Настоящее Преступление

И ведь… к чести сказать, прошлым вечером все действительно вскоре уснули. А теперь… настало утро, блять. Лали из всей троицы на кровати проснулась первой. Именно от того, что ей между Серафимом и Давидом стало так жарко, что она аж взмокла. Домашняя футболка реально была сырой. Серафим спал, уткнувшись носом ей в шею, а Давид — в волосы. И пыхтели оба, мягко говоря, прилично так, блять. А ещё у нее тело затекло. Потому-то она, которая не могла даже проверить, сколько сейчас времени, потому что телефон лежал на тумбочке, заканючила: — Мальчики-и-и… ради Всевышнего нашего, ради жертвы Иисуса Христа… прошу… мне очень жарко… И начала стремительно сталкивать сначала руками, а потом и ногами одеяло вниз, пока то вовсе не упало с кровати. Это было… странно. Проснуться рядом с ними обоими. Но… впервые за очень долгое время Лали стало… спокойнее. Нет, целиком тревожность никуда не ушла, но… стало легче дышать. Даже несмотря на то, что ее оплетали сразу две пары рук… Первым просыпается Давид. У него вообще сон был до паранойи чуткий — как говорится, он из тех, кто проснется, если мухи на окне решили поебаться. Он подскакивает, мгновенно оценивает обстановку… и выдыхает, валясь на свой край подушки обратно. — Не зови Иисуса, я тебя умоляю, — выдыхает Давид, тихо смеясь. — Я во всем этом мракобесии не выдержу еще второго пришествия, я серьезно… И, отсмеявшись, голову к ней поворачивает. От вчерашнего у нее еще были немного припухшими глаза, губы искусаны, но… она выглядела живой. Почти спокойной. Потому что вчерашняя картина совершенно размазанных брата и сестры еще долго будет стоять у него перед глазами, отпечатавшись на обратной стороне век. Потому что… все сложности и сомнения отступают, когда ты видишь, что и твои шаги ломают твоего дорогого человека. Для Давида не было никого дороже, чем Лали, но… Даже если сам Серафим об этом забыл, они были лучшими друзьями раньше. И сейчас вот этот миг спокойствия вызывает у Давида даже… улыбку. Он вообще не помнил, как вчера вылетел из дома, как приехал к Плаксам, чудом вспомнив, какой номер квартиры упоминала Лали. Не помнил, как тыкал корочкой в перепугавшегося пиздюка. Но… вот сейчас, блять, ему реально было… так странно, так совершенно по-ебнутому спокойно. — Я забыл уточнить, да… — мягко продолжает Давид. — Что единственной уважительной причиной отказа в отношениях и расставания признается только… Да ничего не признается, я же тебя и на том свете достану. Потому что я тебя люблю, Лаль. Но… Вот тут он осекается. Ведь, несмотря на всю их активную возню, Серафим еще спал. Он чему-то хмурился, странно захрипел вдруг, заставляя Давида опасливо уточнить: — Это же не норм?.. — Нет… нет, не норм, — хмурится Лали, поворачиваясь к брату. Кладет ладонь ему на лоб, но, к счастью, жара не обнаруживает, но все равно решает, что его необходимо срочно разбудить. Но… на мгновение быстро оборачивается обратно к Давиду, звонко чмокает его в губы, отвечая: — Прости. Я вчера ебу дала. Я сильнее тебя люблю. И снова возвращает внимание к брату. Теперь кладет ладонь уже ему на плечо, начиная аккуратно тормошить… если это кошмар… черт, никто не знал, что такое кошмары, так хорошо, как Лали — именно от них она и пила тот препарат, который ей вчера выдавал Давид. Потому теперь… — Эй, эй, Сим… — негромко зовёт она, касаясь губами уже его губ и теперь гладя его по лицу. — Сим, просыпайся… Это я… всё хорошо. Хорошо же, ну? Давай, доброе утро… Он подскакивает еще более резко, чем Давид. Звук, с которым Серафим вынырнул из сна, был похож на подавленный всхлип-хрип, и он явно осоловело не понимает, кто он, что он и где он, пока… не утыкается лбом в плечо Лали, тщетно пытаясь отдышаться. — Спокойно, — тормозит обоих сразу Давид. Это такое… забавное ощущение, блять. Она только что целовала его, а теперь поцеловала Серафима, своего старшего брата, но вот сейчас… это не вызвало у него ожидаемой претензии. — Все хорошо. Все живы. Мягкие прикосновения Лали, ее шепот… и, что забавно, рокот голоса Давида помогает вернуться в реальность и Серафиму. Он принимает стакан, но зубы выдают лихую чечетку, когда он пытается попить, в итоге воду и расплескивая. Стакан в итоге держит Давид. Серафим, с трудом сделав пару глотков, сипит: — Чет это… мне не нравится… Мне с самой колонии… хуйня какая-то снится… Но вот, каким бы рационалистом не был Деймур, внезапный громкий звук заставляет его подскочить на месте. Это… был ебанный ворон. Именно ворон, а не те серые шлендры, которыми