Внутри, по ощущениям, все органы просто ухнули куда-то вниз, и все равно даже освободившегося места для пиздец как гулко ухающего сердца было мало. Это же… да, ненормально. Однокурсники Лали, учившиеся на кафедре психологии девиантного поведения, были бы в восторге, блять. Да и она сама, как клинический психолог… не меньше. Но… — Может… попросить Глеба ее с автовокзала забрать?.. — вдруг предлагает Лали, разговаривая тоже… все так же по-интимному тихо. — А мы бы пока дома побыли?.. Потому что… не хотелось терять ни секунды времени наедине, блять. И по итогу сама сестра тоже тяжело выдыхает, утыкаясь носом Серафиму в скулу. Губы касаются линии челюсти, и Лали все… жмурится и жмурится, как ребенок… потому что ничего не может с собой поделать. — Но нам все равно… надо будет исполнить… свой долг старших?.. — продолжает в тон ей Серафим. — Типа… бля… разговаривать… чай вместе пить… Роз будет пиздить наши вкусняшки?.. У них была пиздец какая большая разница в возрасте, это факт, а Роз липла к ним не только как младшая сестра, но и просто… как ко взрослым. А у них свои секреты были. Свои привычки. Они херачили по половине кружки сахара в кофе и чай. Лали пила все только чуть теплое, постоянно разбавляя, и Серафим идеально знал вот ту самую черту, до которой нужно налить кипяток. Они могли не убираться месяцами, а потом рандомно впадали в золушкин припадок. Могли за день проебать всю зарплату, а потом устраивать режим выживания, стреляя деньги у всех вокруг — однако Серафим всегда находил сумму на препараты Лали и любую хотелку, которая приходила в ее голову. Они жарили шашлык. Ночью. На балконе. С мангалом, а потом Серафим срался со всеми соседями вокруг. И тут вдруг… человек. Сестра, но… чужая. Кто-то, кто ворвется в их такой… доверительный и нежный мирок. Об этом всем старался думать Серафим, чтобы отвлечься от ощущения того, как горела кожа в том месте, где ее коснулись ее губы. В мыслях — не каша, а такая вот… сахарная вата. Иногда казалось, что мир вокруг буквально умирал, когда ее не было рядом, а оживал обратно только в момент воссоединения с Лали. Ничего без нее не имело смысла. Потому что Лали… была всем этим смыслом. И сейчас он сам касается губами ее челюсти. Щеки. А потом… по-детски в нос целует, чтобы почти сразу же зубами самый кончик прихватить, смеясь: — Открывай глаза, спящая красавица. Ща организую доставку малой, мы с ней посидим минут десять, а потом упиздохаем спать. Включим этот ночник со звездочками и будем обниматься вообще безостановочно, а потом… Бля, хочешь, завтра покатаемся? Можно вообще за город упиздохать, я придумаю, куда, и… Им бы разлепиться, блять. Ведь… последние года полтора отношений он не спал с Дорой. Может, и больше. Тошнило, блять. Она пыталась и так, и этак, а он не хотел. А потом, когда все случилось с Лали, Серафим даже дрочить перестал. Боялся любой хуйней, связанной с сексом, напугать, сделать больно, смутить… И ведь адаптировался, блять. Жил спокойно. Но сейчас кожа горела в месте ее поцелуя, и Серафим буквально хрипит: — Сползай, бусинка. И никуда без меня не выходить, я тебе дверь открою!.. А глаза-то… блестят, блять. Как и у нее, когда она свои распахивает и улыбается так вот… нежно и робко, а на щеках румянец горит. Лали просто молча кивает, хотя… дышит заметно тяжелее после того, что вытворил брат с ее личиком. Очень нехотя она от него отлепляется и действительно остается в машине, пока Серафим не открывает ну дверцу сам. И вот тогда уже поднимаются в свою квартиру, которую им сдавала одна очень милая пожилая женщина. Она же разрешила и переделывать здесь все как угодно им. Светлая трехкомнатная квартира, которую они заставили всякими растениями. Стеллаж с лампой даже специальные купили, чтобы вот… Лали ещё развлекалась, пока Серафим на работе. Спойлер: она все равно обычно приезжала к нему в бар, не выдерживая долгой разлуки. И вот они наконец дома. Пока Серафим звонит Глебум прося его забрать их младшую сестренку из самой залупы на Щелковской, Лали занимается заказом еды. И роллы, и пиццу — все берет. Чтобы малая уж точно не будила их, если есть захочет, или ещё что. А потом… У нее ж дыхание до сих пор с машины не восстановилось. Лали не могла точно знать, почему Серафим… так себя с ней вел, боялась, что надумала себе все, за уши притянуло что-то то тут, то там, но… она знала точно лишь одно — ей жизненно необходимо, чтобы брат… делал так чаще. Тогда она словно пробуждалась от долгого кошмарного сна, начинала снова чувствовать себя живой и… самой собой. Не травмированной жертвой маньяка, а просто ещё достаточно молодой девушкой, которая умеет смеяться, любить и… хотеть. И, сделав заказ по-быстрому, она ещё долго глазела на Серафима, объясняющего Глебу по телефону, где надо забрать Роз, как он ее узнает и так далее. И потом… со спины к брату подошла. Сцепила руки в замок на его животе и прижалась к спине, обнимая крепко-крепко. Сердце билось, как сумасшедшее, но… оно билось!.. Это ли не… признак жизни, а? Доказательство, что Лали — не заводная игрушка, а живой человек, который… ещё может жить. У которого ещё может быть будущее. Страшно ей… до одури, да. Но Лали мужается, напоминая себе, что пережила целую неделю в погребе, блять. Все потому, что думала о том, что ещё когда-нибудь должна Серафима увидеть. И ни маньяк, ни серьезное воспаление легких не могли этому помешать. Лали… боялась даже представить, как тогда было страшно ему. — Сим… — тихонько подаёт голосок она. — А ты можешь… ещё так сделать?.. как, ну… в машине сделал?.. И чтобы он точно не понял… Лали мягко, но долго прижимается губами к его плечу. А учитывая, что Серафим был в майке… на открытом участке кожи даже ее сладенький блеск остается. С губ Серафима срывается слишком громкий вздох, граничащий чуть ли не с писком каким. Казалось бы, такой, ну, невиннейший жест. Это тебе, блять, не в письку лезть целоваться, а его мурашит так, что эти самые мурашки по телу буквально табуном бегут. Даже видно, блять. У них всегда было такое… размытое понятие тактильности. Они оба были пиздец какими до нее жадными, и люди, которым ее столько не надо было, пальцем у виска крутили. А им вот всегда надо было касаться, гладиться, волосы перебирать… кусать… целовать… Когда Лали вытащили, Серафим очень старался возвращать этот их совместный прикол плавно. От ментов к нему на беседы водили всяких мозгоправов, чтобы рассказать, как правильно вести себя с жертвой сексуального насилия, но Серафим отмахивался. Для него она была не жертвой. Для него она все еще оставалась Лали, и только тогда, в больнице, Серафим понял, насколько это было важно. Они доебывали ее вопросами, проверяли, наблюдали, обращались, как с фарфоровой, а для него она была самой любимой младшей