Настоящее Преступление

Четвертые сутки после похищения. Глубокая ночь. Виктор спустился в подвал тихо, почти бесшумно — истинный Ночной Сталкер, но все же скрип самой нижней ступени выдал его присутствие. В руках у него было ещё немного хлеба с сыром, бутылка воды и ещё блистер парацетамола. А Лали… то ли спала, то ли нет — качалась в бреду где-то на границе между сном и явью. Лицо было раскрасневшимся от температуры, дыхание было тяжелым, с влажными хрипами в груди. Пневмония без должного лечения… грозила смертью. Виктор медленно опустился на колени перед Плаксой. Какое-то время просто смотрел на ее дрожащие ресницы… на растрепанные влажные от испарины волосы, на следы от его собственных пальцев и зубов… Лали была укрыта мягким пледом не полностью, а теперь Трофимов спустил его ниже, обнажая ее грудь. Его пальцы коснулись горячего лба. — Просыпайся, Лали, — теперь он водил тыльной стороной ладони по ее щеке. — Тебе надо поесть и принять лекарство. И я хочу посмотреть на тебя. Примечательно ли, что… прошлой ночью, полной разговоров о прошлом самой Лали… изнасилований не было?.. Теперь она начала медленно приходить в себя. Послушно по поднялась — плед опал до бедер. Стыда за наготу… уже не было. Лали лишь послушно съела положенную ей порцию еды, даже ею почти не давясь… пока Виктор гладил ее по волосам. — Как ты сегодня? — тихо спросил он с низкой, бархатистой хрипотцой. — Голова сильно кружится? Легкие болят? И ты… уже привыкаешь к моим визитам? Теперь его рука, которая никак не могла перестать ее касаться, потянулась к обнаженной груди. Виктор медленно, почти задумчиво провел пальцем по соску. — Ты вчера много рассказывала о своем отце, — говорит он. — О том, как он бил мать. А я так ничего и не рассказал о себе. Хочешь, сегодня расскажу? Или… ты ещё слишком слабая, и мне стоит снова полежать с тобой и погреть тебя? Лали молчала и ошарашено хлопала слипшимися от высохших слез и лихорадочного пока ресницами. Она не отводила взгляд даже тогда, когда Виктор поднес ей две таблетки, приняв их прямо с его рук, и воду. Но молчала она… отнюдь не упрямо. И смотрела… изучающе. Глаза в глаза. — Что ты ищешь в моих глазах, Лаль? — тихо спросил Виктор. — Доказательство, что я монстр? Или наоборот? Он провел пальцем по ее нижней губе, стирая капельку воды, и продолжил: — Я вижу, как ты пытаешься меня разгадать. Как психолог. Как женщина. Как та, кого я заставлял кончать против воли не раз. Хочешь знать, есть ли во мне что-то человеческое? Есть. Но оно гнилое. И хочет тебя. Очень сильно хочет. Он мягко повалил Лали на матрас, нависая сверху. Его черные кудри почти заслоняли их от всего мира. — Ты молчишь, и это даже красноречивее, — вновь говорит Трофимов, усмехаясь криво. — Ты боишься. Боишься, что прекращаешь бояться. Что я могу быть не только болью. Что начинаешь привыкать. Я прав? Он снова проводит пальцем по соску, при этом медленно… почти нежно касаясь губами краешка губ Лали. И от того, и от другого она слегка дергается. Потому что… не ожидала, блять. Все ее человеческое нутро буквально вопило оставаться настороженной… но при этом Плаксе действительно было страшно. Страшно, что того самого, нужного страха она больше не испытывает. — Какой ты хочешь меня видеть?.. — вдруг спрашивает она тихо и очень сипло. Это вопроса не ожидал никто. Ни сама Лали, ни Виктор. Его рука продолжала лежать на ее груди, а палец медленно, почти лениво кружил вокруг соска, чувствуя, как тот постепенно напрягается. Виктор наклоняется так низко, что черные кудри почти касаются лица Лали. — Я хочу видеть тебя разной, Лалечка, — хрипит он. — Я хочу видеть, как ты плачешь и дрожишь от страха… и как ты кончаешь, ненавидя себя за это. Хочу видеть, когда ты пытаешься быть сильной… и когда ты ломаешься и становишься просто моей голой, больной, дрожащей девочкой. Прямо подо мной. Но больше всего я хочу видеть тебя настоящей. Без маски психолога. Я хочу, чтобы ты перестала прятаться. Чтобы ты смотрела на меня вот так, как сейчас, и признавала, что тебе страшно… но при этом ты не отталкиваешь мою руку от своей груди. Что тебе стыдно… но ты всё равно раздвигаешь ноги, когда я этого хочу. Его пальцы слегка сжали сосок и затем несильно его оттянули. — Я хочу видеть, как ты постепенно сдаёшься. Как начинаешь нуждаться в моём тепле. Как начинаешь сама тянуться ко мне. Как в один момент ты будешь лежать подо мной, обнимать меня ногами и шептать, что хочешь меня… даже зная, кто я такой. Он провёл большим пальцем по ее нижней губе и тихо добавил: — Я хочу сломать в тебе всё хорошее… и увидеть, что останется. И я хочу, чтобы это оставшееся тоже было моим. И теперь рука Трофимова скользнула вниз по ее животу, остановившись между ног Плаксы, накрывая горячую киску. — Вот такой я хочу тебя видеть. Сломанной, честной и мокрой. И моей. Лали тяжело складывает. Ее тело начинает мелко дрожать, в уголках глаз появляются слезы… но она сама не может понять почему. Все внутри вопит оттолкнуть его руку, но она лишь замирает, словно парализованная. — Я… я хочу домой?.. Но это… не звучит как утверждение. Это звучит как вопрос. — Лаль, ты спрашиваешь меня? — усмехается Виктор. И, блять, просто… слизнул выступившую слезу. — Дома у тебя больше нет, — прошептал он прямо в ее губы. — Тот дом, где ты жила раньше — с женихом, со свадьбой, с белым платьем — я его сжёг. Остался только этот. Со мной. В этом подвале. Под этим пледом. С моей рукой между твоих ног. Ты хочешь домой… Но твоё тело уже не хочет. Оно дрожит, когда я тебя трогаю. Оно течёт. Оно прижимается ко мне. Даже сейчас, когда ты плачешь и говоришь, что хочешь домой, твои соски стоят, а пизда становится горячее под моей рукой. Он слегка надавил пальцами на половые губы, раскрывая их и размазывая выступившую влагу. — Скажи мне честно, — потребовал он тихо, но властно. — Когда ты говоришь «я хочу домой», ты действительно хочешь вернуться к тому, что было раньше? К пустой квартире без жениха? К брату, который будет смотреть на тебя с жалостью? К людям, которые будут шептаться, что ты «та самая, которую держал и точно ебал маньяк»? И тут… Трофимов ее, тихо и бессильно хнычущую, поцеловал. Глубоко, почти нежно… — Или ты уже понимаешь, что твой настоящий дом теперь здесь? Рядом со мной. В моих руках. Даже если это больно. Даже если это стыдно. Даже если ты ненавидишь себя за это. Его ладонь между ее ног осталась на месте — тёплая, тяжёлая, собственническая. — Ответь мне, Лали. Честно. Куда ты на самом деле хочешь? *** Дмитрий Сергеевич, конечно же, с помощью своей невероятной супруги, смог организовать поездку за Полярный круг весьма быстро. Уже завтра утром Лали, Серафима и Давида будет ждать вылет из Шереметьево в Салехард, а там — утомительный путь на пароме через Обь, дальше — в поселок Харп, где и располагалась колония… Но этот поздний вечер Плаксы еще проводили дома. Лали хозяйничала на кухне, пытаясь приготовить хотя бы подобие классической итальянской пасты с морепродуктами, в чем ей неожиданно вызывалась помочь Розалия. И пока она помешивала спагетти в кастрюле… — То есть, вас не будет примерно пять дней? — уточняет младшая из сестер. — Да, — отвечает Лали, которая, в свою очередь была занята морским коктейлем и соусом. Обжаривала и слегка тушила все на сковороде. — Прости, что опять оставим тебя одну… но мы не против, если ты позовешь сюда на это время Глеба. И тут же сама закусывает нижнюю губу. То есть… это же очень странно, что они позволяют своей младшей сестре, которой только в сентябре стукнет семнадцать, так активно проводить время с… тридцатилетним коллегой Серафима?.. Наверное, они оба совсем конченные старшие брат и сестра. Но… Лали не могла этого объяснить, но… так ей было за Роз гораздо спокойнее, чем если бы она проводила время на вписках с ровесниками. Глеб хотя бы… был проверенным? И своим. Даже несмотря на то, что сам, судя по всему, активно… торчал?.. — Лаль, а каково это… — аккуратно интересуется Роз. — Знать, что ты снова увидишь… его?.. Конечно же, речь шла о Трофимове. Розалии родители… вернее, отец не позволил быть рядом тогда, полтора года назад. Не позволил приехать на свадьбу Лали. И… к лучшему, да. Она хотя бы не видела, как Ване выносят мозги, а потом ее окровавленную старшую сестру уводит прочь из ЗАГСа какой-то урод. Но… ей приходилось сидеть дома, в Выксе, в полном неведении всю ту неделю, что… над Лали измывались не пойми где. Роз, как девочка, пусть и юная, сразу ждала худшего. Она сразу понимала, что ее красивую старшую сестренку точно будут… насиловать. А она не могла быть рядом даже с Серафимом, чтобы поддержать и его. Чтобы они могли поддержать друг друга. — Я… всё в порядке… — чуть уклончиво мямлит Лали в ответ. — Он будет закован, там будут конвоиры… и, в конце концов, он уже сидит… Она назвала, по сути… факты. Хотя Роз-то спросила ее о другом — о чувствах. И как раз в этот момент в кухню, совмещенную с просторной гостиной, вошел Серафим, до этого говоривший по телефону со своим новым, теперь одним на двоих с Лали, начальником Нюбергом. В сущности, Серафим доебывался больше… касательно функционала, да. То, что по всем документам он реально официально проходит как консультант, а значит может сидеть рядом во время допроса, а также сам задавать Трофимову вопросы, заставило его выдохнуть… насколько это возможно. Потому что Серафим идиотом не был, понимал, блять, что когда Витек увидит Лали… скорее всего, он будет согласен разговаривать только с ней. Будет пялиться, блять, говорить… что-то, понятное только им двоим. Что-то, что точно будет очень болезненным… и неоднозначным. У Серафима в голове так и сидело то, что Лали прямо сказала Давиду… очевидно, про стокгольмский синдром. Он видел и то, блять, как она едва заметно вздрогнула, когда в переговорной они рассуждали, может ли Витек быть пешкой пока неизвестного Сорокопута, то бишь подчиняться кому-то. И Серафим, с ней всегда, блять, чуткий до предела, старался… этот самый предел превысить. Стокгольмский синдром — это ж не про какую-то возвышенную любовь. Это про боль такой силы, что даже ублюдок, который тебя насиловал, может казаться чуточку лучше, потому что он… сделал что-то хорошее. Они не говорили про Трофимова дома. Иногда из Лали вырывались тяжелые, горькие слова, но она говорила фактами, а Серафим успокаивал. И все-таки, и тогда, в больнице, врачи уточняли у него про антибиотики. Никаких таблеток Лали дома не пила, уебка, как старший Плакса узнал позже, вычислили по аптеке, и… Это значило, что Витек ее лечил, блять. Понятно, что из своих эгоистичных побуждений. Понятно, что это был самый дешманский безрецептурный антибиотик, но он дал Лали лишний день, благодаря которому ее спасли, а потом уже смогли стабилизировать врачи. Мысль о том, что каким-то совершенно ненормальным образом он Трофимову даже благодарен, пугала Серафима не меньше, чем то, что у них завтра официально начинается увлекательное путешествие с Давидом. — Ебать, как у вас тут вкусно пахнет, — старательно улыбается он сестрам, изъебнувшись так, чтобы спиздить из сковородки Лали жирного, смачного, горячего еще осьминога… и заодно коснуться ее руки. При Роз-то они себе открытости пока не позволяли… хотя, блять, она, скорее всего, давно уже все поняла. — Про че щебечите, да без меня? А сам тут же к сигаретам тянется. Не, Серафим всегда был из тех, кому пачки хватало, дай боже, на сутки, но… Курил-то он и тогда, когда нервничал, блять. И это не могла не заметить и Лали. Знала все эти его… фишки. Иногда она тоже позволяла себе покурить, если нервы совсем истончались, и потому брат и сестра позволяли себе дымить прямо в квартире, не пользуясь балконом. И сейчас, когда Серафим поджег сигарету и затянулся, она потянулась к нему, одними глазами прося дать затянуться и ей. Прямо с его рук, да. И вот, выпуская дым, она одновременно с сизой струйкой выдыхает: — Роз спрашивала меня о… нашей командировке. Я предложила ей пригласить к нам сюда на это время Глеба. Ей… хотелось сказать ему то, что она не смогла сказать Роз. О собственных переживаниях насчет грядущей встречи со своим мучителем. Но это было прям… словно слова уже были готовы выйти наружу, но что-то внутри заставляло их сидеть на месте. Они просились, но им не позволяли. И дело было не только в присутствии младшей сестры. Однако, сама Роз интерпретировала это именно так. Что Лали, возможно, не хочет говорить при ней, чтобы ее не пугать. Поэтому… — Макароны все, — объявляет она, берясь за прихватки, чтобы взять кастрюлю и слить горячую воду в раковину, а сами спагетти отправить в дуршлаг. — Я тогда пойду… Глебу напишу про нашу грядущую пятидневную ночевку, оки? И, закончив, действительно уходит в свою комнату. А Лали… поворачивается к брату и долго на него смотрит, закусив нижнюю губу. Сердце отчего-то заходится почти что в ритме, граничащем с тахикардией. Так бывало всегда, когда… надо было анализировать Виктора не с точки зрения работы, а… думать и, тем более, говорить о собственных чувствах к нему. — Так, морепродукты тоже все, — выдыхает она, чуть нервно улыбаясь и выключая газ на плите. — Поможешь смешать со спагетти?.. — Ща, давай, — немедленно соглашается Серафим. И прямо вот так, с сигаретой в зубах, со всем энтузиазмом принимается хозяйничать… Лали-то, в сущности, к процессу не подпуская. Он возвращает макароны в кастрюлю, сбрызгивает их маслом, чтобы не слиплись, и перебрасывает к ним морепродукты, принявшись все с повышенным энтузиазмом перемешать… У него не было какого-то около психологического образования, да, или сильно обширных познаний. В принципе, единственная вышка, которую ему мог обеспечить отец — это теологическая, поэтому Серафим после девятого и пошел сразу работать. Но… у него была эта самая эмпатичность, доходящая до какой-то сверхчувствительности, знания, полученные от врачей в процессе реабилитации Лали, и просто… он же ее чувствовал, да. Во многом — лучше, чем себя. Когда ему поставили пограничку — тоже не без стараний Давида, блять, — ему говорили, что там очень часто теряется чувство собственной идентичности. Что ты буквально сидишь такой типа «хто я?». Но Серафим всегда считал, что в вопросах Лали это ему даже пиздец какой полезный навык. И потому, когда кракозябры морские исчезают под макаронами, он начинает говорить… о другом вообще, но тоже пиздец о каком ебущем… да обоих, наверное: — Я Давида разблокал везде. Типа… я ниче не писал, и, если честно, пока не думаю, что смогу, но тип… Короче, разблокал, да. Вот. Он заходил, так что, наверное, видел… Он не понимал, блять, куда вообще все идет. Знание о том, что у Лали к Давиду чувства, что она его тоже