изобиловала Москва. А Серафим вдруг почти рычит: — Да ну че тебе надо, блять, я не понимаю!.. Он кидает в сторону окна собственную же подушку. Птица с громким карканьем улетает, а Давид неожиданном мягко и миролюбиво предлагает: — Подстрелить из табельного? — Да не надо… — отмахивается Серафим. — Я какой жрец после этого буду… Бля, ебать втроем упорото спать было… Всем видом пытается показать, что ему… якобы совсем не стыдно за вчерашний перфоманс. И… за кошмар этот… — Мне все понравилось, — с беззаботной улыбкой пожимает плечами Лали. — Кроме того, что я теперь вся мокрая, как мышь. То есть… ой!.. Ну не в том смысле, я просто вспотела, потому что с вами ебать оказалось ебать как горячо… жарко! Я имела в виду — очень жарко!.. И сама смеется неловко, пряча покрасневшее личико в своих ладошках. Но футболка у нее действительно была очень сырая, поэтому теперь Лали, сбегая от своего стыда, лихо соскользнула с кровати, чтобы переодеться… и что важно — свободно делает это при них обоих. Стягивает с себя эту огромную футболку через голову, буквально невольно тряся голой грудью, и потом начинает рыться в комоде, чтобы найти свою шелковую коротенькую пижамку… и даже ведь не понимает, что в этот момент прям нагнулась к ним упругой задницей, обтянутой розовым кружевом тонких трусиков. Хотела сбежать от позора с оговорками, а в итоге… устроила полноценный стриптиз. — Сим, а что тебе приснилось? — как ни в чем ни бывало, спрашивает Лали, продолжая рыться в своих вещах, стоя жопой кверху… И они смотрели. Давид смотрел на нее, как чертовски сытый хищник. Как самец, который уже успел изучить каждый сантиметр этого тела, каждую слабую точку, который бесконечное количество раз доставлял ей высшее удовольствие. Он явно боролся с искушением шлепнуть по упругой ягодице, но… он был очень доволен. Пока ему на ухо не зашипели: — Ща глаза сожру. Серафим специально выдал это так, чтобы слышал только Давид. Ради такого, блять, даже заставил себя… перестать любоваться. И Деймура вдруг… так иронично на хахайку пробирает. Он усмехается, как довольный кот, одними губами произнося: — Ну рискни. И тогда… нет, блять, Серафим все еще был очень слабенький и после корвалола, и вообще. Он не помнил, когда в последний раз ел, а со сном все это время был ебанный пиздец. Вчерашняя истерика тоже сил подсосала, но… Про траходром их Серафим не забыл!.. А они-то с Лали… всего раз… И сейчас завязывается битва не на жизнь, а на смерть. Ну, им так казалось. Как павлины петушатся, выясняя отношения — так и Давид с Серафимом сейчас пихались, толкались, пиздились, и все это так энергично, что простынь поехала с кровати, подушки разлетелись… Давид матерится, когда в переизбытке чувств Серафим со всей дури вгрызается ему в запястье… И вот так они и понимают, что Лали на них смотрит. Оба и отвлеклись, собственно, на ее грудь открытую… И чисто картина маслом. Серафим, блять, аж лежит на Давиде, продолжая трепать его за руку, пока свободной рукой Деймур взял его типа в захват… Так и зависли, короче. — Витек снился, — заторможенно признается Серафим. — Типа… мы с Трофимовым, солнышком моим, на какой-то поляне, а земля аж мокрая от крови и черная. И у него на башке оленьи рога, как корона, но потом они разрастаются, и типа… как в клетку его берут. Не знаю, бля, хуйня? Фу, блять, волосни мне своей в рот напихал, Давид, бля… А Лали вдруг… смеется. Чуть нервно, конечно, но… на сердце аж отлегло почти окончательно. Ее мальчики выглядели потрясающе, даже когда пиздились на кровати сонными и взъерошенными. Вообще-то… особенно когда были сонными и взъерошенными. И видит же она, как они оба на ее грудь сейчас смотрят, когда старательно делают вид, будто никакой бойни сейчас не было. — Клянусь, я бы так при вас и ходила, если бы дома не было Роз и Дэнчика, — деланно трагично вздыхает Лали, но… Потом ее личико причиняет весьма серьезное выражение, когда она складывает руки на обнаженной груди, и резюмирует: — Я бы могла попробовать трактовать твой сон психологически… но даже мне, учитывая ворона за окном, сейчас очевидно, что он имеет мистическую природу. Говоришь, вокруг него рога выросли в клетку?.. А ты помнишь, что… он говорил тогда на допросе, когда ты знак ему на руке показал?.. Что так помечается либо жертва, либо… избранный?.. Я так понимаю… добыча или охотник? И Серафим, и Давид, судя по их вытянувшимся лицам, поняли, к чему она клонит. Что Виктор может быть… и не охотником вовсе. Что, вероятно, его же бог может обернуться против него, а? Правда, пока Лали