сестрой. Его Лалечкой, которой было очень плохо. Они сводили ее к пережитому ужасу, но ведь… это была Лали!.. — Как в машине?.. — рассеянно повторяет Серафим. — Не, бля… как там не смогу… Я не умею повторяться, епт… Он начинал медленно тогда. Сначала касался самыми кончиками пальцев. Потом — смелее. Потом, когда Лали сама лезла ему на шею, как обезьянка, в поисках защиты, начал обнимать. А сейчас вот мог… Серафим разворачивается в ее руках медленно. Ему, блять, почти через два месяца тридцать два, а он трепещет, как пацан, когда ей в глаза смотрит. Вот эти вот длиннющие реснички он слишком часто видел в слезах. А Лалька не должна была плакать. — Глазки закрывай, — выдыхает Серафим. — А то я смущаюсь, емае. Брешет, как черт. Просто… в такой жар, блять, бросило. А он не хотел… так. Хотел вот… самым трепетным образом. Серафим берет ее ручку в свою, чтобы осторожно поцеловать каждый пальчик. Потом — запястье. Когда Лали вытащили из плена, его можно было обхватить большим и указательным пальцем, и еще место оставалось. А сейчас он мягко повторяет губами контур синих вен, чтобы тоже в плечо поцеловать. А с него… Дыши, Серафим. Дыши, бля. Потом он поднимается выше, оставляя легкий-легкий поцелуй над бровью. Веки целует, скулы, в щеки… Тогда они у нее впали, и Лали страшно переживала, что некрасивая. А Серафим зеркало разбил. Прям кулаком. А потом долго-долго, безостановочно повторял, что она всегда самая красивая была и будет. Потом снова, поочередно, касается обоих уголков губ. И останавливается только тогда, когда… шейку целует. Под губами сумасшедше долбит пульс, и кажется, что в этот момент он у них объединенный, потому что стучит в такт. Прям… как два совершенно ебанувшихся сердца, да? И при этом сестра, казалось, вовсе не дышит. Лали слишком боялась, что… если позволит себе вдохнуть, то выдохнет… уже со стоном, блять. Так и стояла с закрытыми глазами, как Серафим и попросил, и просто… собственные пухлые губы не просто кусала, а жевала буквально, чтобы хоть подобие самоконтроля сохранить. Какое-то время она была уверена, что ее тело теперь… дефективное какое-то. Оно ведь… предало ее. Лали совершенно отчетливо помнила даже сквозь смазанные лихорадкой воспоминания о подвале, что… Ночной Сталкер этот всегда старался сделать так, чтобы она тоже что-то чувствовала. Ну, пока… он ее насиловал. Он буквально добивался этого, вынуждал, и… кажется, несколько раз у него это получалось. Обессиленная Лали плакала от стыда и унижения сильнее, чем от боли. Она была уверена, что больше никогда не сможет… испытывать возбуждение. Что от самой себя навеки мерзко будет. И… в какой-то степени это было так — Лали не могла, к примеру, себя касаться сама. Вообще никак. Сразу становилось противно так, если даже мимолетная мысль голову посещала… Но Серафим продолжал ей говорить, какая она красивая и прекрасная. Серафим продолжал ее обнимать, на ручках таскать и даже спать с ней в одной постели, позволяя и ножку на себя закинуть, и носиком в шею уткнуться. И так… трепетно по спине гладил. А то, что он делал сейчас… это просто ебанная вышка. Казалось, по телу Лали расходились электрические импульсы от каждого места на коже, которого касались губы брата. На ней была надета коротенькая обтягивающая футболочка, кроп-топ совсем, и оттого Серафим тоже… не мог не видеть эти волны мурашек. И в моменте… когда его губы коснулись ее шеи уже с другой стороны, младшая Плакса уже… не смогла сдержаться. Голова кружилась от недостатка кислорода и очевидного волнения. Лали совсем прерывисто втянула воздух через приоткрытые губы, а когда выдохнула… то жалобно-жалобно заскулила. Она словно… заново жить училась, да. Заново изучала себя и собственную чувственность. Тактильность, да. И сейчас… спустя полтора года без подобных ощущений, Лали чувствовала себя какой-то малолетней девственницей, млеющей даже от самых невинных взаимодействий. И вот это… ощущение щекотливого жара, словно язычки пламени облизывают изнутри, в самом низу живота, уходящее между ног… тоже казалось особенно ярким, потому что до этого было… забыто. Лали медленно размыкает веки, глядя на Серафима из-под полуопущенных ресниц. И… ее вспотевшие ладошки плавно скользят от его предплечий вверх по голой коже к плечам. От плеч — к шее. От шеи — к лицу, и теперь она гладит большими пальцами его скулы, держа лицо в своих руках. Она же… правильно все поняла, да?.. Он не оттолкнет, если она… На носочки она встает, блять. Разница в росте у них с братом не была большой, но без обуви Лали все равно была ниже. И тянется к его лицу она тоже медленно-медленно, пока… пока не прижимается к его губам своими уже полноценно. И даже позволяет себе… языком толкнуться дальше, углубляя поцелуй… И сама же не понимает, что… снова сквозь него сладко поскуливать начинает, как только язык касается языка… Иногда, бывало, Серафим представлял себе… всякое. И сны тоже снились, даже чисто невольно, блять. Однажды его за этим поймала Дора — он повторял имя Лали с вот такими же вот семейными блядскими скулящими звуками, и Дора была бы дурой, если бы не догадалась, что именно ему снилось. А сам Серафим никогда конкретно вспомнить и не мог. Там просто была Лали. С Лали было хорошо. Но реальность превзошла абсолютно все, даже самые блядские сны. Он и не осознает, блять, как в итоге сам жадно, по-дурному сплетается с ней языками, выдавая себя с головой. Руки сжимают талию — крепко, но так, чтобы это ни в коем случае не причинило боли. Со стороны казалось, словно сейчас в его действиях не было ни намека на ту трепетность, которая была буквально несколько минут ранее, но… Он любил Лали нежно и трепетно. Он любил Лали и вот так — когда дуреешь от поцелуев даже, когда буквально дышишь ей. Он мог таскать ее на ручках, закутывая в розовый пушистый плед, поить какао с клубничным молоком и строго зефирками-сердечками, и целовать вот так, что в моменте глупо стукнулись зубами от эмоций, и все равно даже не подумали о том, чтобы расцепиться. Потому что Серафим Лали любил. И любовь его была вот такой… всеобъемлющей. Абсолютной. Разной, но бесконечно, блять, искренней. А еще он ни в коем случае не отталкивал. Сознание ехидно вопит о том, что будь тут какой-нибудь Давид, он бы обязательно сказал, что это неправильно, что после всего пережитого… Да срать Серафим хотел на это «неправильно». Лали пережила ебанный беспросветный пиздец, но это не значило, что она должна убить сама себя из-за ебанного Трофимова. Если она хочет, она получит. Потому что Серафим тоже хочет. Потому что любит. Потому что… Сука, да потому что его душа и сердце всецело принадлежали ей еще с того момента, когда она, мелкая, ломала ему палец. В какой-то момент они все-таки отклеиваются друг от друга. У Лали даже зрачки