любит, продолжало тревожно подъедать мозг в башке дурной, продолжало заставлять искать в себе какие-то недостатки, но он… старался. Старался, как никогда. — И, если че, я не подслушивал ваш разговор тогда, — внезапно срывается у него с языка. — Ну типа… да. Вот. Бля, а у нас есть сыр? — Нет, но «Самокат» еще работает, и можно заказать, — отвечает Лали с мягкой улыбкой. — И… спасибо. Ещё раз. За Давида. Правда. Ей в голову, разумеется, ещё не приходило никаких мыслей о том, чтобы… как-то одновременно быть сразу с обоими, блять. Потому что Лали не хотела делать больно никому из них, но понимала, что это в таком варианте было бы неизбежно. По крайней мере, на том этапе, какой у них был сейчас. Хотя соврала бы, блять, если бы сказала, что… вчера не думала о губах Давида, когда говорила с ним в переговорной… Но как бы эта тема не была сейчас важна… Вопрос с Трофимовым все же был актуальнее. Потому что… она ещё не знала, будет ли допрос проводиться прям завтра, или они сначала заедут в отель и так далее… но встречи не избежать. — Ты голодный прям сейчас? — уточняет Лали. — Роз сказала, что чипсов объелась и поест попозже. А нам я могу положить. И… вдох, выдох, блять. Вдох… и выдох. — Я хотела обсудить будущий допрос, — Лали старается придать голову уверенности и деланного спокойствия. — Ты можешь услышать на нем… весьма странные и… не самые приятные вещи. Во многом… даже очень неприятные. Со стороны… Виктора. И, возможно, мне придется на них прям… отвечать. Чтобы установить контакт. Если этот контакт… вообще исчезал, а?.. — Я понимаю, — тут же откликается Серафим. — И я не буду пиздеть, что меня это не ебет. Но я подумал тут, что как бы… я не обещаю, что не взорвусь. Но знаешь, типа… если я взорвусь, если Морриган на него никак не среагирует, то… по факту, это подтвердит, что он связан с кельтской мифологией. О том, что он может быть тоже жрецом Морриган, Серафим пока старался не думать. Мифология кельтов — древняя, и пускай какую-то часть информации он узнавал из первых уст, правила игры все равно могли измениться. Может, и наколотые на оленя девушки устраивали Госпожу Воронов. Это же ведь объясняло бы, почему в тот день она привела Серафима к Даше, а не к Лали? Серафим в итоге садится. Пока шел тревожный разговор, ни ложки даже самой нереально вкусной пасты в рот бы не залезло, поэтому он… просто ее к себе на колени утягивает, как всегда и делал, пока они были маленькими. Только теперь мог обнять крепче, прижаться сильнее, утыкаясь носом в изгиб шеи, и внезапно… Он не просто хотел, чтобы Лали это сказала. Он чувствовал, что ей… нужно это сказать. Но признаться в таком прямо было бы чертовски сложно, и в итоге Серафим вдруг говорит сам: — Я ж знаешь, я это… очень страдаю такой хуйней, что человек либо хороший, либо нет. Я либо ненавижу, либо люблю. Каких-то… полутонов, что ли, нет. Потому и все хорошее, что он испытывал к Давиду, исчезло в момент, когда он держал вырывающегося Серафима, пока Виктор уводил окровавленную Лали. Либо черное, либо белое. — Я все еще считаю, что со званием большей твари с Витьком может посоревноваться только Сорокопут. Я все еще ненавижу его… вот каждой клеточкой себя. Но я знаешь, бля, я… Это такая странная мысль, что я типа… благодарен ему. Что он… не убил. — Хотя мог. Однако сексуальное желание все-таки перевесило. Он не убил ее, но насиловал, и это… дало время операм ее найти. — Что он… если я правильно понимаю, что он принес тебе таблетки. Что кормил, хоть как-то, но… И что, как я понимаю… согревал, блять. Картинки того, как он это делал, были самыми отвратительными, блять. Но… Серафим аж жмурится в моменте, признавая очевидное: если бы Трофимов не проявлял хотя бы минимум своей звериной заботы, Лали бы умерла в первые же двое суток от боли, ужаса и переохлаждения. — Я все еще хочу его придушить, если будет такая возможность, но при этом я испытываю к нему благодарность, что ты сейчас сидишь здесь и я могу тебя обнимать, — на едином духу выпаливает Серафим. — Это… бля, я не знаю, это можно считать элементом стокгольмского синдрома, что ли? Лали чуть горько усмехается. Выдыхает, на мгновение прикрыв глаза и просто… сосредотачиваясь на том, как Серафим носом ей в шею утыкается. Вот на том, как кожа с кожей соприкасается. И потом… — Многое уже было обговорено в суде, когда я давала показания, — тихо признается она, бездумно зарываясь пальцами в кудри брата. И в моменте… аж мурашит. Она вспоминает, что у Виктора тоже кудри были. Просто длиннее. — Но, естественно, даже там я говорила не все. И я была… поражена там, на заседаниях, когда поняла, что не все… и Виктор своему адвокату говорил. Сделала вывод потому, что адвокат этими вещами на меня не давил, хотя мог, потому что ублюдок тот еще. Я предполагаю, что Виктор не рассказал этого своей защите, потому что хотел… чтобы эти воспоминания остались только… между нами с ним. Чтобы адвокат их… не опошлил для меня. Она… сделала этот вывод не только как профайлер. А еще и потому, что… успела Трофимова очень хорошо узнать. — И ты прав — он мог меня убить в любой момент. Или просто дать мне сдохнуть самой, — продолжает Лали, мелко подрагивая. Чисто вот… такая физическая реакция тела. Потому что… — Я помню, как он грел меня. Например, на третьи сутки, когда я уже очень сильно разболелась, и он… носил мне парацетамол, он ещё и… укрывал меня. Я заныла в бреду, даже не осознавая этого, что мне кололось шерстяное одеяло, и я так понимаю, что… плед он мне отдал свой. И в ту ночь… между нами даже ничего не было. Он просто обнимал меня, и я… жалась к нему. Близко. Потому что все остальное холодным было. Пол, матрас, стены… он был единственным источником тепла. Я старалась воспринимать его просто как живую грелку, но… мы ещё разговаривали. О нашем с тобой отце, о матери. Мы просто говорили, блять. И мне было так странно, что… я должна была ненавидеть его. За Ваню. За то, как за ночь до этого… ты не представляешь, сколько крови было. У меня… ну, там… — между ног, блять. — А теперь мы обнимались и разговорились, как… будто ничего не было страшного. Моя психика работала на пределе, у меня была высокая температура, да… но я все осознавала. Насколько могла. И мне… не было страшно в тот момент. Только противно. И самое страшное, что… не от него, а от самой себя. И на следующие сутки… я не испытывала страха уже совсем. Я никогда не говорила Виктору ничего про мои чувства к тебе… или к Давиду. Потому что боялась, что он придет за вами. Потому что он не убивал меня… не только из-за сексуального желания ко мне. Он говорил мне, что… блять, я понимаю, что это не любовь. Это фиксация, одержимость. Но он говорил, что… он следил за мной все годы после Выксы. Наблюдал, как я росла. Он говорил, что я стала первой, кто… его увидел. И кого увидел он. Он говорил, что хотел, чтобы я была с ним добровольно. Чтобы целовала, чтобы обнимала, чтобы… блять… я же ведь… я… я это делала… Дыши, Лали. Дыши. — Все изменилось после четвертого дня, — совсем тихо сипит младшая Плакса. — Я тогда… я понимаю, что я, вероятно, просто старалась подстроиться, чтобы он больше не делал мне больно… Но ведь мне не было ни страшно, ни даже дискомфортно от него… только от себя. Я не понимала, почему я это чувствую. Но тогда… когда он трогал меня, я… я сама ноги раздвинула потом. Я осознаю, как профессионал, как психолог, анализируя себя со стороны, что… я, как типичная жертва, просто поддавалась, чтобы он не брал меня силой, но… тогда я не действовала, как психолог, тогда я об этом уже не думала, потому что… сломалась. Я сама отдавалась, а он… был ласков со мной. Предельно. И мы много… и обнимались, и разговаривали, и… это делали тоже… Лали даже не понимает, что сейчас… у нее все лицо от стыда горит. И глаза… пиздец мокрыми становятся, а голос дрожит. — Когда на тот дом началась облава, ворвались оперативники, меня обнял Давид, кутая в свою куртку, я… — заканчивает Лали совсем ломким шепотом. — Я была рада его видеть. Я испытала облегчение, да. Одновременно с этим — и стыд, что Давид увидел меня в таком состоянии, но… страшнее было другое. Я… я испугалась. Не… не за себя. Я не… я не хотела, чтобы они делали больно… Виктору… Стокгольмский синдром — это не любовь. Лали это отлично знает, блять. И как специалист, и как женщина. Она, блять, это отлично понимает. Но сейчас, после этой исповеди своему самому родному во всех смыслах человеку… Больше всего Лали боится, что станет противна Серафиму. Он не ловит ее лицо в свои ладони, как мог бы. Не заставляет на него смотреть, не клянется, что все будет хорошо. Но Серафим позволяет ей… это выплакать. Соленые капли стекают куда-то ему в кудряшки, одна скатывается по загривку, продолжая путь где-то на позвоночнике, а Серафим ласково гладит Лали по спине, хотя его руки мелко дрожат. Что-то внутри екнуло, словно в пропасть, пока она говорила все это. Не могло не екнуть. Но сейчас… блять, это было не отвращение какое-то. Пожалуй, если бы Лали сейчас сама призналась Серафиму в каннибализме или в чем-то подобном, он бы только ее ласково поцеловал, но повел бы сдать анализы, не нахваталась ли она никаких паразитов от человечины. Это было не отвращение. Это был… страх, блять. Панический. За нее. За то, что грядущая встреча с Витьком… произведет на Лали гораздо больший эффект, чем Серафим думал изначально. Он понимал, блять, что ебучий Ночной Сталкер явно согласится говорить только с Лали. И он осознавал, блять, что это… будет слишком. Это точно будет слишком. Но… — Ты была ему дорога. В его, извращенном смысле. Ты оказалась первым человеком, который не отнесся к нему, как к куску дерьма. Но типа… Ты — пиздец талантливый прола… сука, профайлер. Ты ж их не просто разбираешь, ты им как бы под кожу влезаешь, вот в черепушку самую. Ты ими… живешь. А еще мы ж выяснили, что мы самые эмпатичные мрази на планете, и типа… Твой интерес, профессиональный, стал для него интересом… бля, знаешь эту хуйню про фейворит персон?.. — Английский Серафима все еще был великолепен. — Гиперфиксация. Не всегда романтическая. Он зафиксировался на тебе, а ты фиксировалась на нем. И типа… все пришло к твоей свадьбе. Он не мог, чтобы ты была не его. И он пришел… делать тебя своей. И еще крепче обнимает. Тупо прогоревшая сигарета валялась уже где-то на полу, рассыпаясь кучкой пепла. Серафим потом уберется, блять. Но сейчас он просто… говорил. — Он же тебя приручал. Он тебя не влюблял в себя, а типа… ты должна была думать о нем. Дышать им. Жить им. Ты бы не стала этого делать, если бы он был только мразью. Я не знаю, было ли это осознанно, но, бля… Приручают же диких животных. Ты им тупо ломаешь все их предыдущее мировоззрение. То, что было для них нормой, ты перестраиваешь под свою норму. Сук, прости за аналогию, но типа… собачка бездомная привыкла ссать, когда хочет, а тут ей говорят, что это надо делать по таймингам. Она озадачена, что пиздец, но ей за это дают вкусняшки, и типа… подкрепляют измененную в башке хуйню, заставляя думать, что это норма. Это ж такая, ну… примитивная хуйня, на самом деле, но я не думаю, что он как-то супер продумывал свои ходы. Он просто хотел, чтобы ты осталась с ним. А ты была одна. Сначала защищалась, как могла, потому что ну не могла, бля, ты на него с кулачками бежать или хуй отгрызть. Потом… ну типа… ты же не могла знать, что мы тебя спасем или что-то. А сука, ну это же естественный процесс, что человек… хочет жить. Организм перестраивался под то, как ему приходилось жить. А неделя в таких условиях — это маленькая вечность. А он был хорошим. Он типа… помогал. А ты, епт, все еще моя Лалька, которая не могла типа… хуй забить на того, кто хоть что-то нормальное сделал. Там типа… Блять, я не знаю, прав ли я как-то психологически или что-то, но я вот так это ощущаю. Ты выживала и жила. Он хотел, чтобы ты осталась, но у него нет нормальных… механизмов для этого. Бля, я не знаю, правильно ли я говорю, но… Но он знал хуйню, что организм женщины может начать смазку с кровью выделять, чтобы было не так больно. Тоже защитный механизм. — Но ты сейчас дома. Со мной. И… — Вдох-выдох. — Завтра будешь с Давидом. Витек создал вашу связь, и я понимаю, что глупо, бля, это отрицать. Ты не могла остаться к нему равнодушной, тем более, что… ты видела его так, как не мог бы я, например. Но это не делает тебя мерзкой. И это не делает тебя… его. Потому что ты — не чья-то куколка, а типа… Личность. Своя собственная. Понимаешь? Блять, какой косноязычной мразью я себя ща ощущаю… — Сим… — вдруг сквозь слезы Лали… тихо хихикает. — Ты знаешь, что… на самом деле… сейчас тоже неплохие черты профайлера показал?.. Смех и анализ того, что говорил сейчас брат, его способностей — просто первичная реакция психики. Почти защитная. Хотя… от Серафима Лали защищаться и не собиралась — это, как минимум, было ясно еще в тот момент, когда она честно призналась в своих больных чувствах к собственному насильнику. Но на самом деле… Серафим, наверное, даже не представляет, что сейчас сделал. Не только технически, проанализировав мышление и чувства как Трофимова, так и самой Лали, но и… что он сделал лично для нее. Она даже успокоилась. Слезы сошли на нет, и на сердце, прям на самой душе стало так… тепло и спокойно. Даже несмотря на то, что грядущая встреча на допросе не стала ощущаться менее тревожно, именно прямо здесь и сейчас, рядом с братом, Лали стало гораздо… лучше. Легче. Прям… Лали дышать свободно смогла. — Спасибо, мой родной, — шепчет она, крепче обнимая брата, но при этом так, чтобы смочь ему в глаза посмотреть и… тепло-тепло улыбнуться. — Спасибо, что ты не осуждаешь, а… понимаешь меня. Ты ведь так всегда делаешь. Всю мою жизнь. С момента рождения. Я тебя… люблю. Я тебя люблю так сильно… — Да ну емае, ну я ж сильнее, ну ты чего, — смеется Серафим в ответ, когда глупенько утыкается носом в щеку ей. — Я типа, я это, ну… Я не знаю, че б ты такого сделала, чтобы я тебя прям осудил. Прям ну вот до пизды. Клянусь, если окажется, что ты наебывала следствие и сама людишек кушала, я лично бы помог тебе каждого подозревающего тебя прикопать. И… В моменте осекается. Просто подумал… о еще одном значимом мужике в их жизнях, да. Давид продолжал маячить где-то на периферии, и Серафим сейчас подумал о том, что он реально бы понял… вообще все. Сейчас Серафим понял, почему Лали поддавалась Трофимову, почему она не могла остаться равнодушной к нему. Понял и принял. Но он бы… понял, если бы Лали выбрала Давида и предпочла бы его. Понял и принял бы, несмотря на то, насколько было бы больно самому. И это осознание кажется таким взрослым и важным, блять, что Серафима аж мурашит. Ему