не связывает это ни с чем конкретным. Почему языческий бог мог захотеть избавиться от собственного жреца? Возможно… Как раз потому, что, как на они явно увидели на допросе, для Виктора Лали давно стала первостепеннее и важнее их с Сорокопутом маленького культа?.. Забавно, но… сейчас, когда Лали об этом думает… ну, о возможной угрозе Виктору… она не чувствует беспокойства за него. Совсем. Ей просто… все равно. Не все равно ей на этих двух дуриков, сейчас сидящих перед ней на раскуроченной постели. — Надо дождаться полнолуния и провести ритуал призыва, — делает вывод Лали. — Давид, а ты поедешь сегодня в ОПА? — Надо бы, — вздыхает Давид неохотно. Потому что да, с работой они справились, но он так и не отвез все документы Нюбергу. Конечно, их начальник отличался исключительной забывчивостью и восхитительным похуизмом, но Давид, у которого в августе вместе с тридцатитрехлетием будет юбилей в десять лет выслуги, понимал, что злоупотреблять этим не стоило. Но… — А то… мы с тобой так энергично работали над документами, что… С губ Серафима срывается натуральное гневное воронье карканье. Потасовка завязывается с новой силой, и вот Давид, свисая башкой вниз с кровати, уже молит о пощаде, пока гневный ворон пыхтит воинственно над ним… и, для профилактики, опять за руку кусает, только с другой стороны. — Да ебанный рот, Серафим! — ворчит Давид, хватаясь за пожеванную конечность. — Мне че, сказать всем, что у меня страстная любовница появилась?! — Да молись, епт, чтобы я тебе… письку не отгрыз!.. — отфыркивается Серафим в ответ. А потом вдруг… — Раз ты с нами… жить будешь теперь, емае… И сам же, блять, и смущается. Он вчера почти ползал на коленях, рыдая и готовясь добровольно принять звание куколда, чтобы только его не выгоняли, чтобы Лали не плакала, чтобы все… просто было хорошо. У них еще были… вопросики друг к другу, да. Но вчера Давид смог сделать то, что не получалось сделать у Серафима. Он буквально… собрал заново их разваливающийся мир, но встроил в этот пазл новую деталь — себя. И сейчас, как бы стыдно, как бы сложно, как бы паршиво не было… Серафим глухо просит: — Простите меня, пожалуйста. Вы. Оба. Я… я не знаю, бля, может, мне тоже на таблетки надо садиться, но я прям чувствую, что чета я… не вывожу. А ты… — Вот это, бля, было прямым обращением к Давиду. — Лови, если хуйню буду творить, понял? Давид вполне мирно хмыкает. А потом даже… по голове его шутливо треплет, бросая: — Я поймаю обоих. Так что, завтракаем? Я очень не хочу, чтобы Лали одевалась, но я испытываю потребность пожалеть малого, которого я вчера напугал… — Это Дэнчик, — поясняет младшая Плакса, у которой… с лица вообще улыбка счастливая не сходила, пока она на своих мальчиков смотрела. — Он, кстати, сын Авраама Самуиловича. Ну, профессора Штерна. Штерна-то Давид как раз знает. Давид работает конкретно в СК уже шесть лет… и пять из них — с Лали. Штерн раньше сам зачастую выступал консультантом для ОПА, когда отдел только открыли, а до этого — просто для СК, и вот, когда Лали училась на пятом курсе в двадцать первом году, он как раз, как ее научный руководитель, привел ее на практику к Нюбергу. Официально трудоустроить студентку ещё пока без диплома, разумеется, не могли, и потому тогда Лали оформили как стажера и внештатного консультанта. Тогда же Дмитрий Сергеевич приставил ее в напарницы Давида, и… До получения ее диплома они умудрились вместе раскрыть аж двенадцать дел. После того, как она выпустилась и устроилась на работу в ОПА уже официально, они раскрыли ещё восемнадцать дел. И того, до ее похищения Виктором… аж тридцать штук, блять. Хотя… технически — двадцать девять, ведь тридцатым осталось именно нераскрытое дело Сорокопута, которое начальник повесил на Ночного Сталкера. — Так, ладно! — хлопает в ладоши Лали. — Я одеваюсь, да. И у меня есть отчаянное желание сделать омлет с грудинкой. Наконец она находит свою пижамку — однако, розовый шелк… это дело такое, да. Короткие шортики едва прикрывают кружевные трусики, а маечка с вырезом грудь тоже практически не прячет. Так что технически… не так уж она и оделась. И вот все трое выходят в кухню-гостиную. Лали принимается нарезать грудинку, пока запрягает Давида, чтобы Серафим снова руку не травмировал, взбалтывать яйца с молоком. На старшем Плаксе зато оказалось приготовление кофе на всех троих. Словно… прям семья, да?.. Большая сковородка, немного времени… и вот они уже сидят за столом, поедая пышный горячий омлет, запивая его кофе. У Давида — чёрный, у Плакс — со сливками