расширились, и щечки очаровательнейше покраснели, и… У нее припухли губы, а у Серафима чуть саднило кончик языка. Прикусила, а он даже не заметил, потому что если бы захотела, он бы и откусить дал. — Ебать ты… пищишь… сладенько… — со слишком очевидно сбившимся дыханием шепчет старший Плакса. А потом, так глупенько передразнивая, продолжает: — А ты можешь… еще так сделать?.. И сам же совершенно зачарованно смеется, когда снова прижимается к ее губам. И… а ему ведь, блять, достаточно было даже звуков ее сладкого голоса, чтобы… В момент, когда он снова прилип к Лали, в нее уперся ебанный, блять, блядский стояк. И ее, как пережившую сексуальное насилие, должно бы происходящее триггерить как-то, наверное?.. Но нет. Нет, блять. Этого не было. Воспоминания невольно всплывали, конечно, совсем избавиться от прошлого Лали не могла, но… это работало совершенно иначе в эту секунду. Потому что то, как хрипло шептал Серафим, как жадно ее целовал, как трепетно на нее реагировал… не имело ничего общего с тем, как вел себя Трофимов. Ее собственный брат, блять, с которым они всегда были неадекватно близки, сейчас напоминал ей, что… она может быть желанна потому, что любима. Это не грязная похоть, заключающаяся в желании обладать, что-то… доказать. Нет. Это… вполне естественная тяга к человеку, который… является для тебя целым гребанным миром. Потому что Лали бы спиздела безбожно, если бы притворилась, что… сама не потекла. Впервые, блять, да полтора года. Просто от поцелуев этих, просто от того, что ей только что сказал брат, просто потому, что… это Серафим, блять. И ей бы… действительно хотелось даже, чтобы… он своей любовью, своими прикосновениями… смыл с нее прежнюю грязь, наверное?.. Просто перекрыл бы… всю прежнюю боль чем-то ярким, новым, что… вытеснило бы прежние воспоминания, заставило бы ее вновь жить, вновь… быть собой. Ведь Лали в постели той ещё шлюшкой была раньше. Но забавно, что… настоящей ее все равно знал только брат, и если бы они оказались в одной кровати… не просто для сна… это совершенно точно был бы самый чувственный опыт в ее жизни. Потому что с любимым, блять. — Я просто… я… — постанывает Лали между влажными поцелуями. — Я так давно… хотела… тебя… Настолько, что вот это напряжение, в котором она провела всю жизнь с самого начала пубертата, пока пыталась себя убедить, что нормальная и не хочет собственного брата… сейчас, когда она до него дорвалась, перекрыло даже многократные, сука, изнасилования. Интересно, Авраам Самуилович, как ее психотерапевт, был бы доволен, что она справляется с травмой, или осудил бы весьма… неординарный способ победы над собственными страхами и болью, а?.. Потому что сейчас Лали… Боже, ее от одной мысли, что она может это сделать, мурашит, а когда она прям делает… когда она опускает одну руку вниз, чтобы положить ее на пах родного брата… и чуть помассировать такую очевидную выпуклость в его спортивных штанах… Она снова стонет ему в губы. Просто от понимания, что… он ее хочет. Что это ее любимый брат, что у него член прямо сейчас реально стоит на нее, как каменный, и… У самой между ног аж все сладко сжимается, впервые, блять, за вечность подавая признаки жизни. И вот тогда этот совершенно блядский скулеж вырывается у Серафима. У них ведь семейная хуйня эта… голосочки ангельские. Он сам по молодости вообще ебанным комариком был — пищал на ультразвуке. Потом уже «Винстоном» прокурился и охрип, а так даже этот период ломания голоса не то что бы спас. А сейчас вот… скулит, как блядь последняя, не осознавая даже полноценно, что в этот момент толкается навстречу ей руке. И ведь жил до этого без секса спокойно. Ну, сначала бывали еще всякие мысли, а потом отпустило, и жил себе. А сейчас… Все. Лали рядом. Режим фонтана активирован. И сам вот не может… Губами ее шеи снова касается, оставляя мелкие, точечные поцелуи, повторяющие контур сонной артерии. За ушком целует, разошедшись аж до того, чтобы мочку зубами прихватить, по спине гладит, но… Ниже не идет. Потому что Серафим не долбоеб, блять, чтобы с порога ей в трусы залезть. А себя облапать дает охотно не из-за эгоизма какого, а типа… Пытался как бы передать мысль, что все нормально, все хорошо, ничего страшного не происходит. Что он… блять, да он каждый шрамик зацелует, и ментальный, и физический, потому что Серафим знает, что… любовь их все-таки лечит. — Я тебя люблю, — повторяет он отрывисто, но сейчас… очевидно, уже более открыто вкладывая в это… другой смысл. У него ведь у самого руки почти до локтей изрезанные. Сколько бы татуировок не набил, но белые выпуклые шрамы все равно видно. Это были последствия не только юношеского ошизения. Но его как отрезало, блять, когда Лали сказала, что боится, что его потеряет. Кровавые порезы заросли, превращаясь в белые шрамы. Боль никуда не исчезла. Он все равно помнил каждый эпизод, но… Любовь же, блять, лечит. И сейчас, подхватывая Лали на руки, Серафим был пиздец как настроен это доказать. И стоит ему оторвать ее от пола, как она оплетает его бёдра своими ногами. Сама даже оттолкнулась, чтобы… вот именно вот так на нем повиснуть. Сердце то замирает, пока тело мурашит, и кажется, что в том числе и изнутри, то начинает биться с запредельной скоростью. Она ведь… У нее коленочки задрожали сразу, как она стон брата услышала. Стон, который стал ответом на то, как она чуть сжала его член, черт возьми. Батюшка Архип был бы в восторге, да? А когда Серафим ещё и про… любовь сказал… — Нет, это я тебя люблю, — глупенько возражает Лали, зацеловывая точечно и очень мокро все лицо брата. — Всегда любила… Должно быть, ему сейчас… не очень удобно идти физически?.. Лали чувствует, как ей между ног по-прежнему упирается его стояк, пока сам Серафим упрямо несет ее в собственную спальню. В каком-то смысле… давно уже в их спальню, блять. Ночи, когда Лали спала отдельно, были… слишком редки. А теперь, надеется она, их… не будет вовсе. И когда брат плавно опускает ее на постель… она ноги не размыкает — продолжает жаться к его паху, скрестив их в лодыжках за его поясницей. Ерзает слегка, и… даже через ткань кожаных штанов и белье, что уже намокло, вот это… трение ощущать так, блять, приятно… — Как ты думаешь… — жарко шепчет Лали, когда уже сама принимается зацеловывать шею Серафима. Просто беспорядочно водит по коже губами, оставляя мокрые разводы, и в моменте… позволяет себе кончиком языка обвести кадык, а потом слегка прихватить кожу зубками с другой стороны от татуировки. — Роз на нас… сильно обидится, если… услышит что-то, что… не должна слышать сестра?.. И даже… хихикает, блять. Не как жертва. Не как почти вдова. Не как… ходячее клеймо пережитой травмы. А как… до смерти любящая женщина, которая чувствует себя любимой и желанной. Все страхи отходят на