говорили, что люди с ПРЛ часто зависают в возрасте, в котором получили свою травму, приведшую к расстройству. Он знал, что ментально ему десять, блять, но вот… Он старался. Ради Лали. Для нее он всегда старался пиздец какой сильной опорой быть. И пусть не всегда получалось, но… Это все всегда было ради Лали. — Ты ж моя бусинка, — вот так вот… по-уютному шепчет он, целуя ее в висок. — С тобой можно и в Рай, и в Ад, и в колонию строгого режима, блять. Ты главное… ты никогда не боись мне ниче рассказывать, ладно?.. Я тип… я могу заискрить, я знаю. И мне тип пиздец за это стыдно, но я это… когда речь про тебя, я пиздец как стараюсь… умным быть. Ты главное… ты меня не боись только, ладно? — Я тебя и не боюсь, — нежно-нежно шепчет она. — Я просто боюсь периодами, что именно я какая-то не такая и что могу этим разочаровать… но ты меня в этом уже разубедил, не переживай!.. Как и… Давид сегодня, да. Когда она ему целый перфоманс в коридоре отгрохала, в котором все же весьма манипулятивно выдала, мол, давай-давай, скажи, что ты любишь меня даже испорченной… даже не в глубине души ожидая, а напрямую требуя, чтобы он сказал — да, люблю. И он сказал. Как и Серафим сейчас по всем фронтам то же самое и сказал, и показал. Успокоил. — Давай поужинаем, — мурлыкнула Лали. — Если хочешь, я могу тебя даже сама покормить. Прям с вилочки. И даже… нет, не если ты хочешь. Я сама хочу. А завтра с утра… их ждет такси до ебучего Шереметьево. И там — перелет в настоящую тундру за Полярный круг… *** Утро начиналось для Давида… тревожно. Он был тревожником по натуре своей, а потому, при условии, что рейс должен был быть в восемь… он не спал с четырех утра. На сто раз перепроверил документы, вещи, весь маршрут до колонии… И думал, блять. Наверное, он за всю жизнь не думал столько, как за сегодняшнюю ночь и утро. Он думал о Лали. Думал об их… особенных отношениях с Серафимом. Чем дольше Давид крутил в голове мысли об инцесте, тем больше вопросов у него это вызывало. Он вспоминал «Игру престолов» и «Дом дракона», вспоминал династию Габсбургов, вспоминал все эти секты и племена, где существовали только близкородственные браки, что приводило к постоянным уродствам, а потом к стремительному вырождению. У него были еще и психологические аргументы, да. Ну, вот как раз про то, что, по сути, единственной правильной мужской фигурой для Лали с рождения был Серафим, поэтому неудивительно, что она могла испытывать к нему чувства. Неудивительно и то, что он, постоянно защищая сестру, не мог потом смотреть на других женщин… именно как на женщин. Зачем, когда все его внимание было безоговорочно уделено сестре? У Давида был еще миллион аргументов. Однако они все разбивались об то, что тогда, в переговорной, Лали с Серафимом была счастлива. Давид видел, как горели ее глаза, видел, как трепетен с ней был Серафим, и это разбивало все его рациональные аргументы в мелкое крошево. Деймур был… озадачен. В некотором роде, он переживал крах всей системы мира, к которой за тридцать два года привык. Это было… сложно. С Плаксами они пересекаются у стойки регистрации, именно в процессе оформления багажа и всего такого. Оформлением билетов и всего такого занимался Нюберг, и потому Давид был очень озадачен, когда ему выдали посадочный талон… с чертовски красивой надписью «7А». — Ты че такой зеленый? — внезапно интересуется Серафим, заглядывая через его плечо. А Давид, почему-то, на Лали, смотрит, которую брат оставил ждать, пока он все сделает. И… — А. Я понял. Ведь Серафим-то тоже знал, что Деймур — самый конченный аэрофоб. Для него сам факт полета был тем еще испытанием. А когда это дополняется местом у окна… — Бля, лан, поменяюсь я с тобой местами, — вздыхает Серафим. — Ну тип я у окна, Лали посередине, ты с краю. Выдыхай, страдалец. И вот тут-то к ним подходит сама младшая Плакса. Улыбается обоим, и глазки оленьи блестят прям… комфортно. Наверное, это слово подойдет. И тогда она им заявляет: — Чтоб вы знали… я в свой багаж запихала «Клуэдо». Ну, это детективная настольная игра. Нам типа… время в отеле скоротать. Это… не предложение, если что. Это условие. Играть будут все. Игра для сближения, блять. Но вообще-то… не только. Естественно, Лали все же… очень сильно переживала, хотя и храбрилась. Вечерний разговор с Серафимом очень придал ей сил, но факт оставался фактом — скоро она увидит Трофимова. И он… будет провоцировать. Он будет провоцировать и саму Лали, выводя на эмоции, заставляя… вспоминать, и обоих парней. Еще тогда, в подвале, когда Давид ее спас, Лали видела по глазам Виктора, что он… посмотрев, как Деймур кутает ее в свою форменную куртку, и как Плакса к нему жмется, понял, что между напарниками что-то есть. И Серафим… он же брат. Да, Виктор не знает о романтике между ними, но ему будет важно доказать обоим мужчинам, что… Лали принадлежит ему. Она была немного взвинчена сейчас. А когда она нервничает, то всегда жмется к Серафиму, чтобы почувствовать себя в безопасности, что делает и сейчас. Но все равно тоже не может не заметить состояние Давида — ого волновало ее ничуть не меньше. Она же, работая с ним, тоже отлично знала об аэрофобии. И потому… — Эй, — мягко зовёт она, приподняв уголки губ и… ласково коснувшись его плеча. — Если что, можешь взять меня за руку в полете… Как мы раньше делали в командировках. Помнишь?.. — Помню, — глупо кивает Давид, шумно выдыхая. Помнил он и то, как однажды… блять, он уже не помнил, куда именно была эта командировка, но помнил, что они летели тоже вместе. Как и всегда, адская железная машина напугала его до дрожи в поджилках, но самое страшное началось, когда они внезапно попали в зону турбулентности. Свет померк, все вокруг тряслось, их заставили в срочном порядке застегнуть ремни безопасности… А Давид взялся успокаивать Лали. Говорил ей, что все хорошо, что ничего страшного, что они не умрут. Потом, конечно, оказалось, что ничего страшного не произошло, но Давид помнил до сих пор, блять, в подробностях, когда даже несмотря на то, как до усрачки страшно было ему, он все равно пытался защитить Лали. Падали бы — он бы ее своей грудью защищал, блять, чтобы падение смягчить. И сейчас он улыбается ей в ответ, когда чисто инстинктивно… тянется вперед, чтобы коснуться ее руки. Пальцы соприкасаются всего на долю секунды, когда Серафим внезапно… кашляет, блять. Ну, то есть, закашлялся-то он случайно, но, в принципе, получилось к месту. Давид руку отдергивает, косясь на Серафима убийственно, но старший Плакса внезапно честно поясняет: — Ты лошадей не гони просто, и все. Я типа… не могу сразу. Но я стараюсь. О, Давид даже не представляет, как. Но сейчас Деймур кивает, чуть рассеянно соглашаясь: — Понял. Так это… может посидим где, пока есть время до посадки? — И сам же неловко откашливается, переключаясь: — Не шарю, что за «Клуэдо». Мне точно нужен мастер-класс. — Я расскажу, — мягко улыбается Лали. — И покажу. Если честно… она немного не вдупляла, что именно имеет в виду Серафим под «не гони лошадей». И… что именно он не может сразу. Потому что ей действительно и в голову не приходило, что хоть когда-нибудь… ну, она могла бы себе позволить с Давидом… да хоть что-то. Не может же она сразу с обоими быть, верно?.. Потому ее кукольное личико приняло весьма и весьма озадаченное выражение лица, да. Но она старалась не подавать виду, просто… согласившись пойти куда-нибудь поесть. Так они находят, правда, только ебливую «Крошку-картошку», где внезапно оказывается даже вкусно — воспоминания об этом месте с нулевых, на самом деле, было другим. Там Лали старается всех и сразу, включая саму себя отвлекать, рассказывая правила настольной игры… А потом начинается посадка. Серафим и Давид, к удивлению Лали, действительно меняются местами — она-то не слышала их разговора об этом, но знала, что брат изначально должен был сидеть у прохода, ну и… на душе аж теплее становится. Она улыбается Серафиму и едва заметно качает головой… мол, о да, я вас поняла, мальчики. Лететь в Салехард им чуть больше трех часов. Уже в полете младшая Плакса уснула, положив голову на плечо своему старшему брату… и взяв Давида за руку, чтобы не нервничал. Обещала же. Даже… позволила себе пальцы переплести с ним. Все же… во имя аэрофобии, верно?.. Уже по прибытию в Салехард их встретила служебная машина УФСИН с суровым, молчаливым водителем, но который все равно относился ко всем троим с должным уважением, почтением даже — это же ведь сотрудники СК из головного управления в Москве… дальше он должен был отвезти их на паром, который переправил бы их через Обь, а там они прибудут в Лабытнанги, где у них зарезервирована гостиница «Семь Лиственниц». Нюберг снял на них три номера, естественно, не зная, что Плаксы будут жить в одном… и утром следующего дня их встретят и отвезут в поселок Харп, в котором и находится исправительная колония «Полярная Сова». Но пока — впереди был путь до парома. Они едут на массивном стареньком джипе через стылую тундру. Лали ожидала увидеть хоть намек на лето, учитывая, что в Москве грозилась начаться настоящая жара — в ближайшие дни будет держаться температура по тридцать градусов тепла в тени, а тут… на улице было всего семь градусов. Пришлось одеться, как ранней весной. Ночью вовсе возможны заморозки, если верить словам их немногословного сопровождающего из УФСИН. И даже… местами лежал твердый снег. В жилых городках и поселках он уже сошел, но в тундре и на склонах окружавших их гор Полярного Урала ещё лежал. А еще моросило. Холодные крохотные капельки оседали на стеклах окон джипа. Небо было затянуто низкими серыми облаками. Вокруг тянулась бесконечная серая тундра, максимально удручающие пейзажи. Холодный ветер трепал редкие кусты, по обочинам лежали грязные сугробы, вершины гор белели снегом… был июнь, а пахло поздним октябрем. Еще одна особенность, о которой предупредил водитель — их ждет очень длинный световой день. В начале июня здесь ночь практически не наступает. В полночь — сумерки, а к концу месяца вовсе начнутся белые ночи. Лали даже немного подмерзала. На ней была коричневая шубка, оттенка какао, по цвету сочетающаяся с ее шоколадными глазами, но она все равно в холодном «бобике» зябко согревала худенькие пальцы дыханием… Дальнейший перфоманс получился уже сам по себе, не сговариваясь, ведь… за одну руку ее взял Серафим, за другую — Давид. Каждый обнаружил вмешательство другого только тогда, когда обнаружил, что вторая рука занята, и они оба обмениваются максимально многозначительными взглядами… Но ни один не сделал замечание другому, ведь ради того, чтобы Лали было комфортно, они могли друг друга… потерпеть?.. Хотя в чем-то Серафим предпочел все-таки Давида обойти. Да, они гуглили, что погода все еще оставляет желать лучшего, потому взяли побольше теплых вещей, но… Он все равно не смог удержаться от того, чтобы не нахлобучить Лали на голову свою пиздец какую пафосную белую шапку-ушанку. — Пиздато, — невозмутимо изрекает старший Плакса. Даже этот суровый водитель покосился на них через зеркало заднего вида с легким недоумением. Впрочем, надо ли было говорить, что никто на это внимание так и не обратил? Смотреть за окном было… не на что. Однообразные пейзажи, только начинающие набирать зелень, быстро наскучили, а еще заснеженные горы вызывали восторг и недоумение только первые пять минут. Со связью стремительно становилось тяжко, потому что московские айфоны знатно обалдели от мракобесия кругом, и Серафим только успел сказать Лали, что надо позвонить Роз, когда сеть вернется. Как минимум — обозначиться, что они приехали. — Это немного похоже на психологическую пытку, — после чуть затянувшегося молчания признается Давид. — Вот как когда водой капают, только вокруг — ничего. — Ощущение, что на нас ща какой-то медведь должен выскочить, — хмыкает Серафим. — Я не знаю только, белый или гризли?.. Это был первый за последние полтора года вполне себе мирный диалог, лишенный тени эмоций, обиды друг на друга и страха. И хотя Серафим все равно, как и в самолете, периодически ревностно косился на сплетенные пальцы Давида и Лали, а у самого Деймура в голове сидела тревога касательно того, что эти двое сегодня будут спать в одном номере, это было… неплохо?.. Какое-то время они снова едут молча. Серафим продолжает пялиться в окно… и внезапно признается: — Тут такой… странный вайб от земли. — Я об этом хотел спросить, кстати, — внезапно подает голос Давид, — давно ты вдруг в эзотерику ударился?.. Кельтские боги… Это же странно? И вот тут объясняться за брата решила Лали. Она не могла сдержать улыбки, пока ее пальчики согревали одновременно два ее любимых мужчины… и даже не скрывала того факта, что буквально разомлела, расслабившись на этом жестком сидении между ними. — Сима искал меня, — поясняет она. — Ну… тогда. Ты понял. Не мог просто сидеть и ждать, пока расследование идет, ну и… он собирался обратиться к… мистике. Душу хотел продать. Но Морриган… нашла его сама. И только рассказав… Лали вдруг спохватилась, переведя взгляд на брата, мол… ничего страшного же, что сказала Давиду?.. Но суть была в том, что она это сделала не только потому, что Деймуру безоговорочно доверяла сама. Ещё и потому, что… хотела дать ему понять, на какие жертвы брат собирался пойти и… пошел ради ее спасения. Они оба во время ее поисков делали все, что могли. По итогу Трофимов глупо спалился на аптеке, да… но они оба вот лед были готовы расшибиться ради нее. Оба. — Именно Морриган, кельтская богиня, привела его к трупу Доры, — продолжает Лали чуть тише. Она и так говорила негромко, чтобы уж совсем не смущать несчастного сотрудника колонии, что вез их, но теперь понизила голос почти до шепота. — И она же привела нас к трупу Плетневой недавно. Оба случая связаны с Сорокопутом, так что… да, теперь становится ещё очевиднее, что он, как и Трофимов, тоже связаны с кельтами. Для Давида магия не была чем-то совсем новым. Он уже знал о медиумизме Лали, и если сначала он тоже был в стадии жесткого отрицания, то потом Никита представился ему сам. Ну, как. Увидеть его Деймур не мог, однако поскидывать перед ним вещи, поиздавать странные шорохи и повыключать свет перед ним Никита смог. А Давид не мог не поверить Лали. Если бы она сказала ему, что завтра будет конец света, он бы пошел искать бункер, набирать гречку мешками и запасаться туалетной бумагой, блять. Но сейчас… Его первая реакция — это то, что Серафим все-таки выжил из ума. Ну, то есть, Давид сомневался, что сама Лали видела некую кельтскую богиню, имя которой, кажется, мелькало в какой-то из игр. Значит Лали доверяла словам Серафима, а он во многом… не мог быть… справедлив в своих суждениях, что