и… ещё и взбитыми сливками сверху. И кучей сахара, разумеется. И, конечно, Лали уже начала ненавязчиво подкидывать брату идейку тоже обратиться именно к ее врачу… пусть это и было не этично, да, но… — О, драма-тайм окончен?.. — вдруг раздается голос Розалии, что вышла из своей комнаты вместе с Дэнчиком. — Мы, если честно… к вам выходить даже боялись… — Правильно, — важно кивает Давид. — Жить-то хочется. Он очень вальяжно развалился на стуле с кружкой кофе, да. Свободная рука лежала на колене Лали, а своей ногой он периодически задевал коленку Серафима, чем неимоверно его бесоебил, но вместе с тем… в реальность возвращал, да. Вот в эту, человеческую, где самая главная проблема — это кого Лали первым поцелует, а не боги и хтонь. У Дэнчика глаза округляются снова. Не, он слышал о полиамории и всяких таких штуках, да и понял все еще вчера, но сейчас, когда эти трое выглядели, как единый переплетенный организм, он выпал. А еще, ага, Дэнчику стало очень неловко, когда лапища Давида Лали прям… на внутреннюю сторону бедра скользнула… — Спокойно, я в адеквате, — шутливо скалится Серафим в ответ. Но видно, что все равно к Лали жмется, словно… убеждаясь в реальности ее, в реальности того, что она рядом. — Даже хочу… к психиатру сходить. Как будто бы пора. Я, конечно, ща нищий… — Тебе Нюберг заплатит тыщ восемьдесят за это дело, — перебивает Давид. — Если поймаем Сорокопута, то и на сотку расщедрится. Он может. — О, нихуя, — присвистывает Серафим, который, разумеется, свой договор читал по диагонали. — Так что… — Как звезды-то сошлись! — внезапно восклицает Дэнчик. — Ну все, это судьба! Ведь мой папенька как раз очень жаждет вас видеть на ужине! Он хотел пригласить лично, но я сказал, что донесу все в лучшем виде, и что Лали с Серафимом могут взять «плюс один», и… Кстати, Роз он об этом тоже еще не сказал. И вот она как раз на него пялится во все глаза. — Ты типа… прям с батей меня знакомить собрался?.. — ахает Розалия. А Лали тут тихонько в свою кружку со смеху прыскает, едва гиперсладкий кофе и не расплескав. Вообще-то она уже чуть его не пролила, шумно выдохнув, когда рука Давида оказалась на внутренней стороне ее бедра, а Серафим ей в шею случайно жарко дыхнул… но сейчас вот хихикала над Роз, да. — Не ссы, сестренка, — говорит она, заметив, как Роз обиженно выпятила нижнюю губу. — Авраам Самуилович клевый. Я знаю, что Дэнчик его временами жутковатым считает, и, не спорю, немного есть, особенно учитывая, что он чужие головы как орешки щелкает, не переставая психологически анализировать людей буквально… никогда… — Лали!.. — испуганно пищит Розалия. — Но он клевый, — снова хмыкает старшая из сестер. — Аристократичный очень. И пиздец какой умный… мне иногда кажется, что он буквально во всем на свете разбирается. В очень тонкий юмор умеет, если что. Если ты ему нравишься, то бояться вообще нечего. Не боись, я знаю его с семнадцатого года, когда только в универ поступила, и меня он пока, как видишь, не съел. А ты же моя маленькая сестренка. Да, Лали слышала легенды о великом профессоре ещё до самого поступления. На первом курсе он ещё не вел у нее, потому что судебную психологию первакам не преподают, но Лали все равно умудрилась со Штерном заобщаться. Потом он стал ее научруком, продвинул по службе, приведя в СК, как свою подопечную… и вот до сих пор помогал справляться с КПТСР после неудавшейся свадьбы и подвала. Это тоже в обществе психотерапевтов считал не этичным — пациент и его терапевт должны как бы встречаться лишь в кабинете… а Авраам Самуилович знал Лали много лет. Однако, она просто не могла доверить собственный расколотый после травмы разум другому специалисту. Поэтому он согласился вести Лали, но даже не брал с нее денег, называя их сессии простыми дружескими встречами. — Я чет заревновал, — философски изрекает Давид. — Бля, брат, я тоже, — поддакивает ему Серафим, аж руку протянув, чтобы обменяться рукопожатиями. На что мелкий пиздюк Дэнчик немедленно спешит сказать: — Ну пральна, вы моего батю просто без его рубашечек и жилеточек не видели. Он так-то еще качок. Прям спортом занимается, короче. Не типа «в дверной проем вхожу бочком, люблю печеньки с молочком», а типа короче все по красоте. О, а еще он ножи метать умеет! Ебать я в детстве возмущался всегда, что он меня в дартс обходит буквально с закрытыми глазами… И видно, что все равно… с любовью говорит, даже несмотря на то, что он же прямо и говорил, что Авраам Самуилович выглядит очень жутко. Но это же типа… ну… папа. Даже несмотря на