задний план. Лали чувствует, как под этой тесной коротенькой футболочкой и лифчиком топорщатся соски, чувствует, как между ног обильно, сука, течет — в положении лежа на спине, блять, так вообще до самой задницы стекает, ага… И Лали не выдерживает. — Потрогай меня, — скуляще просит она. — Где… где захочешь. Тебе все… можно. Я… очень хочу… Суммарно на всю дорогу до автовокзала и обратно Глеб должен был потратить примерно час пятнадцать. Плюс немного времени на поиски, плюс еще время на то, чтобы Роз начала ругаться, почему старшие брат и сестра забили на нее хуй и встречать ее отправили какого-то незнакомца. Итого часа полтора. Какую-то часть времени они потратили на нежности, но… Сука, да кто такая Розалия, блять? То, как они все это будут объяснять, будет проблемой будущих их. Но, на самом деле, и не будут. Хуй забьют. Потому что это Серафим и Лали, блять. Потому что для них всегда… никого важнее, чем они сами друг для друга, и не было. — Я везде-е-е хочу, — хрипло смеется Серафим, чуть прикусывая так дразняще выглядывающую из-за выреза футболки ключицу. — Везде… От того, как она ему шею облобызала, по коже еще более сильные мурашки бегут, а еще у него руки трясутся, когда он тянет вверх эту ее ебучую футболочку. Под ней — розовый лифчик с бантиком, и… Серафим до сих пор помнил, как это было тогда. Прошло, наверное, с полгода после Трофимова, может, чуть больше, и он… просто сгреб Лальку в охапку и повез в ТЦ. Красоту наводить. Они купили какое-то глупенькое платьюшко, розовенькие носочки с кружевом, какие-то побрякушки… И в отдел с нижним бельем он ее тоже отправил. Потому что хотел напомнить, что она — все еще Лали. Его Лали, самая прекрасная принцесса во всем мире. Напомнить, что она… живая, блять. А он никому во всем мире ее не отдаст. А сейчас вот… губами от шеи ниже опускается, обводя ключицы. Серафим не спешил лифчик снимать — сначала просто… открытую часть груди зацеловывает, под ней. Материал тонкий достаточно, так что он мягко обводит вставшие соски большими пальцами, выбивая из сестры шумный вздох, но все равно… не торопится, блять. Хотел ведь… идеально… — Какая же ты у меня все-таки, блять, красивая, — аж задыхается Серафим. — Просто… ты не представляешь, блять, насколько ты идеальная, ты… Ты невероятная, знаешь?.. Когда лежишь такая вся… умоляешь… Или когда в коконе из одеяла, что одна башка торчит… И когда смеешься… и когда переживаешь… И когда сопливая, блять, тогда лежала… Сука, Лаль, да ты… ты — сама красота, понимаешь?.. Пальцы пробираются по ее спине, самыми кончиками обводя позвонки, чтобы в итоге щелкнуть крючками лифчика. Его Серафим снимает медленно, продолжая… любые реакции слишком внимательно считывать. Не видя страха, он… сука, да у самого сейчас сердце из груди выпрыгнет, когда он губами один сосок обхватывает, пока второй между пальцев перекатывает, дразня… И у него получается этими мягкими ласками… заставить ее аж почти вскрикнуть и выгнуться. Они ж действительно… оба всегда были чувствительными, что пиздец. Сам Серафим даже щекотки боялся, например, до ужаса, чем Лали зачастую внаглую пользовалась. А вот она… надо было так мало, чтобы она водопад целый устроила, блять. Но… так хорошо, как сейчас с Серафимом, ей ещё никогда и не было. И дело не только в полутора годах воздержания. Дело не только в том, что Лали сейчас чувствует себя волнительнее, чем в момент лишения девственности в пятнадцать. А просто вот… да, в том, что с ней сейчас ее брат. Ее самый близкий человек просто по жизни, которого даже жених вытеснить в свое время не смог. Лали провела с Ваней далеко не один год, они провстречались все время учебы в университете, а это, сука, аж шесть лет… но Серафим всегда был первостепеннее. Всегда. Делает ли ее это сволочью?.. Может быть. Но пока Серафим говорит, какая она красивая… внутри, снаружи… она будет верить каждому его слову, превознося их даже над собственным мнением. И ведь прямо сейчас… он реально ласкает ее грудь. Играется с настолько сильно затвердевшими сосками, что те аж ныли, и от его губ и пальцев по коже проходили жаркие импульсы… прямо в самый низ живота. Лали не выдерживала. На самом деле… ей уже казалось, что она сейчас кончит просто вот… так, блять. От одних только взаимодействий с ее грудью. Трофимов тогда… тоже к груди лез. Но все, что он делал, было грубо. Он показывал свою власть. Соски то зубами оттягивал, то пальцами перекручивал. Жестко долбясь в нее, клитор тот же не ласкал и нежил, а буквально тер. Укусов на ее теле наоставлял. К счастью, все потом прошли, хоть и были буквально черными, не оставив шрамов. Лали бы не выдержала видеть на себе его следы. Тем более, что… сама оставляла себе другие. Когда Серафим в юности резался, Лали себя прижигала сигаретами, блять. Действительно — два сапога пара. У нее до сих пор остались мелкие совсем кругляшки ожогов у самых бедренных косточек. Об этой ее привычке не знал никто, кроме… Ну, да. Снова Серафима. Когда-то давно, ещё до Вани, Лали брату об этом рассказала и… даже показала. Он тогда ещё утешал ее, что шрамы не делают ее некрасивой. Что они… на созвездия похожи. У нее были мысли снова начать делать себе больно… после похищения. Но, когда ее организм оправился от пневмонии, и ее выписали из больницы, они с Серафимом мгновенно съехались. Лали могла бы… и скрывать от него свежие ожоги, но… нет. Она знала, как сильно он переживает, как корит себя, что не спас, и… Лали держалась ради него. Вообще все в этом мире было… ради него. И теперь она тянет вверх майку самого Серафима, чтобы… иметь возможность прижаться прям кожей к коже. У него красивое тело. Очень. Лали давно… заглядывалась. У них же ещё была семейная черта — тонюсенькие, блять, изящные талии. И теперь, когда ее соски трутся о его грудь… она просто снова стонет. Это ощущалось в миллион раз интимнее, чем любая самая пошляцкая долбежка. Просто млеть от того, что можете… кожа к коже друг друга касаться. Серафим ловит ее руку, чтобы переплести пальцы, ровно в ту же самую секунду, как выпускает изо рта ее сосок. И ведь знает, блять, разумеется, о том, что будет, но… Все равно дует на мокрый от слюны сосок, чтобы Лали аж выгнуло дугой ему навстречу. Он вообще-то, блять, любил обычно… и прикусить. И засосы оставить. И облобызать так, чтобы живого места не было. Но это все будет потом. Сейчас только… поцелуи, прикосновения… облизывания, блять, потому что вот сейчас он всю ареолу языком и обвел, чуть надавливая, чтобы в итоге остановиться на самой бусине соска… Ничего, что могло причинить бы хотя бы малейшую боль, хотя он бы скорее умер, если бы больно ей сделал. Потом будет по-всякому. А сейчас, блять, было так важно ей напомнить, насколько она красивая, желанная, значимая… и бесценная. Все деньги