ли. Но об этом говорила Лали, пока сам старший Плакса молчал, явно не спеша что-то доказывать. И сейчас здравый смысл Давида сталкивался с тем, что он никогда не подвергал слова Лали ни намеку на сомнения. Если Лали сказала, что так есть, значит оно действительно так и есть. Но… Кельтская богиня, блять, с которой Серафим вступил в некий союз. В это было слишком сложно поверить, блять!.. Но слова о кельтском, то, что эта мифология, о которой Давид не знал ничего, давала ключ к разгадке дела… — Это странно, — на выдохе признается Давид, качая головой. — В смысле… это прям пиздец. — Ну, думай, что знаешь, — пожимает плечами Серафим. — Но я рассчитываю завтра попробовать на него напасть с помощью магии. То бишь, конечно, не божественный суд устраивать, но чего-нибудь там… Свет повыключать, тени оживить. Вот если у меня не получится, то… — То Трофимов связан с этой твоей богиней? — тут же прямо задает вопрос Давид. — И тогда… не опасна ли твоя связь с ней? Серафим не понял, вложил ли он в эту фразу прямой намек, но теория о том, что он сам может натворить каких-нибудь бесоебств, все-таки кольнула внутри. Он поджимает губы, ведь… За все время своего сотрудничества с Морриган, Серафим до сих пор полноценно не понял ни ее намерений, ни целей. Виола тогда утверждала, что он избранный, раз госпожа является ему лично — Серафим в этой связи видел только не всегда комфортный пиздец. — Ну, посмотрим, как карта ляжет, — в итоге откликается старший Плакса. — В любом случае, то, что я буду там, будет очень показательным. — Я не спорю, — подхватывает Давид, — но если связь с этой сущностью даже гипотетически может быть опасной… — Она не оказала никакого вреда Лали за все время, что мы живем вместе. И ничего в убийствах Ночного Сталкера и Сорокопута не указывает на Морриган прямо, — перебивает его Серафим. Во рту остается металлический привкус — сам не заметил, что щеку прикусил. Просто типа… себя же затормозить. — Бля, ладно, давайте о чем-нибудь другом поговорим. Никто не хочет есть? — На пароме вроде будут кормить… — тихо говорит Лали, прям вот тоже… кожей ощутив это напряжение между двумя самыми важными мужчинами в ее жизни. — Там типа мини-кафешка на борту должна быть. Вроде как. А сама-то в это время… хоть и зачмонилась немного, все равно в первую очередь старалась как-то… стабилизировать и Серафима, и Давида. Ее руки все ещё были в их руках, и… она невольно начала поглаживать их пальцы. Обоих. Серафима — левой рукой, Давида — правой. А сама вдруг… заодно сама о Никите вспомнила. Маяковский практически не являлся ей уже полтора года. Иногда бывало, но это стало большой редкостью. Сама Лали связывала это с тем, что призрак обещал в свое время, клялся буквально, что никогда и никому не позволит причинить ей боль. Что будет ее защищать. Ревновал ее к каждому мужику в ее жизни, блять. А потом… ее похитили, а бесплотный дух-то ничего сделать и не смог. Лали ещё настолько ослабла в подвале из-за пневмонии, что не понимала, являлся он к ней в моменты, когда она там была одна, или нет. А Никита знал ведь, что она боится темноты… Нет, это к лучшему, что он ее больше не достает. Но Лали не хотелось думать, что Никита, блять, просто копит ману и выдаст какой-нибудь перл позже. Пусть уже упокоится. Мир его праху. Вскоре они приезжают на пристань. Здесь действительно приходится сесть на паром, чтобы переправиться через Обь, и на борту можно купить блинчики с семгой. И, в конце концов, лишь ближе к вечеру вся троица оказывается в этом месте с невыговариваемым для них названием, где находится их гостиница. Получив ключи от номеров, которые здесь были не карточками, а обычными, блять, ключами, они, вместе со своим багажом, поднимаются на второй этаж. Вид отсюда открывается одновременно живописный, но и одновременно привычно скудный — на сплошные одинаковые панельки, за которыми маячит все та же тундра, все те же все ещё заснеженные горы. Третий номер остается даже неоткрытым — Серафим и Лали сразу идут к одному. Но… младшая Плакса все равно тормозит на мгновение, своими привычно оленьими глазками взглянув на Давида, отпирающего свой номер. Часть сердца и души тянулась к нему, пока другая половина хотела остаться с Серафимом. И это так трудно… буквально разрываться в своих чувствах, блять. Сейчас не было сильно поздно, но Лали уже слишком устала физически из-за долгого пути, чтобы играть в настолку сейчас, тем более, что завтра к восьми утра им уже нужно быть в поселке Харп… так что… — Сладких снов?.. — робко улыбается она Деймуру. — Сладких снов, — мягко откликается Давид, улыбаясь. И ведь так хотелось… обнять ее. Хотелось отбить ото всех кошмаров, хотелось узнать, какая она очаровательная, когда только просыпается. Хотелось… почувствовать вкус ее поцелуев и целовать ее в ответ. Это все еще было его мечтой. Мечтой, главное препятствие которой сейчас стояло рядом с Лали, продолжая нервно кусать губы и смотря на этих двух влюбленных голубков так, словно перед ним сейчас стояла самая сложная моральная и эмоциональная драма. Хотя… так для Серафима и было, блять. Ни разу за последние полтора года он не спал в кровати один. Вообще ни разу. Они постоянно засыпали с Лали в объятиях друг друга, но то, как они сейчас с Деймуром переглядывались… — Хотите — вместе ложитесь, — наконец выдыхает старший Плакса, неловко замирая на пороге. — Ну… если хотите. Хотели же, блять. Лали… тоже замирает. Кажется, от внезапной паники аж дыхание задерживает. Смотрит то на Серафима, то на Давида, то на Серафима, то на Давида, и… — Ты серьезно?.. — аж шепотом спрашивает она. — Я… я не… Она не хотела, чтобы Серафим спал один. Более того, она не хотела, чтобы Серафим спал именно без нее. И она сама не хотела спать без Серафима. Типа… то есть… а как? Как вообще это делать? Она же тоже… она так привыкла видеть его взъерошенные кудряшки по утрам, сонные голубые глаза… уже успела полюбить сладко целовать его губы, едва проснувшись — вот с того момента, как они… окончательно сблизились. Именно так они проснулись и этим утром перед поездкой в аэропорт, и… Блять… блять… блять!.. Она снова смотрит на Давида. Он тоже молча замер после внезапного предложения Серафима, и в серых глазах словно… совсем неуверенная надежда читалась, да?.. А Лали ведь… да, ей тоже хотелось… тепло его рук почувствовать… дыхание его… и… В Москве оставаться у него точно было бы неуместно. Там, дома… надо быть дома. А командировка ощущалась словно… нейтральной территорией?.. Блять… да какой нахуй нейтральной территорией, а?.. Лали такой шлюшкой себя сейчас ощущает — буквально не знает, в какой койке ей сегодня спать. Но… это искушение… с Серафимом у них уже было много ночей — и будет столько же впереди, и даже больше. Лали не собирается от него отказываться. Но с Давидом… не было ещё ни одной… — Я завтра приду к тебе… хорошо?.. — совсем сипит она, чмонно глядя на брата. — Я просто… я… И делает порывистый шаг вперед, чтобы Серафима поцеловать. Чтобы он знал, что это не отказ от него. Чтобы чувствовал, что она его очень сильно любит. Но сейчас… когда у нее впервые есть возможность… побыть с Давидом… Поцелуй получается долгим и почти отчаянным — Лали даже держит лицо брата в своих ладошках. И даже отстранившись, все равно ещё несколько раз чмокает его в губы. — Пожалуйста, ты… ты же знаешь, как я тебя люблю, да?.. И уже потом… берется за ручку своего розового чемодана сама, чтобы… повернуться к Давиду и тихо спросить уже его: — Пустишь меня?.. От мысли, что сегодня она сможет почувствовать тепло его объятий… ее аж в легкую дрожь бросило. — Конечно! — выпаливает Давид быстрее, чем вообще успевает хоть что-то осознать. Аж голос, блять, на пару тонов выше зазвучал, когда он суетливо перехватывает чемодан Лали, чтобы она не тащила его сама. Он открывает перед ней дверь еще темного номера — знал ведь, что она темноты боится, поэтому заранее требовал, чтобы у них в каждой комнате было хотя бы по одному ночнику… Он буквально весь этим счастьем и искрится. Настолько, что разорвать может просто… от самой возможности, ведь еще сегодняшним утром Давид только мог о таком мечтать. — Спокойной ночи, — тихо шелестит Серафим им вслед, даже слишком торопливо закрывая дверь своего номера. Он уже знал, что не сможет спать сегодня. Просто вот… не сможет глаз ни на секунду закрыть. Что накроет, блять, какой-нибудь паничкой — вот из тех, которые начинаются совершенно рандомно, с бешеной долбежки сердца, а превращаются в мракобесие. Что, скорее всего, он даже лечь не сможет, будет просто… на полу в уголочке сидеть, обнимая себя за колени и пытаясь вернуть это ощущение тепла. Серафим, блять, не мог существовать один. В смысле… вообще. Но ничего, он сейчас позвонит Роз, а там… благо, что до выезда осталось не так много времени, и… Он просто знал, что не сможет себя простить, если не скажет этого сейчас. Они же… так друг на друга смотрели, блять… А инициатива должна была исходить от него, но типа хули… так плохо?.. В итоге даже в комнату не прошел. Так по двери и сполз, блять. А Давид тем временем затаскивает вещи Лали внутрь, закрывая дверь — по параноидальной привычке, на все замки. Номера были очень скромно обставленные, буквально только самое необходимое, но для ночевки — классный вариант. Оставшись наедине с Лали, обычно такой безгранично смелый Давид теряется до очаровательной глупенькости, выпаливая: — Я сейчас все организую!.. В принципе-то, кровать, оказавшаяся большой, но все равно подразумевающей, что спать придется очень близко друг к другу, была уже застелена, но Давид очень старается, пока стаскивает покрывало, взбивает подушки, и… Блять, ему надо выйти, пока Лали… ведь ей надо переодеться!.. Или просто отвернуться… или… А она пока успела только снять шубку, повесив ее на крючок, и разуться. На душе было очень беспокойно за брата, но при этом… Лали не могла не улыбнуться тому, как Давид мельтешил по небольшому номеру. И теперь… Плакса, судорожно выдохнув, подошла ближе. Сама. Первая. Лали взволнованно жевала собственные пухлые губы, смотрела на Давида снизу вверх, как истинная Бэмби, и… у нее аж руки дрожали, когда она медленно положила их Деймуру на предплечья, чтобы плавно провести ими выше да самых плеч. Потом от плеч переместилась к шее, от шеи — к лицу… и теперь гладила его острые скулы большими пальцами. Сама же… тяжело же сглотнула от осознания, что… впервые сейчас Давида наощупь… буквально изучает. — Ты чего суетишься?.. — ласково, мягко спросила Лали. — Все же хорошо. Даже… прекрасно. У нее сейчас сердце из груди выпрыгнет. Очень долго Давид был для нее недостижим идеалом. Вот… с самого момента первой встречи. Свет за решетчатым окошком, к которому она не имела права тянуться. А теперь… Лали потянулась, да. Да потянулась так, что встала на носочки, чтобы… своими дрожащими губами коснуться краешка губ Давида. И как же ее, блять… промурашило. У него же в этот момент огромное, львиное сердце резко стукнуло особенно сильно, настолько, что аж стало физически больно, замедлилось… а потом забилось с новой силой. Кажется, что все краски мира выкрутились до сверхъестественного максимума, кажется, что чувства обострились до предела, и… Давид в душе не ебет, правильно делает хоть что-то сейчас или нет. Но мысленно хочется послать нахуй всех — Серафима, Виктора, трупы, локацию, далеко не самую приятную, в которой они оказались, потому что… Она была рядом. Самая желанная, самая прекрасная, самая долгожданная женщина на всем свете. И он робеет, как мальчишка, когда несмело обнимает ее в ответ, чтобы… Поцеловать полноценно. Давид накрывает ее губы своими, мягко, нежно, так, чтобы… если Лали захочет, она могла отстраниться. Но сам он… аж дрожит, блять, от какого-то переизбытка эмоций, потому что… Это Лали. Это Лали, которая была его буквально… мечтой. Мечтой, которая… становится… реальностью?.. Лали тоже аж трепещет. Смелее обвивает руками шею Деймура, прижимаясь ближе, крепче… не просто позволяя ему себя целовать, даже не просто отвечая, а прям… участвуя в полной мере, блять. Она первая и поцелуй углубляет, мягко размыкая губы Давида языком, чтобы теперь коснуться его языка… и затрепетать в его руках ещё хлеще. Она снова вспоминает… да, верно — подвал. Тот самый момент, когда Давид ворвался в подвал с другими оперативниками. Мог же убить Трофимова на месте, да. И явно хотел. Но вместо этого… сосредоточился на ней, на Лали. На больной, абсолютно дезориентированной и сломанной Лали. Сейчас… она наконец, кажется, начала переживать этот момент. Факт стыда за то, какой он тогда ее увидел. В каком состоянии. Потому что этот стыд напрочь смывается… его же нежностью в данный момент. Мужчина, который бы считал девушку порченной… никогда бы не целовал ее так. И сейчас в ушах снова звучит его львиный рык, когда он приказал Трофимову отойти от нее, встать на колени и убрать руки за голову… и только сейчас Лали полноценно и осознает, сколько в его голосе тогда было паники и боли. За нее. Она теперь… точно знает, понимает и верит, что для Давида ничего не изменилось. Что для него она… все еще та же Лали, его личная Блондинка в законе. И даже ставшая сильнее, учитывая, что завтра готова добровольно столкнуться лицом к лицу со своим главным кошмаром. А сейчас… между ними аж искрило. Серьезно, Лали казалось, что ее губы и язык мелко, не больно, а именно будоражаще бьет током. Слабым разрядом, который не разрушает, а только… жизнь и вдыхает. — Прости меня, — жарко шепчет Лали Давиду в губы между поцелуями. — За то, что я… сомневалась. Боялась. За то, что избегала тебя… полтора года. И за чс этот… я просто… И не договаривает — снова в его губы буквально впивается, становясь все настойчивее… и отчаяннее. Со стороны могло показаться, словно они с цепи сорвались. Как будто их очень долго держали рядом друг с другом на тяжелых цепях, не давая сделать вот тот важный шаг, а теперь наконец отпустили, и… Блять, да на самом деле, так оно и было. Они были рядом, но они не могли, а теперь… теперь… — К черту все, — хрипит Давид, когда снова отчаянно ловит ее губы своими. Так вот как утопающий, который наконец дорвался до самого важного глотка воды. — Я же… я же никогда… и не злился… Я ведь… я бы тебя… вечность ждать мог, слышишь?.. Я бы тебя… всегда дождался… столько, сколько тебе нужно было бы… И даже… все время мира… В этот момент он напрочь забывает обо всем. Голос садится напрочь, опускаясь до утробного хрипа, когда Давид бормочет бессвязное «прости». За все, за то, что не спас ее тогда, за то, что искал так долго… Но сейчас все словно… обнуляется. Он все еще Давид. Она все еще Лали. Его самая прекрасная блондинка. Словно