то, что Дэнчик знал, что он — не тот сын, которого Авраам Самуилович хотел. — Короче, значит, в среду я покажу бате своих пиздатых друзей… и свою богоподобную девушку, — в итоге чуть сбивчиво заканчивает Дэнчик. — Подожди, а ты че, ты же моя девушка, да?.. И пока молодежь выясняет отношения, настает время выпроваживать Давида на работу. Они с Лали очень долго целуются, и он очень долго ее обнимает, жмякает за ягодицы, нежит… и не забывает из-за ее плеча показать Серафиму язык, как дурак. А потом Лали, к счастью, закрывает за ним дверь… И старшие Плаксы остаются в коридоре вдвоем. И у Серафима… так много всего было, чтобы сказать. Прям вот миллион слов. А в итоге он только… руки к ней тянет в толстовке этой дурацкой, из которой и не вылезал последние дни. — Иди сюда, — прям… чуть ли не капризно протягивает Серафим. — Я типа… это… соскучился… И она, разумеется, к нему практически подлетает, едва с ног не сбивая. Впечатывается в брата так, что едва не ударяется носом о его подбородок, но тут же смеется: — У меня все было под контролем!.. Ну, конечно. А то сломать очаровательный кукольный носик сейчас было бы весьма неприятно. А теперь Лали сама его за шею обнимает, прям обвивает ее своими тоненькими ручками, чтобы ещё и кудряшки его ещё сильнее взъерошить. И при этом… — Я тоже… соскучилась. Очень. И первая его прям… засасывает. Почти так же пожирает, как он ее вчера, но все же уже не отчаянно, а прям… нежно. Роз и Дэнчик точно должны услышать вот эти… чавкающие звуки. И при этом ведь эта чертовка одну ножку приподнимает так, что коленкой не сильно, но весьма ощутимо о пах Серафима трется, тут же мурлыча ему в губы: — Между прочим… я уже очень давно хочу… а ты меня все динамишь и динамишь… я уже успела решить, что ты меня совсем не хочешь… я что, была так плоха в тот раз?.. — Эй!.. — А он ее… в ответ аж в порыве эмоций за щеку кусает. Совсем легонечко, но… — Да ты… да я… Да пизда, Лаль!.. И он просто… нет, штормило Серафима все равно нихуево. Но когда он хотел бесоебить, когда внутри все горело от эмоций хороших, а не от боли, он мог и мир перевернуть, блять. И сейчас… нет, его немножко занесло, но… Это принципы!.. И вот так вот он Лали себе на плечо и закинул. С только подсохшей рукой, после суток голодовки и корвалола такие перфомансы выдавать явно не стоило, но Серафим всех в рот ебал. Себя — тем более. Ее задница оказывается в очень удобном положении для того, чтобы по ней шлепнуть… И Серафим это и делает, ворча: — Совсем охуела, бля… Ну вот прямо совсем… Дверь в спальню их он открывает ногой. В ней все еще дико пахнет одеколоном Давида, но единственное, на чем фиксируется мозг Серафима — это на Лали. Он ее на кровать укладывает все равно мягко, но сам упорно сверху нависает, чтобы продолжить: — Ты вот… вообще, блять… ты… И связать-то двух слов не может. Зато может… поцеловать. В раздраконенном пограничном разуме сейчас мелькает мысль, что… ну нет, блять, целуется он точно пизже Давида!.. А еще вот так вот можно… как бы случайно толкнуться бедрами даже сквозь одежду, что уже должно… ощущаться… Лали прям… хохочет ему в губы. Тут же цепко его бедра ножками своими обхватывает, скрещивая их у него за поясницей в лодыжках… и руками тоже за шею цепляется, прижимаясь, блять, по всем фронтам… — Как хорошо я тебя раздраконила, правда?.. И сама теперь его за нижнюю губу зубками прихватывает, ее слегка оттягивая… и так хорошо на душе. Так… легко. Впервые за очень, очень долгое время. И теперь Лали аккуратно берется за эту огромную толстовку, за края самые, чтобы потянуть ее вверх… но очень аккуратно, уделяя особое внимание раненой руке. Она все еще была вся изумрудного цвета после зеленки, но оттенок стал бледнее, и мысленно Лали сделала заметку, что надо будет обработать снова… А пока она, вот так под братом и лежа, переходит к его шее губами. Зацеловывает всю татуировку девушки с цветами… уже прекрасно зная, что это тату посвящено ей. Раньше-то только мечтать об этом могла, грезила постоянно, как дуреха какая… а теперь вон — аж облизывает всего. А ручками-то… уже к его спортивным штанам лезет, вдруг протяжно мыча от ментального удовольствия Серафиму в губы, когда ее ручка через ткань обхватывает уже вставший член… — Как ты думаешь… что бы сказал… — задыхается Лали между поцелуями, но умудряется ведь и смеяться ещё. — Наш батя, если б… только… узнал?.. И параллельно ведь… стояк прям массирует, ощущая прекрасно, как у самой между ног все аж сжимается, готовое… смазку выделять, ага. Лали всегда заводилась