мира предложи — все равно даже волоска Лалькиного стоить не будут. А с груди Серафим ниже опускается. Ни на секунду от ее живота губами не отрывается, в итоге останавливаясь только над краем ее ебучих кожаных штанов. И матерится, блять, пока вязки развязывает, но… прямо стягивать не спешит. Стоит, блять, уже на коленях перед собственной младшей сестрой, сам без майки, она — с голой грудью. Стоит между ее ног, и все равно даже сейчас не может не сказать: — Ты — это смысл, поняла? Типа, блять, смысл… всего. В школе ему постоянно вставили в пример очень красноречивую младшую сестру, которая чуть ли не с первого класса шокировала всех своим обширным словарным запасом и мудреными оборотами, пока у него через слово было «бля хуй». Но сейчас, блять, Серафим с этими своими матами через слово, вместо запятых, звучал так… щемяще-искренне. Он медленно-медленно тянет ее штаны вниз, а в итоге у самого дыхание перехватывает, когда видит самый край ее розовых трусиков. И тогда Серафим все-таки сдается, признаваясь: — Сук, если я… если я ща обосрусь… отпиздишь меня, лады? А че, бля? Не лизал-то он уже лет сто. — Си-и-им!.. — аж пищит Лали, буквально… задыхаясь. Ее сердце выдает настоящую пулеметную очередь, перевозбужденный мозг вообще все еще пытается осознать, что с ней собирается делать ее старший брат… а между ног, тем временем, аж хлюпает от обилия смазки при любом, даже самом мимолетном движении. И даже когда Серафим наконец стягивает с нее белье… от ее киски к насквозь мокрым трусикам аж тянется длинная прозрачная ниточка густой смазки. И тогда… Лали раздвигает ноги сама широко-широко в стороны. Лежит, блять, перед своим любимым братиком полностью открытая. Точно книжка распахнулась, ага. И так он может видеть действительно ее всю — от возбуждения половые губы аж припухли, клитор заметно порозовел и тоже набух, слегка пульсируя, и даже вход, сочащийся соками, то и дело сжимался от того, как Лали нетерпеливо ерзала на покрывале… которое тоже точно не останется сухим, блять. И сейчас Лали даже и не думает о том, что… последним человеком, видевшим ее голой, не считая врачей и нашедшего ее в темном сыром погребе Давида, был тот ублюдок. Тогда собственная нагота вызывала чувство омерзения и бесконечного стыда, а сейчас… когда она видела, как восхищенно на нее смотрит Серафим, взглядо буквально впитывая каждый сантиметр вида ее тела… да, Лали чувствовала себя и любимой, и значимой, и желанной, и именно… бесценной. — Я же тебе потом… отомщу… — тяжело выдыхает Лали, имея в виду… Да, разумеется, минет. Чтобы кое-кто понял, насколько это крышесносное чувство, когда… твоих самых интимных мест касается языком и губами человек, которого ты вожделел, сука, всю свою сознательную жизнь. — Мсти-мсти, — любезно разрешает Серафим, когда целует ее внутреннюю сторону бедра. Но смотрит-то, блять, при этом прямо в глаза. Ну, насколько пышная грудь вообще обзор не закрывала. — Бля, буду… о пощаде просить. Сказал бы, что на колени встану, так, епт, уже стою… А хочется, сука, при этом… уже и себя коснуться. Удовольствие было настолько ярким, что буквально требовало разрядки, блять, но… Серафим намеренно не лезет себе в штаны, вместо того укладывая руки на бедра сестры. Ну нет, блять. Что он, своей ненаглядной обломает ее месть коварную? Да на кого он тогда будет похож? И тогда… Вспомнилось, как они как-то раз выяснили, что сперма отдает на вкус тем, что мужик ел. Ну, вся эта хуйня про ананасы и так далее. Обсуждали они это в квартире, где Лали жила с Ваней, и страшно уссывались при нем же, что привело его в ужас. А они что? Им нормально было. Уже тогда разговоры, блять, давно вышли за уровень обычных брато-сестринских, и… Это все к чему. Лали на вкус была, как ссаные карамельки. Серафим даже знал, блять, какие — вот эти типа молочно-клубничные, в полосочку. Вот один в один. Это было первой ассоциацией, когда он коснулся ее клитора языком. Лали явно инстинктивно дернулась, пытаясь отшатнуться от яркости ощущений, но Серафим не дал. Он только покрепче ее за бедра перехватил, притягивая ближе к своему лицу, тупо, блять, клитором в рот вжимая, и… Присосался хлеще любого сатисфайера. И губами, блять, и языком. Пальцами пока не лез — хотелось… вот так. А самым ироничным было то, что вот так вот, чисто интуитивно, Серафим языком чуть влево двинулся, явно… находя самую чувствительную точку. Особенно громкий стон был очень ярким тому, блять, подтверждением. И надо ли было говорить, что… игнорировать ее старший Плакса никак не собирался?.. Лали казалось… нет, блять, она была уверена, что ничего ярче и приятнее в своей жизни не испытывала. У нее так-то до этого момента… не считая случившегося в подвале, было лишь два половых партнера. Первым был Никита ещё в школе, и как бы… двум девятиклассникам, понятное дело, было не до таких вот развратов. Потом появился Ваня — он для Лали старался, да, но… может, все дело было в том, что с ним она жила в спокойствии, без явной страсти, но все же… Определенно — Серафим только что выиграл в ее удовольствии у всех, блять. Ее собственный, сука, брат. Если бы она рассказала об этом на психотерапевтических сессиях, то… профессор Штерн, вероятно, предположил бы, что все дело в их воспитании в дисфункциональной семье, где дети не могли спокойно расти как почти сверстники, где старшему брату приходилось играть роль мужчины-защитника для младшей сестры от отца-агрессора, а она, в свою очередь, дарила ему ласку, на которую не хватало сил у вечно измученной и забитой матери-жертвы. Роли в их семье совсем не были распределены нормально, и… вот, к чему это привело. Но ведь, помимо пережитого внутри семьи, были еще и внешние обстоятельства. Раньше Лали удавалось… прятать свое желание, но теперь, когда они с Серафимом действительно остались один на один… Раньше Лали реально мечтала о чем-то таком… нормальном. Даже… нормисном?.. Выйти замуж, родить ребенка… строить свою новую семью, не нося эту странную фамилию — Плакса. Но сейчас… На сессии Авраам Самуилович как-то задал ей прямой вопрос — какой она видит себя через пять лет? Лали не могла на него ответить. Она… вообще перестала смотреть прям… в будущее, потому что жизнь с лихвой научила ее знанию… насколько непредсказуема может быть. И Лали выбрала настоящее. Чудесное, безопасное настоящее, в котором… Они с братом смотрели фильмы и мультики, объедаясь вредной едой. В котором Лали, показывая ему мультики про принцесс Барби, даже заставляла его с ней танцевать, когда сама вспоминала, как крутить эти чертовы балетные пируэты. В котором максимум планов — это то, что они хотят завести очень дурацкую собаку. В котором не существовало ни страшного будущего, ни прошлого, а был только… Серафим. СерафимСерафимСерафим… И сейчас Лали