не было… этого Ада. Словно они просто могли быть… счастливыми. Нет, черт, они будут счастливыми!.. Потому что Давид забывает обо всем. Он забывает о Серафиме, об этом их… треугольнике. Потому что сейчас Лали выбрала его, потому что… потому что… — Я тебя люблю, — шепчет он, задыхаясь, когда… самым трепетным образом помогает ей… сесть на кровать, снова отчаянно целуя. И когда Давид садится и сам, Лали… сама к нему на колени лезет, седлая. И все это, никак не прекращая поцелуев… — Я тебя люблю, — повторяет Плакса буквально эхом, а потом и вовсе мычит ему в губы: — Люблю-ю-ю… И теперь ее уже совсем не холодные пальцы проникают за ворот его кофты. Лали чуть царапает его спину, дотягиваясь до зоны между лопатками, и сама жмется все ближе, ближе, ближе… на ней самой надета очень короткая толстовка и джинсы с высокой посадкой, и между ними остается открытая полоска кожи. И когда ладони Давида ее случайно касаются во время крепких объятий… он точно не мог не почувствовать табун крупных мурашек на ее спине. Лали аж вздрагивает, просто… Теряя голову. Нет, серьезно, голова действительно кружится. Но… не как тогда, при температуре и лихорадке, а так… сладко. И в этот же момент с ее губ прямо в его губы срывается тихий-тихий, тоненький, почти жалобный скулеж… — Потрогай ещё, — просит Лали. — Трогай меня… И сама… теперь губами по его линии острой и чуть колючей челюсти спускается к шее. Добирается до тату с масонским треугольником, уделяя внимание и ей… и вдруг позволяя себе маленькую дерзость — провести по ней самым кончиком языка… У него, блять, в ту же секунду стон вырывается. Громкий и такой вот… стон, который с головой выдавал, насколько же сильно он этого, блять, ждал. Самой возможности… быть с ней. Где-то на периферии сознания Давид понимает, что в отеле с тонкими стенами их уже очень слышно — и голоса, и звуки влажные, и скрип кровати, но… Ему пиздец как хочется, чтобы Серафим их слышал. Давид ведь и не догадывался, что он и так их прекрасно слышит, ага. Ему просто хотелось… что… возможно… эта сложная ситуация разрешится сама собой?.. Если старший Плакса… поймет… Но Деймуру пиздец как не хочется о нем думать. Потому что сейчас он может Лали целовать, обнимать… касаться. Он целует ее шею, там, где под губами сумасшедше бился пульс, пока руки чуть торопливо и суетливо от переизбытка желания тянут ее толстовку вверх. И Давид трепещет, блять, как пацан, когда показывается самый край белья. В комнате становится гораздо более жарко, и потому толстовка летит в сторону, а он губами приникает к ее коже вновь, не спеша снимать лифчик, а просто… каждый открывшийся участочек зацеловывая… У Лали же… снова томный, сладкий скулеж вырывается… Но вот она, блять, о Серафиме все ещё думала. Не могла не думать. Ей было пиздец как стыдно перед ним… просто за себя. За собственную несдержанность, за неспособность себя контролировать, ведь она уже… легкая щетина Давида приятно царапала кожу, пока он зацеловывал ее грудь, ключицы… и ей пиздец как хотелось большего, хотелось… почувствовать его в себе… хотелось сделать ему приятно всякими самыми чувственными и развратными способами… Но ей в голову тоже приходит мысль о том, что стены здесь тонкие. И… Как бы в животе сладко не тянуло, как бы между ног уже не пылало так, что, кажется, на джинсовой ткани вот-вот проступит мокрое пятно, она… она… — Погоди… — вдруг болезненно шепчет Лали, тяжело дыша и чуть отстраняясь, положив дрожащие руки Деймуру на плечи. — Стой, я… Только что сама просила себя трогать, да. Сама целовала, облизывала, блять… но… Она хочет. Она пиздец как хочет. Но это, наверное, просто… неправильно… и… блять… На душе становится тяжело. Становится даже… больно. Словно ребра крошатся, расходясь мелкими трещинками. Сердце ухает, как сова… полярная, ага. — Я очень сильно… я хочу… — шепотом объясняет Лали, жмурясь. — Но я не… не могу… я… Затормозить сейчас Давиду стоило самых жестких трудов. Прямо… пришлось, блять, ментальных пиздюлей себе отвесить, чтобы заново начать дышать. Каждый вдох отдается страшным хрипом внутри, но предметам вокруг наконец возвращается четкость. Она сейчас сидит на нем, а между ее ног ей упирается… внушительная, блять, такая выпуклость. Так сказать, Давид был… большим мальчиком во всех смыслах, да. Заставить заново чертов член опуститься было сложно, когда она была рядом, такая манящая, такая прекрасная, но… В моменте становится стыдно. За то, что поторопился. За сами… мысли. Он так долго мечтал о Лали, что все мысли… просто унесло. Да и… Давид ведь не врал, когда всегда, не отказываясь от своих слов, говорил, что будет за нее бороться. Любой ценой, любыми способами, хоть с кем… — Прости, пожалуйста, — глухо просит Деймур, неловко утыкаясь носом ей в изгиб шеи. Губами касается снова, но на этот раз — гораздо целомудреннее, чем до этого. — Прости, пожалуйста, я просто… блять, я голову потерял, прости… Он ведь ее так сильно ждал. Он мечтал, он грезил, он… Хотел сделать ее самой счастливой. Ведь для него действительно ничего не изменилось. Их любовь… выдержала испытание временем и сложностями. Но Давид все равно целует. Целует, вкладывая в каждое прикосновение губ всю любовь, нежность, на которую только мог быть способен. От него на коже остается мокрый след, но он… не переходит грань. — Если хочешь, ляжем спать, — тихо шепчет Давид, пока дыхание перехватывает еще сильнее от одного взгляда на нее. — Или… я могу на пол, если хочешь… Лали все ещё жмурится. Дышит тяжело-тяжело, но все же отвечает: — Ты не виноват ни в чем. Грань перешла я. Ту, которую переходить… не следовало. Ее вот действительно занесло. Занесло сразу же, как они в этом номере наедине остались. Потому что Лали тянуло к Давиду на всех возможных уровнях — сердцем, душой, телом, разумом… но еще у нее была совесть. И любила она не только его. Лали не осуждала ни за что самого Давида, потому что понимала объективно — ему и не должно быть дела до Серафима. А вот ей… ей не все равно, блять. Шлюшка же. Правда. Да, они с Серафимом как бы… брат и сестра, ага. И потому и не обсуждали для себя… иные статусы. Но взрослым людям ведь это и не нужно — все стало понятно ещё тогда, когда они впервые переспали. А сейчас Лали, получается… изменила?.. — И не надо тебе на пол, — тихо говорит она, наконец открыв глаза. — Спи в своей постели. Я просто… лучше пойду. Мне надо его проведать. Очень. Но посплю я… лучше одна. Воспользуюсь… третьим номером. Который так-то как раз для нее изначально и предназначался. Внутри… больно. Очень. Прям кости в крошево, органы — в месиво. Вот и настал момент, когда за собственную импульсивность приходится платить душевными муками. Наверное… не стоит ей быть… ни с одним, ни с другим? А то, блять, пытается на двух стульях усидеть, и рыбку съесть, и нахуй сесть. — Все, я… — а глазки-то слезами наполняются уже, в голосе очевидная плаксивость слышится. — Я пойду. И не останавливай меня, пожалуйста, мне… мне надо… И торопливо с колен Давида слезает, чтобы потянуться за своей толстовкой и надеть ее обратно. Ключ от третьего номера все еще был у нее в кармане джинс, и… вылетает Лали из номера Деймура пулей быстрее, чем он успевает поймать ее за руку. Вылетает прямиком в коридор и… теперь, всхлипывая, робко стучит в дверь, за которой некоторое время назад скрылся брат. — Сим?.. Сим, ты… спишь?.. Конечно, он не спал, блять. Как и ожидалось. От двери Серафим уполз не так далеко — в коридор рядом с ванной, и просто… нет, блять, он не закатил истеричный перфоманс. Он просто лежал, блять, прямо на полу, переполненный самыми гадкими, самыми дурными, самыми отвратительными мыслями. Сам виноват, да. Сам… предложил. Переоценил свои возможности. Думал, что сможет. Нихуя. И сейчас… не смог. Внутри все вопило, блять, что надо подняться, надо открыть дверь, пустить Лали, но Серафим… не мог заставить ноги выпрямиться, поднять его, блять. Он думал о том, что сейчас… цепанет ее еще сильнее своими реакциями, блять. Тем, что не смог… сдержаться. Это, наверное, куколдство какое-то? Но Серафим правда думал… что сможет. В какой-то момент, блять, когда они уютненько держались за ручки… да не, еще раньше, в аэропорту… он подумал, что… можно типа… ну, втроем?.. Блять, а как? Но типа… это же было логично. Они типа… были про разное. Ну, с Давидом. И Серафим понимал, что типа… Давид может дать ей то, что не может дать сам Серафим. А счастье Лали было в приоритете, счастье Лали было важнее всего на свете. Но типа… А что делать, блять, если его… тоже… кроет, блять?.. К счастью, слышится хлопок двери. Это Давид вылетает следом. Он замирает чуть на расстоянии от Лали, как делал бы… с какой-нибудь кошкой дикой, которую только к рукам пытается приучить. И голос звучит максимально мягко: — Лаль… Лаль, ты ни в чем не виновата. Давай вернемся, ладно? Я лягу на полу. Я просто… я боюсь тебя оставлять одну, слышишь? А у самого-то в голове… внезапно вертится схожая с Серафимом мысль. Это был редкий миг взаимопонимания, блять, но… Давид каким-то образом это считал. Он подумал, что Серафим точно не хотел, чтобы с ним… как с маленьким. Потому и не открывал сейчас, явно стремаясь своих реакций… Внутри Давида все равно кольнуло неприятное. Не к ней — к нему. Но он даже виду не показывает, прося: — Лаль, пожалуйста, пойдем. — Нет. Ответ звучит тихо, но твердо. Лали мелко дрожит, слезы, как ребенок, утирает тыльными сторонами ладоней… выбежала-то в коридор, кстати, без обуви. В носочках своих розовых с рюшами инфантильных. И кроссовки, и шубка, и чемодан у Давида в номере остались. И теперь вот стоит, всхлипывает, как маленькая… — Я не хочу, — надрывно шепчет она. — Я никуда не пойду. Не бойся, со мной ничего не случится. Я просто посплю в своем номере. Я… умею быть в одиночестве. Конечно, это… снова намек на ебучий подвал. В первые четверо суток она регулярно оставалась одна в кромешной темноте между приходами Виктора с едой, водой, парацетамолом или целью выебать. Вот только никто не знал полной истории. Как в четвертую ночь… она призналась маньяку, что боится темноты и сама, рыдая, попросила не оставлять ее одну. Поспать с ней. Тело внезапно вспомнило тепло именно его рук. Других рук… Лали не заслуживает. — Давид, я просто лягу спать, — доказывает она, догадываясь, что брат ей не откроет… и на дрожащих ногах подходя к третьему номеру, такими трясущимися руками доставая ключ. — Со мной точно ничего не случится. Я ничего с собой не сделаю, если ты этого боишься. Я не маленькая, могу… могу поспать и одна. — Можешь, — соглашается Давид, которого так болезненно покорежило от этого… «Я умею быть в одиночестве». Знал он, какое это одиночество. Знал он… и кто ее этому научил. И потому сейчас противится, блять, едва ли не рыча: — Но не должна. И не будешь. К черту… все эти драмы любовные, все недопонимания и прочее. Давид просто знал — она больше никогда и ни за что не будет одна. И сейчас он скрывается в своем номере, но лишь для того, чтобы взять ее вещи и, хоть и перетащить их в третью комнату, но сказать прямо: — Я не шучу. На пороге посплю. Потому что что бы не случилось… ты больше не одна, слышишь? И не будешь. И не должна быть. И… — Да блять… — выдыхает Лали, устало прикрыв глаза. — Я не буду ложиться все равно прям сейчас. Хочу поработать немного. Одна. Сама. Мне надо подготовиться к завтрашнему допросу. Потому что… в течение этого дня она практически не вспоминала о том, чем предстоит заняться завтра. Не думала о Трофимове. Но сейчас она словно ощутила его душок рядом с собой, блять. Его руки на своем обнаженном теле. Его дыхание на своих губах. И от этого… ее аж передернуло. — Ложись спать, Давид. Я не шучу. И тогда… она действительно просто заходит в свой номер, закрывая дверь… на замок. *** Все та же четвертая ночь после похищения. Ночь, которую сама Лали описала, как изменившую все. После того, как Виктор продолжал давить на Лали вопросами о том, где бы ей больше хотелось находиться — с ним или дома, она… молчала. Молчала и беззвучно плакала, а эти мерзкие слезы, вытекая из глаз, неприятно попадали в уши, пока Лали лежала на спине. Виктор это видел. Но видел он и то… что от его прикосновений ее киска текла. Розовый клитор слегка покраснел и набух, едва ощутимо пульсируя. И вдруг Лали, окончательно ломаясь… очень робко раздвинула ноги чуть шире. — Вот так… — низко прошептал Трофимов с темным удовлетворением. — Плачешь, стыдишься… а сама раздвигаешь ножки. Хорошая девочка. Он не стал входить сразу. Вместо этого раздвинул мокрые, скользкие от смазки и чуть припухшие от возбуждения половые губы, чтобы подобраться к самому клитору и начать ее ласкать. — Ты молчишь… — снова говорит он. — Но твое тело говорит за тебя. И тогда уже… медленно ввел в нее два пальца. Они прошли внутрь очень легко, и Виктор усмехнулся, ощущая, как жадно ее стенки их обхватывают. И тут же снова Лали поцеловал. Тягуче, медленно… в такт тому, как работал внутри нее пальцами. А сама Плакса… внутри себя она искренне поражалась, что он не стал ее ебать сразу членом, а… впервые начал просто ласкать пальцами. Мозг жертвы все ещё старался лихорадочно работать как психолог — Лали предполагала, что… может, это очередной способ показать свою власть? Свой контроль? Что… теперь он старается принести удовольствие в первую очередь ей?.. Но она вдруг… сама, блять, не смогла сдержать жалобный скулеж… от, сука, удовольствия. Он прорывался сквозь хрипы в легких, и этот звук, смешанный с ее больным дыханием, оказался для Виктора слаще любой мольбы. И тогда он… добавил третий палец, сильнее ее растягивая. Наклонился и поцеловал ее шею, потом — в ключицу… провел языком по горячей коже… Лали сдавалась. Между ног громко хлюпало, и она… словно уже и не так уж против воли начала двигать бедрами навстречу его пальцам. Плакса ощутимо вздрагивала каждый раз, когда у самого входа пальцы Виктора задевали множественные рваные ранки, оставленные им же самим во время жесткого изнасилования два дня назад… но ни она, ни он не останавливались. Боль мешалась с наслаждением. Лали стыдливо жмурилась, но он… — Открой глаза, Лаль, — потребовал Виктор. — Посмотри на себя. Терпишь боль, потому что тебе хорошо. Сама насаживаешься на пальцы. Да твоя пизда, блять, буквально их сосет… такая противоречивая девочка. И она наконец послушно смотрит ему прямо в черные глаза. — Вот так… смотри на меня… не прячься… ты такая красивая, когда ломаешься изнутри… твое тело уже знает своего хозяина… И тут… Плакса кончает. Сильно. Яростно. Несмотря на боль не заживших ран, несмотря на слезы, стыд и хрипы в легких. Ее тело под Виктором выгнулось дугой, неконтролируемо содрогаясь. Она