с пол-оборота, но когда это происходит с теми, кого она реально прям… очень сильно любит, то режим фонтана включается просто мгновенно, блять… — Бля, я ж ему… — А Серафим резко все слова забыл. Типа прям… как рот открывать, губами шевелить. — Я ж ему позвоню… Типа… бать, прикинь, внуков… сразу по двум фронтам… закроешь… А что? Он изучил вопрос, блять. Инцест в первом поколении не так страшен, страшно — как у ебучих Габсбургов, когда новой крови нет много поколений, а так… У них был высокий шанс заделать здорового, классного, пиздатого ребенка однажды. Когда Лали захочет. Серафим был категоричен — решать, когда рожать, должна девушка. А он-то прям… хотел, блять. Он, сука… жить хотел. Любить. Нежиться вот так ежедневно… Отпиздить всех ссаных маньяков. Он жить хотел! С Лали. Ладно, блять, с Давидом тоже оказалось не так плохо, но он, конечно, никогда не скажет Деймуру об этом вслух… Он тянет вверх и верхнюю часть ее пижамки, так искренне радуясь, что никто, блять, не успел нормально одеться!.. И аж глаза загораются, когда видит грудь, прям уже со вставшими сосками, но… В первый раз Серафим поскромничал. Нежничал. Боялся. А сейчас, бля… Касаясь губами ее шеи, Серафим сползает ниже. Он не перемечивает, блять, то место, где засос оставил Давид. Но своих оставляет… аж сразу несколько, на другой стороне. Чтобы вот прямо… как созвездие получилось. Созвездие его ебнутой любви. И рука-то уже совершенно по-хозяйски в шортики ее лезет. Пульсация клитора ощущалась даже сквозь розовое кружево, и вот… дразнится ж ведь еще, когда касается его вот так, сквозь ткань. Губы обхватывают сосок… и вдруг, толком его не выпуская изо рта, Серафим вдруг интересуется: — Это че… двойное проникновение?.. — Ну… да?.. — выдыхает Лали с томным стоном, все равно слегка хихикая: — Я об этом… уже подумала… и знаешь ли… не отказалась бы… Но сама она проигрывать не собиралась — его рука уже ласкала ее через тонкие трусики, а ее рука все еще только мяла стояк через штаны… нехорошо!.. Поэтому Лали, аж выгибаясь в спине Серафиму навстречу, ненавязчиво намекая, чтобы грудь продолжая облизывать и посасывать, теперь… дрожащими от желания руками тянет его штаны вместе с бельем вниз… получается в положении лежа снизу стянуть их только до середины задницы, но… зато член-то сразу выскочил!.. И так удачно мгновенно лег в ладошку Лали, ага. Она вообще-то… тоже детей раньше хотела. Ещё когда с Ваней была, но забавно, что… хотела далеко не от него. Потом все сломалось, ее жизнь сломалась, сама Лали сломалась… и она долгое время не видела для себя никакого будущего. Ни хорошего, ни плохого… просто никакого. А теперь… Лали снова начинала жить. И хотеть. Мечтать. Желать. И вот эта нереализованная мечта стать мамой… заискрилась аж, блять. Но у нее были проблемы с циклом — за полтора года у нее так и не восстановились ровные месячные после подвала. Последние в этот раз, кажется, были в апреле… поэтому Лали и не побоялась разрешить Давиду кончить прямо в себя… не единожды. И сейчас… Серафиму тоже даст. Чтобы прям вместе до самого финала быть. А потом… к гинекологу было бы неплохо, да?.. Но сейчас она, блять, дрочила собственному брату, сладко скуля под ним же от того, как он дразнил ее сквозь трусики. — Си-и-им… — пищит Лали. — Не… не медли, я… Уже потекла, ага. Аж хлюпанье даже сквозь ткань получалось услышать… — Че-че говоришь? — переспрашивает Серафим. — Извини, нихуя не слышу за аккомпанементом твоей… И сам же и сыплется в итоге, блять, целуя ее, и… Нет, шортики и белье тут явно были лишними и пиздец какими неудобными. Потому они отправляются в полет вслед за кружевной маечкой, и… Вот так в итоге Серафим и зависает, смотря сверху вниз на Лали. Такую прям… плавящуюся, отчаянно нуждающуюся, умоляющую, и… Он сейчас закончится, блять. И от того, какая Лали прекрасная, самая на свете красивая, серьезно, блять, женщины прекраснее просто не существует… и от того, как саму до дурноты хорошо просто от ее руки… И главное — от того, как у нее глазки горят, когда их взгляды встречаются. — Я это, — выдыхает Серафим с таким щенячьим восторгом, — мелкие пусть живут, сколько хотят… Но бля, я запрещаю одежду хотя бы в рамках этой комнаты!.. А из нее реально, бля… фонтаном… И обкончаться можно было просто вот в момент, когда чувствуешь, как у нее между ног мокро. Но сейчас… Серафим хотел этим воспользоваться… для других целей, блять. Ну очевидно же, что сразу хуй в жопу — это слишком!.. Именно так он решает, когда… снова клитора касается. Смазки-то, блять, на