практически скрывает свой высокий голосок от того, насколько ей с ним хорошо. Тело ощущается… да как во всех этих мемах, где светящаяся фигура человека возносится куда-то в небо. Лали не просто не испытывала физического удовольствия полтора года — она вообще никогда до этого момента не знала, что от одного посасывания клитора с первых секунд может уже болтаться на грани мощнейшего оргазма. Она и не заметила, как начала невольно двигать бедрами навстречу брату. Звуки вот этого… чавканья, блять, вообще с ума сводили. Лали все стонала его имя, выгибалась вся, пальцы в его кудри запускала, перебирая их и чуть оттягивая у корней, потому что… блять, это наслаждение было просто невыносимым… И ведь… оно только нарастало и нарастало… грозясь вылиться во что-то настолько сильное, чего в себе Лали раньше и не подозревала… А Серафим ведь как чувствовал, блять. Ласки становились только настойчивее, быстрее, он не давал отодвинуться от себя ни на миллиметр в сторону, то лаская клитор языком, то прямо его… посасывая. Очень, блять, старательно посасывая. У него ведь тоже было не так много партнерш. Самые длительные отношения… ладно, скорее их подобие, были как раз с покойной Дорой, а всякой этой хуйни типа «секса для здоровья, вот ебаться не будешь, у тебя писька отвалится» Серафим не признавал. Дора была стесняшкой. Может, понимала, что была и в половину не так желанна, как мог бы это делать Серафим, потому что она была не Лали. Но в те редкие разы, когда они занимались сексом, это было скомканно, быстро, едва ли не под одеялом в темноте. Дора дурниной пищала от каждого прикосновения, смущалась, словно за ними сейчас наблюдали, как в телешоу, стеснялась. Обычно просто лежала, что-то робко пища. Гипертактильному, жадному до физики Серафиму было дурно и тоскливо, и он буквально чах, как растение без света. Потом секс сошел на нет. А потом Дору и вовсе голой накололи на оленьи рога в чистом поле, блять. А сейчас… Его старания оказываются вознаграждены весьма ярко, потому что Серафима… окатило. На мгновение даже ухо заложило от того, как зазвенел Лалькин голосок, срываясь от слишком яркого оргазма, а лицо… Капало везде, блять. С залезших на лоб волос, с бровей, аж с кончика носа, блять. А он все равно… даже не отстранился. Лизал, блять, все, даже тогда, когда ее клитор пульсировал, а вход, блять, сокращался. Гораздо неспешнее, мягче, неторопливее, но зато… Чтобы аж сияло, блять. Чтобы… ни одной капли не пропустить. Потому что Лали сладенькая. Во всех смыслах. И когда она расслабленно затихает, он, хрипло смеясь, целует едва ли не сияющий бугорок. А потом — в губы, но не в верхние. А потом внутреннюю сторону бедра, и на него же улечься кудрявой головой, едва ли не урча: — Весь мой сексуальный опыт до этого… был чисто тренировкой… для этого дня… Йоу, епта. Лали дышит пиздец как тяжело. Даже поскуливает тихонько до сих пор. Пытается моргать, чтобы фокус зрения вернуть, потому что перед глазами аж плывет рассеянный туман, припорошенный черными точками. В ушках и вовсе звенело. В обоих сразу, блять. — Я… я никогда не… — задыхается шумным шепотом она. — Не умела раньше… сквиртить… Ей нужно… немного отдышаться. Но сразу после… Лали, блять, не собирается оставлять брата безнаказанным. Ну уж… нет. У них, в теории, еще должно быть время и до доставок, и до приезда Роз, но терять его на бездарные лежания Лали не собиралась. Потому и подорвалась сразу же, едва ей удалось проморгаться. Она тянет Серафима на себя едва ли не за теперь мокрые кудряшки — и все равно силу рассчитала так, чтобы ему больно не стало. Она ведь… ни за что бы не хотела, чтобы между ними было хоть что-то… грубое. И теперь младшая Плакса приподнимается на локтях, буквально вынудив Серафима встать на колени по обе стороны от ее тела. И теперь она торопливо возится с его штанами, цепляя резинку заодно сразу и боксеров, чтобы потянуть все и сразу вниз… и тогда на нее аж выскакивает, блять, стоячий член в полной боевой готовности. И Лали… Лали вот не может его не рассматривать. У нее аж дыхание спирает, потому что… красиво же, блять. Лали всегда… будоражило то, как торчать вены у брата на руках. И вот член… у него был такой же, да. И она… разошлась не на шутку, черт возьми. Могла бы сделать это иначе, в менее доминирующем положении брата, но… самым забавным было то, что Лали подобное сейчас совсем не триггерило. Она вообще… знать забыла о прошлом. Обо всем, что вообще с ней было до этого дня, до этого момента. Она просто очень хотела… чтобы Серафиму было с ней максимально хорошо. — Встань на колени над мои лицом, — шепчет сестра… влажную от предэякулята головку члена своим жарким дыханием и обдавая. — Я хочу вот так. И смотрит-то… на Серафима снизу вверх такими практически абсолютно черными глазищами, совсем не похожими на ее обычный олений испуг. Зрачки заслонили собой всю шоколадную радужку. И вот специально не разрывая зрительного контакта… Лали пухлыми губами обхватывает головку. Тут же ласковыми круговыми движениями языка облизывает уздечку, чтобы… медленно-медленно начать вбирать член все глубже в свой рот. Она-то, может, всю свою жизнь до этого… тоже готовилась. Горловому училась, ага. — Ты куда… — полузадушенно хрипит Серафим, но окончание фразы тонет в громком стоне. — Куда… бля… Сказать, что он охуел — это ничего ре сказать. С такого ракурса открывалось прекраснейшее зрелище на то, как лихо каждый сантиметр его плоти исчезает за пухлыми губами Лали. И ведь… это было… блять?.. Это было пиздец как жарко, но вместе с тем трепетно, и глубоко, и… Серафим совершенно блядским образом задыхается. Нет, ему сосали, но… нет, ему не сосали. Ни разу. Кажется, что сейчас вообще все предыдущие разы стираются из головы, все фантазии становятся реальностью, и вот все, что было раньше… как кошка языком слизала. Ну, или Лалечка языком слизала. Хотя блять, Лалечка… и так кошка… Он в душе не ебал, куда себя деть. Ссыковал, блять, надавить как-то, задеть, но при этом совершенно пошлым образом плавился от все сильнее накатывающего удовольствия. Языком ворочить уже не получается — Серафим только стонет, блять, додумавшись лишь до того, чтобы… Поближе, блять, придвинуться. Чтобы сосать удобнее было. И Лали даже, блять, мычит прямо в член что-то очень невнятное, отдаленно напоминающее «спасибо». Тем самым посылает по нему совершенно невообразимую вибрацию как раз в момент, когда… головка упирается едва ли не в гланды, а сама Лали тычется носиком Серафиму в лобок. Все ради вот этих вот его задыхающихся стонов, черт возьми. Она член изо рта практически не выпускает. Старается, блять, работает. Вперед-назад, вперед-назад… не забывает в нужные моменты щеки втягивать, чтобы создавать потрясающее давление, не забывает языком проходиться