громко, сорванно вскрикнула — голос окончательно надорвался. Киски сильно, ритмично сжалась вокруг пальцев Трофимова, пульсируя и выталкивая горячую смазку. Клитор бился под его большим пальцем, как маленькое сердце. Он не останавливался. Продолжал двигать пальцами, чуть их сгибая, чтобы коснуться изнутри особой точки… чтобы продлить этот мощный оргазм, пока Лали тряслась и всхлипывала. Его взгляд был прикован к ее лицу — к зажмуренным глазам, к текущим слезам, к прикушенной губе и искажённому от стыда и удовольствия выражению. — Вот так, кончай… кончай… — его низкий, хриплый голос звучал с благоговением. — Ты сдалась. Твое дело выбрало меня. Лали зарыдала сильнее. По-настоящему. Громко, надрывно подвывая, как раненая собака. Виктор замер. Медленно вытащил мокрые пальцы из нее, игнорируя даже то, насколько сильно у самого стоял член. И вдруг он… перевернулся на спину, прижимая Лали к себе так, чтобы она оказалась на его груди. Сверху он накинул плед, укутывая ее практически с головой. — Тише, тише… — шептал Трофимов, глядя ее от затылка до поясницы. — Плачь, сколько хочешь. Я здесь. Я знаю. Знаю, как тебе стыдно. Знаю, как ты себя ненавидишь сейчас. Знаю, что ты только что кончила на пальцах человека, который убил твоего жениха… и который сейчас держит тебя, как будто ты ему дорога. Ты ломаешься, Лали. По-настоящему. Не только тело. Душа тоже трещит. И это… красиво. Больно. Но красиво. Не надо ничего говорить. Просто плачь. Выплакивай всё это дерьмо. Я не буду тебя сейчас ебать. Не буду заставлять кончать снова. Просто держу тебя. Ты уже моя. Даже если сейчас ненавидишь меня больше всего на свете. Даже если хочешь умереть. Ты уже моя. Для Лали это было так дико… но сейчас Виктор делал именно то, что было ей нужно. Утешал. Обнимал. Грел. И теперь… рухнула последняя стена, когда она жалобно прохрипела: — А ты… ты поспишь сегодня со мной?.. Ей было так страшно оставаться одной. — Да, — тихо ответил Виктор. — Я останусь с тобой, пока ты дрожишь. Я не уйду. Не бойся. Буду обнимать тебя, греть. Теперь Трофимов аккуратно перевернулся на бок, не отпуская Лали, и уложил ее удобнее — лицом к себе, позволяя уткнуться носом ему в грудь. Одной рукой обнял за талию, другой — перебирал ее волосы. Натянул плед ещё выше. Она была такая горячая от температуры, такая слабая и хрупкая… — Странно, правда? — тихо усмехнулся он, но в голосе не было насмешки, только тёмная нежность. — Маньяк, который убил твоего жениха, теперь будет спать с тобой в подвале, обнимать тебя и греть. А ты… сама об этом просишь. Он поцеловал ее в лоб, потом в закрытые веки, чувствуя солёный вкус слёз. — Спи, Лали. Я здесь. Никто тебя не тронет. Ни холод, ни темнота, ни твои мысли. Пока я рядом — ты не одна. *** А у Розалии, блять, день выдался… да вообще, сука, не выдался. Она действительно вчера вечером воспользовалась предложением Лали, чтобы у них пожил Глеб. Написала ему. Он обрадовался, они обо всем договорились… и все, блять, ради того, чтобы рано утром, когда Лали и Серафим уже уехали в аэропорт, ей поступило отвратительное голосовое сообщение от объебанного Викторова, что… Как выяснилось, всю ночь он… торчал. И не просто, сука, мефедрона понюхал, а прям… кололся. Героином. «Хмурым», как сам Глеб эту гадость называл. К утру его окончательно развезло, и он, в слезах и, судя по красноречивым звукам, в соплях, записал Роз голосовуху, в которой говорил, какая он недостойная мразь, что хочет умереть сию секунду, но ему ссыкотно, что пиздец, и… что сейчас он вызовет себе скорую помощь. Сам. Роз была в ахуе. Она планировала… что ближайшие пять дней они будут очень мило и уютно жить вместе. Что… может, даже… поебутся?.. Розалия была девственницей, и… ей казалось, что было бы так круто лишиться целки в поездке в Москву с клевым парнем. А в итоге ей пришлось звонить ему в слезах. Глеб долго не брал трубку. Наверное, с полчаса точно. А потом… ответил и с заплетающимся языком промямлил, что скорая привезла его в «Склиф». Ну, самую известную больничку Москвы. И сейчас у него заберут телефон. Его госпитализируют… и насколько — неизвестно. А Роз-то не местная. Ей пришлось узнавать, где, что, как… и в итоге, да простит ее Серафим, пиздить какие-то из его домашних шмоток, чтобы поехать на Сухаревскую и попытаться устроить Глебу передачку… потому что вроде как так положено, да? Если у Викторова передоз, то его не выпустят быстро. А потом… вероятно, ещё и не просто не отпустят домой, а переведут в какую-то дурку? В Кащенко? Или она сейчас Алексеевская?.. И вот… несчастная девочка приехала на место… и долго-долго бродила вокруг, так и не найдя входа в соматопсихиатрическое-токсикологическое отделение. Зарыдала Роз ещё хлеще. И побрела… да куда глаза глядят, пока не набрела на «Вкусно и точку». Поняла, что с утра даже не завтракала — сразу полетела к этому кретину на помощь. Но ничего сделать не смогла и теперь таскалась, как дура, с пакетом со штанами, футболками, тапками и, блять, трусами в руках. Вот и… зашла внутрь общепита, заказала себе вязкий клубничный молочной коктейль и чизбургер… Чтобы сидеть и очень грустно жевать за столиком у окна. Потом поняла, что и кусок в горло не лезет. Половину чизбургера Роз не доела, бросив на поднос, потягивала коктейль… и все равно аж тошнило от досады. Вот и… Разревелась снова. Сидела, носом шмыгала, а по чекам ручьями слезы текли. Но… Она же не знала, что прям рядом, за заворотом в арку, находился психологический университет. Тот самый МГППУ, в котором Лалька училась. И что именно этим утром у третьего курса был очередной зачет — сессия же в самом разгаре. И что один студент… окажется очень неравнодушен к рыдающей посреди фастфудной забегаловки сисястой девочке… Денис Авраамович Штерн, предпочитающий быть просто Дэнчиком, до третьего курса дожил чудом. Решение о том, что ему нужна вышка, принадлежало обоим родителям, и несмотря на то, что они были в разводе, у них все еще была одна мозговая извилина на двоих, поэтому и был выбран МГППУ. Дэнчик мозгоправом быть не хотел. У него у самого была такая каша в голове, что чужие он даже трогать не хотел. Дэнчик хотел музыку творить — ебанный, сука, дабстеп, от которого дребезжали колонки, и это в две тысячи двадцать шестом году-то. Впрочем, музыку Дэнчик и делал. В плане учебы он всегда делал лишь тот необходимый минимум, благодаря которому его не отчисляли. Единственными предметами, которые он безоговорочно учил, были те, которые вел его отец — с ним, блять, аж от зубов отскакивало, потому что… Дэнчик спиздел бы, если бы сказал, что собственного отца не боится. Нет, его никогда не били, что странно, не оскорбляли, не унижали словами, не наказывали как-то слишком жестко, но… Это было странно, наверное, но Дэнчик никогда не чувствовал себя комфортно ни с ним, ни с мамой. Дэнчику заебись было с друзьями. На улицах там. На сцене. Где угодно, но не дома. И сейчас герой, сдавший зачет по судебной психологии самым последним, но таки сдавший и выдержавший слишком пристальный взгляд отца, забурился во «Вкусно и точка», собираясь праздновать свой триумф… И обомлел. Его глазик увидел алмазик. То есть, точнее сказать, увидел два алмазика, потому что Дэнчик был очень падким… на большие, красивые и, что самое важное, женские сиськи. Когда он поднял взгляд выше, он обомлел еще сильнее, ведь взгляд увидел третий алмазик — красивое, ангельское, божественное, самое восхитительное, прекрасное личико на планете Земля. Если бы они были в мультике, Дэнчик сейчас летал бы с глазами сердечками. Но вместо этого он плюхается за столик рядом с ней, с порога начиная: — Девочка-сосочка, почему одна, щас будет два… Блять!.. Бля, я не это хотел сказать!.. Я хотел сказать, что ты красивая, а красивым не надо плакать, особенно по мудакам… Я с психфака, я хуйни не скажу! Роз поднимает взгляд на этого… то ли цыгана, то ли еврея, что сразу очевидно бросалось в глаза. Она все еще всхлипывает — не могла успокоиться мгновенно, но… эта Плакса не могла не среагировать на то, что не назвали красивой, потому что горе-отец-священник умудрился забить самооценку и ей. Она-то… вообще одна, по сути, росла. У Лали всегда Серафим был, а вот у Роз… — У меня… сестра тоже с психфака… — зачем-то делится она. Парень странный. Неказистый чутка, похож на птенца сороки. Но не стремный. И точно пока выигрывает у Глеба, потому что из-за Глеба-то Розалия сейчас и рыдала, а вот этот мальчик и говорил, что плакать она не должна. Интересно, это только на словах? Или бы реально плакать не заставил никогда?.. И тогда… Роз аж фонтаном прорывает: — Мои брат с сестрой свалили в командировку в сраную колонию строгого режима, я одна на пять дней, а я из Выксы, я тут вообще никого не знаю, а он обещал побыть со мной, а в итоге передознулся герычем, я пыталась хоть помочь, хорошей быть, шмотки ему притащить, но я даже не нашла вход в этот ваш сраный «Склиф»… я ебаться, может, хотела, но с ним больше не хочу. Фу, все, мне противно. Да и его в дурке закроют точно. А что мне делать? Я одна буду почти всю эту неделю. У меня вообще никого нет… никого!.. И вот… снова хныкать начинает, слегка подвывая. Несчастные люди вокруг даже оборачиваться начинают… На протяжении всего ее монолога Дэнчик старательно кивает. Не хватало только блокнотика да карандашика, чтобы создать реальный образ стереотипного психолога. Как-то вот так он и представлял себе работу своих родителей, хотя сам в психологии не шарил ничерта, уча, дай бог, один предмет в год. И потому сейчас… — У тебя есть я! — торжественно представляется Дэнчик. И тут он торжественно подрывается из-за стола, чтобы воскликнуть: — Позвольте представиться, Денис Авраамович Штерн, к вашим услугам! Мои родители — Авраам Самуилович Штерн и Бриллиантовая Эсмеральда Гожовна, мозгоправы в двадцать пятом поколении… а я — просто золотко. Теперь все вокруг пялятся и жестко сыплются с него. Впрочем, быть клоуном для Дэнчика было состоянием привычным и даже любимым. И сейчас он плюхается обратно, продолжая совершенно беззаботно щебетать: — Вот у моего бати такое криповое ебало, как будто он клиентов ест на завтрак, обед и ужин. А мой дед пиздит коней. И у меня до сих пор просыпается первобытное желание чего-нибудь спиздить, такое, знаешь, древнецыганское. Ну а я че? А я ниче! Жизнь прекрасна, потому что она жизнь. Да и нахуй тебе нужен героинщик? Ну тип ты представляешь, а если бы у него рука гнить начала, как у Лето в фильме? А если б он тебя подсадил? Ну хуйня же!.. И он весь такой… ну прямо воплощение жизни. Аж искрится весь, любя каждый ее миг просто потому, что он очень чилловый бро. А еще пиздец какой коммуникабельный, потому что прямо вот так, с порога, Дэнчик и говорит: — Хочешь, я с тобой потусю? Я тут всю Москву облазил, знаю прикольные места. Главное, епт, чтобы батя не решил, что я не нашел себе невесту… Хотя не знаю, ты же не веганка? Конечно, он подстраивается под вкусы своих гостей, но мясо у него получается пизже всего. Кстати, а я говорил, что они из-за меня расстались? Короче, мама — детский психолог, но она отмахивалась ото всех, кто говорил, что у меня СДВГ, в итоге пока я бесоебил, она посылала всех нахуй, и вот они не выдержали… Да, про СДВГ заметила даже весьма далекая от психологии Роз. И по тому, как он говорил и вел себя, и потому, что… он буквально спросил ее не веганка ли она, хотя перед ней лежит недоеденный чизбургер. И все же… этот странный Дэнчик ее веселил. Хотя бы смог заставить улыбнуться. Глупенький он. А вдруг… ещё в голову приходит прям… осознание!.. — Подожди… Авраам Самуилович Штерн? — уточняет Роз. — Моя сестра типа его ученица. И, насколько я знаю, он до сих пор с ней занимается после того, как ее… ну… неважно. Вот это… забавное совпадение, да? Розалия Плакса встретила в ебучей «Вкусно и точке» сына профессора, которому поклоняется Лалька, как практически богу психологии и психиатрии. — Я это… — окончательно отвлекшись от мыслей о сраном Глебе, продолжает она. — Розалия. Плакса. Просто Роз. Если он сын Штерна, значит, точно должен Лальку знать даже лично. — И ты… правда можешь со мной потусить? — уточняет Роз. — Я, знаешь ли… очень не люблю быть одна. Не то что бы это ебало моих брата и сестру… они всегда друг с другом. Даже спят вместе. Я пока не поняла… кринж это или нет. У них вроде как норма, они так с детства делают… — Они че, инцестятся? — немедленно интересуется Дэнчик. Его мозг уже активно скакал к наполеоновским планам по захвату мира, поэтому первое, на чем он заострился — это последняя информация, да. — Ну кстати, инцесту есть очень много психологических обоснований. Ну типа, при желании, можно объяснить даже всю эту порнуху уровня «моя младшая сестра застряла в машинке, я ее вытащил». Бля, ну вообще, знаешь, я только за. Ты красивая, что пиздец, я вроде тоже ниче такой. У меня нет еще золотых зубов, как у дедушки Гожо!.. Бля, ты уссышься, но он хотел назвать меня Ипполитом, и в десять нашел мне невесту в таборе, которой, не соврать бы, двадцать было, но у ее отца было десять коней, ну сама понимаешь, урожай пиздатый. Но я притворился, что мне нравятся мальчики. И дед такой «ну, да, ты всегда странно бегал». Но если че, мне мальчики не нравятся. И… Притормозил он только потому, что с твиттера пришло уведомление от какого-то рандомного чечика, на которого Дэнчик не подписан и даже не помнил, кто это, но он все равно решил, что лучше лайкнуть. Знакомств у этой гиперобщительной сороки было слишком много, и многих он реально не помнил даже по именам, так что мало ли… — А, падажжи, — внезапно спохватывается Дэнчик. — То есть, твоя сестра… о. Если честно, у него был период, когда он жестко фанючил на Лали, а она была причиной его влажных снов. Дэнчику не так давно исполнилось двадцать один, он был молод, горяч, настоящий жеребец, и его сердце отчаянно хотело любви. Однако от его обычной гиперактивности все бежали, куда глаза глядят, и да, он был искренне уверен, что причиной развода родителей был их слишком беспокойный сын. Но… — Бля, ну не, ты красивее, — выносит однозначный вердикт Дэнчик. — Так че, тебе в больничку надо? Или гулять пойдем? Или чего? — В больничку? — переспрашивает Розалия, окончательно забыв, о чем идет речь. — Какую больничку? Мозг подгружается, да. Сильно. Слишком медленно, даже тягуче анализирует, и только потом… — А, — вспоминает Плакса наконец. — К Глебу-то? Не, не надо. Я решила, что не только не хочу с ним ебаться, но и мне жалко отдавать ему вещи Симы. Не заслужил. Ты прикинь, вчера согласился со мной пожить, а потом всю ночь ширялся, и вот… да. Уебок. Мне не нравится. А беспокойный Дэнчик вот, кажется, понравился. Вполне. — Я