десятерых хватит, и настолько, что она уже… и ниже течет немного. И вот это ему пиздец как на руку, потому что потом Серафим встает прямо на отбитые вчера колени, выдыхая: — Больно будет — лягни меня. Но я тебе… убьюсь, но больно не сделаю… И вот губы снова обхватывают клитор, начиная его посасывать, пока указательный палец, старательно, блять, смазанный, надавливает… на другой вход. И это, блять… совершенно новые ощущения. Так сказать, жопа у Лали раньше была… место неприкосновенным, да. До Серафима и Давида у нее были только Никита и Ваня — Виктор вообще не в счет — а девятиклассник точно о подобном даже не мечтал, когда как жениху Лали сама об этом даже думать запрещала. Но с ее мальчиками, с ее же, блять, родным братом и напарником… мысли дурные в голову полезли смачно, ага. Прям как… палец Серафима в ее тугое колечко сейчас, да-да… И вот Лали аж… задыхается. Ей неимоверно приятно и от того, как его губы и язык мягко ласкают клитор, и от того… как указательный палец входит в анус. Один палец, особенно при таком количестве смазки — это, оказывается, не больно совсем. Вот вообще. Лали чувствует только… по-странному приятное давление, когда он входит глубже… сначала по костяшку, а затем… когда она со стоном сама толкается ему навстречу… то получается и глубже, прям… практически целиком… — То есть… одну мою девственность… ты все же забрал?.. — утробно хихикает Лали между стонами, впрочем, еле договорив и тут же сорвавшись на томное: — Ах!.. Клитор уже набух и пульсировал под губами Серафима особенно сильно просто от одной мысли, что… родной брат сейчас ебет ее пальцем в анал, да. И вот когда он им прям… плавно двигать начинает… вперед-назад, вперед-назад… это легкое давление оказывается не просто приятным, а прям… восхитительным… — Тогда… когда мы подойдем к стадии… секса втроем… — скулит Лали, аж по кровати мечась. — Вверяю… первопроходство… тоже тебе… Как минимум, ещё и из соображений безопасности. Если бы это был Давид со своими девятнадцатью сантиметрами… было бы ой-ой-ой… — Попробуй… — выстанывает она, положив руку Серафиму на голову… и вот в кудряшки пальцами и зарываясь… — Попробуй добавить второй… Отрываться Серафим категорически не хотел, но… эту счастливую лыбу Лали, что называется, могла прочувствовать и киской, да. Ведь… когда тебя всю сознательную жизнь хуесосит один из твоих родителей, которые в нормальных семьях должны нести безопасность, защиту, спокойствие и все такое, тебе пиздец как важно быть… особенным. Появление Давида нихуево так ломало эту концепцию, потому что Серафим, как ему казалось, переставал быть особенным для нее, но… Она же с ним сейчас. Они вместе, несмотря… несмотря на всю хуйню. И она доверяет ему, блять, весьма ответственную роль… Нет, блять, членом он войдет позже. Ему еще прям… жизненно необходимо было повыебываться перед Давидом. Но это потом. А сейчас, блять, Серафим не перестает ласкать клитор, когда аккуратно входит и вторым весьма обильно смазанным пальцем. Вот теперь он прямо… прочувствовал, как мышцы начинают растягиваться от большего вмешательства. Но любые неприятные ощущения Серафим тут же глушит ласками клитора, работая языком и губами… да похлеще любого сатисайера, блять. А пальцами он из Лали почти не выходит, двигаясь медленно, плавно… Потому что это было дело принципа, блять. Чтобы вот сейчас она кончила… прямо с его пальцами в своей бесстыжей заднице, ага, блять. А она ведь близка. И что интересно… близка не только в области клитора, ага. Легкие болезненные ощущения от растягивания, разумеется, все равно присутствуют, но Серафим лихо компенсирует их ласками клитора и тем, что, с таким количеством смазки, ещё и двигает пальцами очень нежно. Лали чувствует… тепло. И волны удовольствия. Обычно при клиторальном или вагинальном оргазме она тоже чувствует волны, но они гораздо интенсивнее ощущаются и потом переходят в резкий всплеск… а сейчас, в… другом отверстии… она чувствует все немного иначе — словно теплые морские волны не бьются о скалы, а лениво накатывают на берег. Лали очень возбуждена и очень расслаблена — и эта комбинация тотального доверия Серафиму работает идеально. Ощущения от анала и куни накладываются друг на друга, буквально наслаиваются… и получается очень ярко. А чувство там получается такое… более длительное, какое-то… обволакивающее?.. это как, блять, интенсивный массаж, только изнутри. А Серафим-то в это же время ещё и от привычного дела не отрывается — то посасывает клитор, то языком кругами обводит… и все вместе… это… это