как по всей длине, так и по головке, потом снова пропускать его глубоко в горло… И даже ведь руками себе не помогает. Можно сказать… шею тренирует, ага. И не тормозит ни на мгновение, даже если слегка давится. Дышит через нос, чтобы вообще не прерываться. Все для того, чтобы… брата совсем до исступления довести, как он сделал с ней несколькими минутами ранее — а нее-то до сих пор мышцы в бедрах мелко подрагивали, а несчастное… или очень счастливое лоно уже по новой текло прямо на и без того мокрое покрывало. Такого возбуждения Лали ни разу в жизни не испытывала. И вот в какой-то момент… она абсолютно дразняще замедляется. Серафим уже просто ртом воздух еле ловит, а сестричка его… гортанно смеется, осознавая, что добилась своего. И это — плюс ещё одна вибрация, да, учитывая, что в этот самый момент его член снова находился прямо в ее глотке. И все ради того, чтобы… Когда головка уже начинала слегка подергиваться, что означало приближение оргазма, Лали снова ускорилась. Шею сзади даже немного сводило, но ей было глубоко на это плевать — важнее всего было довести Серафима до пика. И когда у нее получается… В самый ответственный момент Лали слегка отстраняется, выпуская член изо рта, но при этом… держа его широко открытым прямо перед пульсирующей головкой. Чтобы… сверху брату открывался особенно удачный вид на то, как густые горячие белые струи обильно заливают рот его сестры, блять. Как Лали перекатывает сперму на языке, принимая все до последней капли, а потом… С самым невинным видом демонстративно глотает. На коленочках у Серафима устоять в итоге не получилось. Он чуть неуклюже заваливается рядом с ней, и… Мир вокруг плывет, блять, серьезно, выдает выкрутасы, как на каком-нибудь аттракционе, но при этом весь фокус внимания полностью сосредоточен на Лали. Чисто ее лицо, эти пухлые губы… а дальше все вокруг — сплошной размазанный фон. И ему снова всего одного взгляда в эти глаза, самые родные и прекрасные на свете, достаточно для того, чтобы член снова начал твердеть. Хотя кажется, что возбуждение было такой силы, что он… толком и не упал, блять. Серафим даже отдышаться толком не успел, а уже снова прильнул к ее губам, жадно целуя. Языки снова сплетаются, а старшего Плаксу аж потряхивает, когда он сквозь поцелуй, шепчет: — Пиздец, ты… ты… самая, блять, разъебная… девушка… женщина… Блять… Наверное, для одного раза после полутора лет восстановления это уже было слишком, но Серафим прекрасно знал Лали, а Лали не менее прекрасно знала Серафима — для них обоих просто не существовало этого самого «слишком». И вот он тянет ее на себя, сам переворачиваясь на спину, и… Лали оказывается сверху. Половые губы раскрываются, и от того, как в ходе их копошения ее клитор касается его члена, у Серафима снова вырывается стон. Это ведь… тоже было про доверие. Про заботу. Никакого раком, блять — он понимал, что эта поза может напугать неизвестностью того, что происходит за спиной, просто вот, блять, инстинктивно. На спине, чтобы Серафим был сверху — тоже нет. Боялся, что вот это доминирование, блять, тоже может триггернуть, несмотря на то, какой блядский богоподобный разврат этими сладкими губами творила Лали сейчас. Потому она сверху. Серафим полностью отдавал бразды правления в ее руки, лишний раз показывая, что кто угодно, но он ни за что не причинит ей боли. Даже ведь… о таком подумал, что какой-нибудь другой чел обязательно посчитал бы мелочью. — Помнишь… — хрипит Серафим, лишний раз дурея от того, какой вид ему сейчас открывался. — Я тебя… на поняху в первый раз посадил?.. Так вот… принцип тот же самый… И сам смеется, ловя ее губы своими, когда помогает приподняться, чтобы медленно-медленно на член насадиться. А сестра снова ему в губы стонет, когда он потихоньку, очень плавно заполняет ее целиком. Лали садится до самого конца, и… аж глаза прикрывает. И от блаженства, и… заново привыкая к вот этому ощущению наполненности. В последний раз… оно было сопряжено с болью. Там, в подвале. Это было… абсолютно адское место. Темное и холодное помещение и без того пугало, но Лали ведь не просто в подвале сидела — Трофимов запрятал ее еще глубже, во что-то среднее между воняющим плесенью погребом и простой дырой в полу, как в «Молчании Ягнят». Там у нее был только прохудившийся ватный матрас и железное ведро для испражнений, блять. Лали заболела в первые же сутки из-за сырости и холодного ноябрьского сквозняка. У нее поднималась температура, по ощущениям — не ниже тридцати девяти или даже сорока, она постоянно была ослаблена, в глазах рябило, а груди и в спине ощущалась острая колющая боль при кашле и даже просто слишком глубоких вдохах. Ее лихорадило. Она не могла дать отпор, когда Трофимов ножом разрезал на ней свадебное платье и нижнее белье. Не могла дать отпор, когда он ее в этот грязный матрас вжимал… то по-миссионерски, то на живот ее укладывал и вставлял сзади. Как куклу ее вертел. Лали болела, ей было очень плохо, и… конечно же, она не текла — Виктор делал с ней все… на сухую. Только уже в процессе начинать за соски щипать и кусать, клитор грубо теребить, чтобы она тоже кончила, чтобы тело ее предало, чтобы Плакса ощущала себя целиком в его власти… и потому и смазка начинала выделяться лишь в процессе, по итогу мешаясь… С кровью. Когда Лали попала в руки врачей, гинекологиня зафиксировала разрывы во влагалище. К счастью, мелкие, которые зашивать не пришлось, но… да, проникновение долгое время ассоциировалось у Лали именно с рваной болью. А сейчас… Она очень мягко осела на член мужчины, который смог распалить ее до такой степени, что ее соки аж по внутренним сторонам бедер стекали. Он вошел в нее так плавно, ласково… Как по маслу, блять. И это ощущалось… приятно. Очень… очень приятно. И теперь Лали даже распрямляется. Седлает Серафима поудобнее, действительно открывая ему потрясающий вид снизу на пышную грудь. И тогда, заново привыкнув к ощущению заполненности, она и начинает… плавно-плавно двигаться. — Поверить… не могу… что… — задыхается Лали через слово. — Я чувствую в себе… тебя… Я же, наверное… половину жизни об этом грезила, а потом стыдилась… мол… типа… ты же мой брат… Когда Лали только забрали… Это было так странно, но Серафим ее в моменте даже не узнал. Так бывает, когда ты видишь тело своего близкого человека в гробу, и тебе кажется, словно это не он — так и его мозг защищался, блять, отказываясь верить, что эта измученная, переломанная девушка — его Лалечка. Она не могла стоять на ногах — сразу падала, как куколка, у которой шарниры из ног вытащили. Если у нее получалось сделать хотя бы несколько шагов, она задыхалась, словно бежала марафон. Пока Серафим сидел в палате, Лали мерзла даже под самыми теплыми одеялами — легче становилось только тогда, когда он