бы хотела назад домой этот пакет несчастный отвезти, — продолжает она, притягивая к себе вещи Серафима, лежавшие на соседнем стуле. — И я почти не спала, очень наплакалась, так что… ты не против посидеть со мной у меня дома? Может, кино посмотреть… — Пиздато, — охотно соглашается Дэнчик, поднимаясь… и весьма по-джентельменски подавая Розалии руку, чтобы она тоже поднялась. — Только это. Я когда смотрю кинцо, я одним глазом косю в тик-ток. Я типа не могу, короче, иначе, мне прям очень бесоебно становится. Он подает ей свой локоть, чтобы Плакса могла за него уцепиться, и в свободную руку берет пакет. И так они и покидают «Вкусно и точка», направляясь к метро. А пока они идут, Дэнчик продолжает щебетать: — Хз, батя пиздатый, как специалист, но меня пиздец от него в дрожь берет. Типа у него ебало такое, как будто он меня уже на стейки разобрал. Ой, знаешь, надо тебя с сестрой тогда к нам позвать в гости. Типа у бати так все прям кровавенько, но потом ну мед. Он вроде в рестике работал даже. Я ему говорил, что типа открой свой ресторан, будем бабло грести, можешь мне подарить бизнес… А он чет уперся. Видимо, в мозгах больше рыться нравится. А ты малая? Бля, ну ты сто проц малая. Ебать, можешь хвастаться, что закадрила студента! Ну ты правда пиздец красивая. А еще… В моменте он заозирался на улице, на секунду забыв о том, где вход в метро, и вдруг уточняет: — А нахуй им в колонию? Всм, за инцест же не гребут, разве нет? И тут Роз не выдерживает — прыскает со смеху. С Дэнчиком оказалось неожиданно легко. Гораздо легче, чем с угрюмым, вечно пафосно мрачным Глебом. — Я не знаю точно насчет инцеста, но что-то такое… у них подозреваю, — признается она. — Но в колонии у них командировка. Поехали кого-то там допрашивать. А я… — вот тут Плакса признается совсем легко, потому что свой возраст она считала даже пиздатым, если не считать того, что приходилось жить с родителями в Выксе: — Мне шестнадцать. Я десятый класс окончила. В сентябре семнадцать, а потом… бля, не знаю. Я типа немного фигурным катанием занималась, но проф спорт мне не светит, да и я сама не хочу. А больше ничего не придумала. Ну, куда поступать. Знаю только, что в Москву хочу насовсем. Думала, может, типа на онлик пойти… ты же вот говоришь, что я красивая, да? А ты ещё сисек моих не видел… Вот так вот закинула удочку немного. Не шутила же, что ебаться хочет… — А ты покажешь? — немедленно интересуется Дэнчик, у которого аж темные глаза от предвкушения загорелись. Если бы родители провели ему сеанс, они бы, наверное, отметили у него явный недостаток любви. Всю жизнь Денис рос, зная, что он — совершенно не тот ребенок, которого бы хотели его предки. Он не был еврейским интеллектуалом, который играл бы на скрипочке и ходил бы в додиковских очках — он не был и типичным цыганским парнем, которого ждал дед по маме. Дэнчик вырос, пошел по какому-то совершенно своему пути развития, что заставляло его быть белой сорокой в кругу семьи. Поэтому у него была целая куча друзей. Он искал… эту самую общность. Он искал каких-то своих друзей. И иронично, что при этом всем ему еще ни с кем не было так интересно, как с Роз. — Когда Дэнчик в клубе, умирают малолетки, — протягивает Штерн отрывок из одной своих шедевропесен, пока они лихо идут к метро. — Не, короче, на онлике долго раскручиваться надо. Самый пиздатый варик — это найти себе папика. Кстати, если что, я богатый кошелек, йоу. Ты знаешь, какое наследство мне положено по моей цыганской линии? Табун лошадей, машины, шелка, драгоценные камни, золотые зубы деда… Это перечислять Дэнчик мог долго. Но и по отцовской линии у него с деньгами все было хорошо, ведь… все ж хотят лучшего для своих пиздюков, да? Даже если нелюбимых. Роз снова смеется. Да, забавный он. И тогда… она уверенно обещает: — А вот покажу. Домой только приедем. Вот так вот. *** Рано утром команду, которая что-то нихуя командой-то и не ощущалась, у отеля снова встретил все тот же сотрудник УФСИН на казенном «бобике». Им предстояло прибыть в Харп к восьми утра — ещё до начала рабочего дня, чтобы пройти КПП и весь необходимый инструктаж. Лали, кстати, по итогу… всю ночь и не спала. Прикорнула лишь за пятнадцать минут до будильника, и потом ей пришлось очень долго шпаклевать собственное кукольное личико, чтобы скрыть бледность и синяки под глазами — она не могла показать себя Трофимову слабой. Правда… покрасневшие от слез белки глаз спрятать так и не удалось. Она начала испытывать сильную тревогу ещё до прибытия непосредственно в колонию — ее нервировали бесконечные заборы, небо, сливающееся с серыми пейзажами, колючая проволока, торчащая буквально отовсюду… это начинало напоминать ее, сука, родименький сырой подвал. Температура ранним утром составляла всего два градуса, и шел редкий мокрый снег… После долгой дороги в Харп по пустой тундре из снежной мглы наконец показались массивные бетонные стены и вышки среди безлюдного северного пейзажа. Ещё, блять, эта огромная ебучая статуя белой совы с расправленными в стороны крыльями… Они приехали буквально на край света. У колонии было несколько линий ограждений, тяжелые металлические ворота, повсюду камеры… а у самого входа их встретил ещё один сотрудник УФСИН — начальник этого бугая-водилы. На КПП проверяли служебные удостоверения, командировочные документы, постановление от Нюберга о производстве следственного дела, разрешение разрешение администрации колонии на проведение встречи… и данные ещё долго сверяли с заранее поданными списками. Очень матерый лысый мужик странно хмыкнул, получив удостоверения специальных консультантов сразу от двух людей с ебанутой фамилией «Плакса». Перед проходом изымались почти все личные вещи. Телефоны, смарт-часы, наушники, абсолютно все металлические предметы… Все сложили в ячейки хранения. Группу провели через пахнущие бетоном и производственной пылью коридоры в служебный кабинет, где теперь Лали, Серафим и Давид ожидали инструктаж… но пока они остались втроем. Лали, кстати, не явилась на завтрак в гостинице. Но она была готова поставить собственное сердце на то, что мальчики тоже не ели. И сейчас… она заговорила с ними обоими впервые за все утро, тихо подав хриплый голосок: — Я уже говорила дома Симе, но… повторю ещё раз уже для вас обоих. Если Трофимов изъявит желание говорить только со мной… не лезьте. Не ведитесь на его провокации. Даже если… мне придется обсуждать с ним… смущающие и очень неудобные вещи… — Много чести ему, — мрачно выдыхает Давид, качая головой. И все равно, в серых глазах продолжала плескаться бесконечная тревога за Лали. — Я не буду врать, что мне не хочется играть под его дудку. Особенно когда… речь идет о тебе. Серафим молчит. Кажется, что мыслями он был совсем не здесь — настолько отсутствующим был взгляд. Сейчас он был в какой-то совсем безразмерной толстовке, рукава которой закрывали даже пальцы, и Давид мрачнеет, когда… смутно догадывается, что под тканью прячется. Сам-то он реально просидел всю ночь на пороге номера Лали, блять, прислушиваясь к каждому шороху, а вот как провел ночь старший Плакса, оставалось загадкой. — Но я доверяю тебе, — мягко продолжает Давид. — Как скажешь, так и сделаем. Я не думаю, что кто-то знает этого уебка лучше, чем ты. Это же ведь была чистая правда, блять. В вопросах Трофимова они должны были безоговорочно доверять Лали, даже несмотря на то, что Давида корежило от самой мысли, что уебок снова увидит ее и будет… одними глазами — и все равно раздевать. В глубине души он продолжал жалеть, что тогда… все-таки не убил его. Продолжал перебирать варианты, где и спасал Лали, и избавлял мир от Виктора. И как же жаль, блять, что сейчас пистолета у него с собой снова нет. — Мы ведь можем остановить допрос, когда станет плохо? — тихо уточняет Серафим. — Я буду стараться… прощупать его. Насколько… смогу. Или насколько хватит сил. — По идее… да, — в тон ему отвечает Лали. — Сейчас нам проведут инструктаж и скажут, как что точно будет. И… она-то тоже косилась на его огромные рукава. И она, в отличие от Давида, не просто догадывалась… она точно знала, что они скрывают. Но не смела даже пискнуть. Потому что… понимала. Знала, что это… из-за нее. И за это ненавидела себя ещё хлеще, блять. За то, что вообще проявила слабость и позволила себе согласиться на предложение переночевать у Давида. За то, что, войдя в его номер, не смогла себя сдержать и полезла целоваться. За то, что… едва не зашла ещё дальше. За то, что… хотела зайти дальше. И теперь Серафим нанес себе увечья из-за нее. Причинил себе боль… из-за нее. Можно сказать… это даже не он сделал. Можно сказать, что это Лали лично изрезала его предплечья сраной бритвой. Сука. Тварь. Мразь последняя — вот кто Лали есть. Теперь она в этом убедилась. Поэтому она искренне не понимает, какого хуя… они оба вообще продолжают за нее волноваться. Лали заслужила абсолютно все, что сделал с ней Трофимов. Она заслужила такого человека, как он, в своей жалкой жизни. Наконец к ним заходит начальник режима. Невысокий, но достаточно широкой и сурово выглядящий мужик примерно тридцати пяти лет. Он представляется Крупповым Сергеем Олеговичем… и рассказывает, что ждёт представителей СК дальше. Во время общения с осужденным дистанцию не сокращать. Ничего осужденному не передавать. На провокации не реагировать. Если осужденный начинает вести себя агрессивно, разговор прекращается немедленно. После этого все трое должны расписаться в журнале инструктажа, а с Лали… Сергей Олегович проводит отдельную беседу. Тот факт, что Трофимов — ее бывший похититель, в самой колонии вызвало массу вопросов. Ей Круппов сказал, что… если она почувствует себя плохо, она должна немедленно сообщить, и все закончится. Она не обязана отвечать на его вопросы и вообще разговорить с ним. Допрос должен вести специальный сотрудник СК Деймур, а Плаксы, как консультанты, все же… имеют куда меньше власти. А пока шел инструктаж… Виктора уже вывели из его одиночной камеры. Досмотрели, надели на него наручники и уже потом, в сопровождении двух конвоиров, доставили в необходимое помещение. Небольшой кабинет, где имелся железный стол, вкрученный в бетонный пол. Такой же стул, на который усадили Трофимова, и три обычных стула для группы из СК. Конвоиры встали к стене за спиной осужденного. И теперь… Все трое, пройдя через несколько металлических дверей, открывающихся строго друг за другом, с громким, бьющим по ушам звуком. Везде слышно лязг замков… и наконец Лали, Серафим и Давид оказываются в нужном помещении. Виктор сразу выцепил взглядом ее. Он отлично помнил Давида и заочно знал Серафима, но, тем не менее, на них никак не отреагировал. Его черные глаза голодно вцепились в бледную, как полотно, Лали. Ее лицо застыло строгой маской, но при этом… ее собственные шоколадные глаза, пусть и выдерживали прямой зрительный контакт с Трофимом, едва заметно заблестели… словно она была готова заплакать. Но она держалась. Лали не имела права показывать слабость. В первую очередь — сотрудникам колонии, иначе ее сразу выведут. Нужно терпеть, блять… даже если перехватило дыхание. Виктор ничего не говорит. Просто долго смотрит очень темным взглядом исподлобья на Лали. Только на Лали. Взгляд не не отводит, кажется, что… даже не моргает. Его руки лежали на холодной ржавой столешнице ладонями вверх… и на одной из них имела выпуклый шрам — был вырезан тот самый символ, который анализировал Серафим. Все трое без слов садятся напротив. Лали оказывается посередине. И она… смотрит на Виктора в ответ. Заглядывает в бездну, блять. Сейчас Давид должен разъяснить Трофимову его права, заставить его подтвердить личность, подтвердить, что тот готов давать показания… но если Деймур что и говорит, то Виктор пропускает все мимо ушей. Впрочем… как и Лали. Она слышит лишь звон в собственных ушах. И вот так… они вдвоем играют в молчанку, просто… жадно глядя друг на друга… У Лали сейчас сердце выпрыгнет из груди. Оно долбит где-то в горле, а Трофимов внешне кажется спокойным. Словно не дышит даже. Она тут же вспоминает… Как пыталась поймать его взгляд на заседаниях суда, но его глаза были спрятаны за очень черными солнцезащитными очками… Она такая слабая и маленькая напротив него. А он смотрит на нее… без явных эмоций — абсолютно нечитаемо. Но при этом… взгляда не отводит, прекрасно видя, как Лали… напрягается всем телом, пряча руки под столом. И даже ему очевидно — сейчас его малышка вспарывает себе нежную кожу ладоней собственными ноготками. Ее руку перехватывает Давид. Он видит, что от маньяка не ускользнуло то, что он это сделал, но он не собирается выпускать пальцев Лали из своих, пока, игнорируя протокол, говорит: — Мы нашли труп женщины. Анна Юрьевна Плетнева, владелица целой сети подпольных эскорт-агентств. Способ убийства не твой, но пальчики на нем твои. Расскажешь, как это ты так учудить успел? Нет ответа, разумеется. Он продолжает смотреть на Лали, и, по мнению Давида, ему только слюнки из уголка рта не хватало. Он сжимает ладонь младшей Плаксы крепче, пытаясь вложить в этот жест мысль о том, что она не одна, ни в коем случае, и власти никакой над ней Трофимов больше не имеет. — Тебе есть, что нам сказать? — продолжает Давид, пока Серафим… Его ночной приступ селфхарма имел вдвойне полезное значение. Ему надо было… заземлиться, блять. Вернуть себе контроль… над собой в том числе. И просто в чувство прийти. Но потом он вспомнил о кое-чем еще. И сейчас он именно той, изрезанной рукой, не пальцы с Лали переплетает… а колено ее накрывает, чуть сжимая. Серафим смотрит, прося… заговорить с ним о культе их. Потому что ей Виктор ответит, блять. Они держали ее с обеих сторон, напоминая, что она не одна, но… Нужно было… уцепиться, блять. Лали намек понимает. И открывает было рот, но вдруг… — Нет. Голос Трофимова звучал низко и хрипло. На его лице по-прежнему не отразилось ни единой эмоции, взгляд, казалось, стал лишь тяжелее, но он по-прежнему изучал лицо Лали. А она… поняла и его. Отлично. Вот так… с одного слова. И теперь… сама поменяла тактику, вдруг… сдаваясь и мягко задавая вопрос, который должен был быть манипуляцией… но на самом деле… искренне ее волновал целый ебанный год… — С тобой здесь нормально обращаются?.. Поразительно, блять. Даже конвоиры переглядываются между собой, переставая быть каменными статуями. А Виктор… на его лице наконец появляется кривая ухмылка. Та, которую все присутствующие уже видели на суде. Та, которую Лали помнила… в подвале. — Отлично, Лалечка, — отвечает он бархатисто. — Живу один. Фильмы смотрю. Получаю огромное количество писем поклонников. По большей части — поклонниц. Шлют мне фотки своих сисек, жоп и пезд. Провокация? Возможно. Даже… совершенно точно. Но Лали… повелась. Когда вот вдруг… ревниво сморщила носик… — Но ты отлично знаешь, что ни одна из не сравнится… — продолжает он после короткой паузы, насладившись ее эмоциями, но не заканчивает, потому что Лали холодно перебивает: — Я рада. — А ты? — тут же усмехается Трофимов. — Что я? — уточняет Лали, почти чеканя слова. — Как с тобой обращаются там? — очевидно, он имеет в виду свободу. — Отлично, Виктор, — язвительно передразнивает младшая Плакса. — Я хорошо питаюсь, — а не хлебом и сыром. — И сплю в теплой постели, — а не на ватном сыром матрасе. Блять… он выводит ее на эмоции. Заставляет начинать потихоньку терять контроль. — Ты отлично выглядишь, — кивает Трофимов, словно подтверждая ее слова. — Но синяки и опухшие веки не спрятать. Но ты не переживай. Ты всегда была невероятно красивой, когда ломалась и плакала. И даже сейчас… я почувствовал запах твоих духов с пирожными ещё до того, как ты вошла… но куда больше я скучал по другому твоему запаху. Уже испачкала кровью под столом руку своему напарничку?.. Лали едва заметно дергается. Действительно ведь не заметила, что ладонь закровила от того, как сильно в нее впились длинные ногти, и… теперь кровь попала и на ладонь Давида. Вторую руку Лали вдруг резко положила поверх руки Серафима на своем колене. Она действительно ломалась. О, каких же трудов стоило Давиду… не въебать его лицом прямо в стол сейчас. А потом еще раз, и еще раз, и еще раз… Чтобы от этой рожи не осталось и следа. Он рычит что-то бессвязное, но вместо того, чтобы убивать Трофимова… раскрывает ладонь Лали. Лунки, оставшиеся от ногтей, кровили. В моменте Деймур и сам вспоминает, как забирал ее из подвала… видел укусы, засосы… И… — Я превращу твою жизнь в Ад, — с опасной яростью обещает он Трофимову под его смех. — Ты здесь сгниешь. Он оборачивается к конвоирам, собираясь обозначить, что они заканчивают допрос, но Серафим внезапно головой качает. Он бросает взгляд на Лали, одними губами шепнув «извини, пожалуйста» и «не смотри», потому что он… Давид матерится, блять, когда видит. Предплечье было порезано — царапины, нанесенные лезвием, даже еще сочились сукровицей. Но вот под ними… чуть криво, не совсем аккуратно, угловато, но… он вырезал тот самый символ, который Давид видел в каждом деле. Перевернутый треугольник со вписанным в него кругом, из вершин которого росли оленьи рога. — Слышь, Витек, — мрачно зовет Серафим. А все равно… аж потряхивало. — Я как раз раскрест делал, давно еще. И мне очень зашел… твой Бог-Олень, епта. Давид недоверчиво оборачивается к нему. Нет, понятно, блять, что это был байт, но… у ни тут что, массовое появление божественных сущностей, блять?.. — Но, если че, я ей тоже вырезал. Вот где бедренные косточки, — продолжает откровенно давить Серафим. — Где ожоги от сигарет. Помнишь, да? Вот прямо вот там абсолютно такой же символ. А взгляд Виктора снова не переходит на Серафима. Нет, он… ещё сильнее сосредоточился на Лали, теперь… опускаясь вниз. До этого он смотрел лишь ей в глаза, а теперь… взгляд медленно, хищно сполз по груди, сейчас обтянутой облегающим розовым свитером, и ниже — насколько позволял стол. Виктор отлично помнил ее тело. Вот прям… досконально. И ожоги от сигарет — тоже. В свое время они привели его в восторг, когда он осознал, что Лали сама себя прижигала. А теперь… он словно сканировал ее сквозь одежду, силясь увидеть знак, который… — И вы относите себя к жертвам или…? — усмехается он, впервые отвечая не только младшей Плаксе, хотя смотрел все равно лишь на нее. Очевидно, о чем идет речь. Эти знаки Виктор оставлял на трупах. На жертвах. Но символ конкретно на нем самом означал… принадлежность. Нет, было видно, что у него под скулами заиграли желваки, хоть он и держался беззаботно внешне. Они слишком близко подползли к нему. К тому, кто покровительствовал самому Трофимову годами, и… это нехорошо. Но Лали, которую аж мелко затрясло, когда она увидела порезы брата, вдруг поняла… — Мы от него ничего не добьемся, — тихо резюмирует она. — Он больше сосредоточен на мне, а не на Дикой Охоте. Она тоже сказала это специально, подхватив мотивацию Серафима. Тоже дает понять, что они в курсе насчет кельтов, на счет жертвоприношений… но и вывод она сделала обоснованный. Для Виктора действительно сама Охота давно отошла на второй план, потому что для него все затмила… одержимость конкретно Лали. — На-а-адо же, — тянет Трофимов, все так же усмехаясь, но видно… что теперь внутри него самого клокочет ярость. Он терял контроль. — Моя маленькая вдруг вспомнила, что она психолог. Профи, ага? Забыла совсем, как скулила подо мной и сама двигала бедрами? Как прижималась ко мне и просила не уходить? Как обнимала и целовала сама? Лали трясет. Ей хотелось возразить, закричать буквально, что она отлично все помнит… и самой же себе хотелось врезать по лицу за то, что ей вообще хотелось… чтобы он знал, что она помнит. И тут Виктор добивает всех, буквально шипя: — Забыла, как я стал оставлять дверь подвала открытой, чтобы ты не боялась темноты… а ты сама даже не предпринимала попыток к побегу?.. — Я болела! — вдруг прикрикивает Лали, силясь оправдаться. — Я физически не могла держаться на ногах!.. — И поэтому звала меня? — удовлетворенно ухмыляется Виктор, добившись своего. — И сама сказала… что тебе на меня не все равно?.. Давид, которому был известен самый мизер, которому Лали сказала про то, что скучает по подвалу… скорее, как ему показалось, как по концепции места, в котором ей не надо выбирать, а не по тому, что ей там было пиздато, на секунду теряется. Просто потому, что ему надо было… переварить. Он понимал, что их связь глубока, но она оказалась глубже, чем Деймур думал, и в эту секунду он подвисает, просто… думая, блять, какой следующий шаг сделать, чтобы и развести Трофимова, и… не сделать больно Лали. Но в этот момент Серафим вдруг почти скучающе интересуется: — Ты че, ща ждал, что мы в истерике забьемся и будем говорить «о боже, Лали, какая ты мразь» или что, я не пойму? Тоже мне, блять, достижение нашел, не все равно ей на него. Ломал ее, как хотелось, создал себе искусственную привязанность, а теперь сидит и еще кичится этим, как великим достижением. И все-таки, голос-то звенел сталью. Равнодушным Серафим быть не мог. Но вот эта… дурная попытка зацепить всех здесь присутствующих вызвала только усмешку. — Ну оставил ты ей дверь открытой, и че? Ты считаешь, что она бы с тобой раз на раз вышла? Да хуйня. Лали — девочка. Девочки хотят, чтобы их спасали. И ты вот таким спасением и был, как бы странно это не звучало. Об тебя можно было греться, ты мог накормить, ты мог избавить от одиночества и с тобой могло быть не больно. — И даже про то, что Лали становилась покорной, смог сказать… ровно. — Ты тупо был биологическим функционалом, понял, да? Ты был выживанием, и от тебя на протяжении недели зависела ее жизнь, а теперь ты преподносишь вашу связь, как что-то пиздец глубокое. Че, небось решил, что она тебя любит, не знаю? Так я тебя спешу расстроить — ты типа… как наркота. Без тебя хуево, но со временем даже самая ебнутая зависимость сходит на нет. Давид оглядывается на конвоиров, давая им знак, чтобы подошли ближе. Он головой понимает, что сейчас… что-то будет, блять, поэтому заранее предотвращает возможную катастрофу, пока Серафим продолжает: — Ты типа… она мотыльков жалеет, блять, чтобы они крылышки не опалили на лампе. Она всех преступников пожалеть может, стоит только вбросить немного бэкграунда. Типа… абсолютного зла-то нет. Обычно людей злыми делают, а не они рождаются такими сами по себе. Но ты типа реально думаешь, что ты какой-то… особенный, блять, что ли? Дорогой, так твоя единственная ценность была в том, что ты подшарил за богов и научился им жертвы приносить, раз Олень тебя услышал. В остальном — никакой ты не особенный. Кстати, а ты про Никиту знал, я не шарю? Знал, что ты не первый преступник в жизни Лальки, никчемный ты кусок дерьма? И вот тут-то… Виктор аж с места подрывается, вытягиваясь во весь свой высокий рост. Цепь наручников громко звякает, а сам Трофимов впервые смотрит не на Лали, а… на Серафима. Потому что тот… действительно прошелся по самой болезненной части. Виктор не просто испытывал влечение к Лали. Он хотел, чтобы она его любила. Обожала. Боготворила. И сейчас все это втоптали в грязь. Конвойные ловят осужденного за плечи, заставляя согнуться, и строгими голосами, не забывая вставлять «а ну замер, уебок!», объявляют, что заключенного уводят в камеру и, если он сейчас что-то выкинет, его ждет карцер… а Лали все еще дрожит. Для нее все происходящее — пиздецовый эмоциональный перегруз. Она не справилась, она не смогла быть беспристрастной, она… оказалась такой слабой… А пока Виктора уводят первым, оставляя троицу в помещении наедине друг с другом, сам Трофимов, кривя губы, язвит: — А, я понял, Лаль. Ты что, ебешься с ними обоими? Наконец решила вспомнить, каково это — чувствовать хуй внутри? И… смеется. Низко, хрипло, но безумно и одержимо. Младшая Плакса аж жмурится, слыша, как Виктор продолжает смеяться даже тогда, когда за ним закрываются железные двери одна за другой. Смех раздается зловещим эхом в пыльных коридорах… А Лали… оставшись с Давидом и Серафимом… так и не открыв глаз, дрожащим голосом лепечет: — Надо попросить Нюберга взять нам обратные билеты на завтра. Нет смысла оставаться здесь на пять дней. Я… это провал, мы ничего не узнали, это… провал… — Он подтвердил, что он связан с кельтами, Лаль, — спешно возражает Давид. И вот тут он не может удержаться от того, чтобы не обнять ее крепко, пытаясь… заземлить. Вернуть ощущение… безопасности, в которое сейчас в наглую вторгся уебок. — Не скажу, что наличие мистики как-то облегчило ситуацию, но… Он сказал нам больше, чем мог бы. А еще понял, что он — не король в этой ситуации, блять. И пока он ласково гладит ее по спине, он… на Серафима смотрит. Старший Плакса медленно завернул рукав обратно, пряча порезы. От знака, который Виктор оставлял на трупах, явно останутся шрамы, но не было видно, что Серафим хоть о чем-то жалел. — Его бога зовут Цернунн. Или Кернуннос. Гуглится буквально по первой же ссылке по запросу «кто в кельтской мифологии связан с оленями», — говорит он… губу в моменте прикусывая, пока смотрит на то, как Давид обнимает Лали, но не мешая им. — Ладно, там еще несколько вариантов, но Цернунн — это классика. Он почти прямо сказал, что на нем этот знак — символ принадлежности. Не знаю, правда, хуль его не смутило, что бог не будет разбираться, какой он сам смысл в это вкладывал… Короче, на самом деле, инфы мы получили много. И это, кстати, объясняет телепортацию, получается. — Ты молодец, Лаль, — торопливо подхватывает Давид. — Ты очень хорошо держалась. Без тебя мы бы не справились, слышишь? И все гладит ее по спине, гладит… Огрубевшие пальцы зарываются в золотые волосы, становясь, блять, почти расческой. Серафим знал, что это успокаивает — Лали так часто ему самому делала. И он сам вот так же, по-семейному, блять, жмурится, когда выдыхает: — Я попробую сделать… типа ритуала призыва. Боги обычно поразговорчивее, когда выходишь с ними раз на раз. А там… может, пойму, че ему вообще, блять, надо… или хотя бы допру, кто Сорокопут. Короче, одним богом больше, одним богом меньше… Давид головой качает. В его сознании все еще плохо укладывалась мысль о том, что можно настолько спокойно рассуждать о реальности богов. Да не каких-нибудь, блять — кельтских, которые… древние же, что до пизды. Но в итоге он только кивает, так неловко предлагая: — Значит… домой? — Угу… — глухо выдыхает Лали, уткнувшись лицом Давиду в сгиб шеи. Она сейчас просто… старается дышать. Да, она на эмоциях словно… снова стала той девушкой из подвала. Запаниковала, практически расплакалась… потому что Виктор сидел прямо перед ней. Из плоти и крови. Реальный, спустя полтора года. И ведь… в этом же году ровно десять лет с его убийств в Выксе, которые… пыталась расследовать Лали. После чего сам Трофимов вообще ее заметил, и… зациклился на ней. Но сейчас, пока Давид ее успокаивает, обнимает, ее волосы перебирает… к ней возвращается самообладание. А вместе с ним — способность более-менее здраво мыслить. И теперь Лали отстраняется, но все равно не отходит в сторону. Стоит близко-близко, чтобы вот… чувствовать контакт и выдыхает: — Да, он нам сказал, что знак может интерпретироваться как жертва или как принадлежность. А ещё тема его чувств ко мне для него явно стала важнее культа. Это тоже говорит нам о том, что… он явно лишь пешка в деле Сорокопута. Это не так много, но… в принципе, мы за этим и ехали же, да? За подтверждением нашей гипотезы. И я… я тоже попробую что-нибудь сделать. Сейчас она говорит о своем медиумизме. И тут же поясняет, чтобы это поняли и остальные: — Ко мне никогда не являлись духи жертв Сорокопута. Зато жертв Ночного Сталкера я видела предостаточно ещё в Выксе. Эти несчастные девушки… приходили ко мне практически все. Они, правда, как правило, не могли говорить и только плакали, но… может, если я смогу призвать призраков жертв Сорокопута, они… если и не опишут его, то хотя бы помогут узнать ещё какие-то детали?.. И наконец… Лали на Серафима смотрит. Ее взгляд снова цепляется за его рукава. Она снова думает о его порезах. Не таких, какие бы потребовалось зашивать, но все равно достаточно глубоких. Ее жрет чувство вины. Ее жрет желание быть рядом, помочь, обработать… но она не знает, имеет ли теперь вообще на это право. Вчера Лали обещала, что грядущую ночь проведет у Серафима… но потом он не пустил ее к себе. Да и у Давида она вчерашнюю ночь тоже не провела по итогу. Наверное, сегодня ей стоит снова остаться в третьем номере одной?.. Даже если… даже если так страшно сейчас оставаться в одиночестве после этого блядского допроса… — Сейчас с нами захочет поговорить Круппов, — тихо говорит Лали. — И надо забрать все наши вещи из камеры хранения, связаться с Нюбергом и… предупредить администрацию, что мы уезжаем и не появимся больше в этой колонии… — Главное, чтобы гости с этой колонии не пришли к нам, — неловко отшучивается Давид. Но потом его взгляд опускается на руку Лали, и он тут же выпаливает: — Найду перекись. Тебе надо обработать руку. По итогу разговор с Сергеем Олеговичем он берет на себя, рассказывая об их увлекательной беседе с Трофимовым в максимально общих чертах. Самое главное, что интересует начальника колонии — что физически Трофимов заключение покинуть не мог. Однако на вопрос, каким образом на трупе нашли его отпечатки, Давид ответить так и не смог. И можно ли было это… вообще считать победой?..