ее обнимал. Она очень сильно кашляла, не могла есть, говорила тихо, медленно… Но Серафим всегда слышал. Самым страшным для него было другое. Однажды, когда они разговаривали, Лали вдруг… затихла. Ее глаза закрылись, она обмякла… и ни на что не реагировала. Серафим был в ужасе. Он звал, пытался разбудить, обнимал, кричал… И тогда он чертовски стыдился того, что… целовал. Как в сказках, блять, когда Спящих Красавиц вот так будили. Оказалось, что после всего пережитого она просто… выключалась от усталости прямо посреди разговора, потому что даже это действие было слишком энергозатратным. Время и события тоже путала, но это из-за температуры, и… Серафим сейчас буквально умирал от счастья, видя ее такой… сияющей. Кайфующей. Живой. Жарко, блять, жарко, что пиздец, а он просто… засмотрелся. В моменте, блять, отвлекся от своего собственного удовольствия, просто… восхищаясь, блять!.. — Пизда всем… кто хоть слово… против скажет… — хрипит он. Убьет, блять. Каждого. Тем более, что… возможности у него имелись. — Потому что мне… поебать… Потому что… я тебя люблю… больше… больше, чем вообще… жизнь эту, бля… Темп был медленный, плавный, и он… по сути, почти из нее не выходил. Но даже сейчас, блять… Упрямый, как баран, Серафим все равно приподнялся, чтобы губами один из ее сосков обхватить. Облизывает его, блять, грозясь: — Да я ж ща… изъебнусь… Ему, по сути, надо было вывернуть руку под страшно неудобным углом, но, если надо было бы, Серафим бы ее себе и сломал. А все для того, чтобы… большим пальцем и клитор ее накрыть, лаская его круговыми движениями в такт тому, как она двигалась на его члене. Чтобы стимуляция была… да со всех сторон, блять. И она снова сладко стонет, уткнувшись носом куда-то Серафиму в кудряшки. То, что случилось с ней тогда, разумеется, не прошло и без последствий. За полтора года у нее до сих пор не восстановился цикл — месячные были нерегулярными и очень болезненными. Врач предполагала, что могла остаться и хроническая тазовая боль, заключающаяся в боли во время полового акта и просто периодическими тянущими болями внизу живота… но, к счастью, этого не было — сейчас Лали было с Серафимом исключительно хорошо. Пневмония тоже не прошла без следа. Прошло столько времени, а Лали до сих пор быстро уставала при физической нагрузке, стала тяжелее переносить респираторные инфекции и начала жаловаться на одышку при беге или долгом подъеме по лестнице. Еще, конечно, свое взяла и психосоматика. В течение полугода после освобождения из плена у Лали все мышцы напрягались при любых прикосновениях, невольно сжимались и мышцы тазового дна… в стрессовых ситуациях ее до сих пор накрывало головокружение, учащалось сердцебиение, она мучилась бессонницей, от которой иногда не спасали даже назначенные профессором Штерном препараты… Еще триггеры были. У нее же, скорее, не прям ПТСР, а другая форма — КПТСР. В качестве триггеров обычно работали запахи — к примеру, запах сырости или плесени… Как в том погребе. Лали стала бояться темноты после подвала, в котором не видела буквально ни черта. Ее триггерило, даже если кто-то рядом кашлял. Ее триггерил звук запирающегося замка. А еще… вкус сухого хлеба и дешевого сыра. Семь суток Трофимов кормил ее раз в день хлебом и сыром, да. Тогда же, всего раз в сутки, он приносил ей стакан воды. Под конец заключения, правда, осознал, что она может просто сдохнуть, а этого ему не хотелось. Несколько раз, пока он ее ебал, Лали просто падала в обморок. Глазки закатывались, она обмякала в руках маньяка… нет, он, конечно, даже с бессознательной Лали доводил дело до конца, но додумался купить ей антибиотик. Выдавал таблетки где-то последние дня два-три до облавы… Но больше всего Лали боялась, что не будет больше способна… на любовь. На физическое ее проявление. Но сейчас… Пусть навязчивые воспоминания и лезли в дурную голову, это все равно были не флэшбеки. Сейчас Лали было очень и очень хорошо. — Я люблю… лю… блю… — и все равно дыхалка у нее стала слабенькая, даже вышептать полноценно не могла. — Тебя… Сим… так… сильно… Он не знал, куда, блять, деть себя. Хотелось целовать всю, вот до последнего пальчика, хотелось нежить, хотелось любить так, чтобы аж… чтобы сама потом взвыла от того, какой брат у нее любвеобильный. Но сейчас, от груди поднимаясь к шее, Серафим только и может, что упрямо проворчать: — Пиздишь… я… сильнее… Но каким бы сладким не было удовольствие, как бы не кружилась голова, он должен был… подумать о кое-чем еще. И сейчас, пока Лали двигается на нем, пока он ее целует, лаская клитор, он все старается… не упустить момент. Не упустить момент, когда, блять… Серафим ее все-таки переворачивает. Старается не нависать сверху, перекрывая обзор, но в итоге все равно жмется, когда… выходит из нее, пачкая спермой живот. Они кончают, блять, одновременно, и все равно Серафим до последнего пульсирующий клитор гладит, пока не валится совершенно обессиленно рядом. Это было хорошо. Это было… не просто хорошо, это было… идеально, блять. Внутри каким-то искрящимся салютом, чем-то, похожим на взрывную карамель, билось ощущение счастья. Безграничного, всеобъемлющего, одурительного в своей искренности счастья. Он опять целоваться лезет, но… Тормозит. С самого момента несостоявшейся свадьбы они не разговаривали с Давидом толком. Но тогда, когда Серафим прилетел в больницу, Деймур успел с ужасом шепнуть, что… она вся в засохшей сперме была. И это заставляет Серафима суетливо подорваться. Он… не говорит прямо, что вот, извини за триггер, блять. Он просто, сам еще трясущийся от переизбытка чувств и эмоций, подскакивает на ноги, беря Лали на руки и шепча: — Ща… это… я те ебать какую ванну пенную замучу… прям ебать, я… И в нос целует. Но в момент, когда Серафим собирается с ноги дверь открыть, чтобы идти в ванную… Он слышит, блять, как во входную дверь звонят. Какие же они все-таки… хуевые брат с сестрой. Ну… не друг для друга. Для одной малолетки, про которую напрочь забыли. Лали с писком вырывается, чтобы встать на ноги, но все равно… смеется даже от абсурдности момента. Как бы… да, ощущение горячих густых капель на животе немного разворошило мутные воспоминания, но… не настолько, чтобы прям плохо стало. Это же все-таки… Серафим. Это не Трофимов. Трофимов, который пожизненно заперт в одиночной камере в «Полярной Сов. Все. Его больше нет. А любимый брат есть. Звонок в дверь повторяется — на этот раз дольше и настойчивее. Сразу узнается нетерпеливый и немного вредный характер Розалии. — Маршрут перестроен, — хихикает Лали, когда хватается хотя бы да пачку салфеток на столе. — Но потом… от ванны и от пены не откажусь. Главное… сейчас побыстрее одеться, накормить свою вредную и уставшую с дороги мелочь, а потом… Потом они уже вольны делать что угодно.