пиздец!.. Потому очень быстро все приходит к закономерному исходу — только вдвойне интенсивно, блять. Лали кончает от всего и сразу… всеми возможными, сука, способами. Клитор пульсирует, из сокращающегося влагалища выталкивается ещё больше смазки, а анус… ощущение теплого давления более плавно переходит в ритмичное сокращение, и теперь это блядское колечко очень туго сжимает пальцы Серафима, сука, в такт с сокращением стенок влагалища, ага. Пульсируют аж мышцы таза. И, конечно, куда… без сквирта?.. Старого-доброго, совершенно бесконтрольного, но уже такого родного… И заливающего ее брату все лицо. И все это… под очень громкий вскрик Лали. Она, блять… аж полусидячее положение резко принимает. Ох, как жаль, что в этот момент они оба не могли увидеть, как удивленно вытягиваются лица Дэнчика и Роз в их комнате. А ведь малыши даже не догадывались, что на самом деле произошло сейчас… А Серафим сам не понял, как себе губу прокусил. Кровь мешается с прозрачным сквиртом, который снова заливает его лицо и аж с ресниц капает, блять, и потом останется синяк, но он просто… Не, всякая хуйня бывала, когда еще подростком был, да. Ну там типа шишка задымилась, все, полетели, епта. Но еще ни разу в жизни не было такого… чтобы Серафим кончил, вообще себя не касаясь, блять. Просто вот от того, что был всецело занят удовольствием любимой сестры. Не дополнить, блять, этот фонтан биологических жидкостей спермой он смог только потому, что вот, болью себя отвлек, да… И попытался представить самую дурную вещь, на которую только мог быть способен. Например, насколько же волосат Давид везде, если у него такие заросли на руках. А потом просто… смеется, блять, задыхаясь от эмоций, когда ловит губы Лали своими окровавленными. Капельки сквирта капают и ей на лицо, а на языках мешается вкус одной на двоих крови и ее собственной смазки. Серафим успевает, блять, только из штанов вылезти. А потом просто… ее еще трясет от оргазма всю, разнеженная от удовольствия лужица, но он… просто одним глубоким толчком заполняет ее собой, сразу входя до предела. — Мы такие ебнутые… блин… класс… — смеется старший Плакса, начиная двигаться. — Да пиздец… — не может не согласиться Лали, крайне тяжело дыша, буквально аж слегка хрипя от того, как задыхается… И теперь, в такой позе, она снова обвивает Серафима ногами, скрещивая их в лодыжках за его поясницей… в таком положении Лали почти не могла двигаться сама, поэтому все бразды управления глубокими толчками были переданы брату, пока сама грязная сестричка жмется к нему всем телом, обнимая ещё и руками за шею… Анус все ещё пульсирует и словно слегка горит после первого в жизни проникновения, но это ощущается так… сладко. Особенно учитывая то, что только что разрядки достиг и клитор, а Серафим уже оказался внутри, теперь стимулируя членом ещё и переднюю стенку под особенно приятным углом… Лали сейчас закончится. Серьезно. В ушах все ещё слегка звенит после мощного оргазма, перед глазами — неясные блики местами перекрывают лицо брата… но Лали все равно снова и снова находит его губы своими, чтобы провести языком по его прокушенной губе и буквально… чуть ли не выпить его крови, да. С каждым толчком Лали станет все громче и громче, а потом… Она же танцами на пилоне чисто для себя раньше, ещё когда была с Ваней, занималась. Сейчас с растяжкой она давно не практиковалась, но сейчас вот решает, что… надо бы заново начать, да. Но все равно ее хватает на то, чтобы одну ногу… просто Серафиму на плечо закинуть, позволяя ему войти ещё глубже — так, что аж яйца об ее задницу шлепают… — Кончай… кончай внутрь… — свободно разрешает младшая Плакса, даже не понимая, что… выкрикивает это довольно громко. Да, у нее серьезные проблемы с циклом, так что… ничего страшного произойти не должно. И это, блять, становится… спусковым крючком, ага. Серафим же, блять, хороший мальчик, Серафим… все по команде делает. Потому что… он сам, блять, даже нихуя осознать не успевает, но… Он входит особенно глубоко, и тогда удовольствие… затмевает все. Кажется, блять, что они оба только что сорвали голос, и это даже несмотря на то, что все еще целовались, потому что… вот этот финальный стон разрядки Серафиму хотелось поймать губами. Дыхания смешиваются в одно, потому что они буквально сейчас друг другом и дышали, а старшего Плаксу мелко трясет в момент, пока он кончает глубоко внутри сестры. Ножки трясутся, блять, и в голове — ну вообще ни единой мысли, и он смеется, как бухой или обдолбанный, выдыхая ей в губы: — Надо было… давно меня… выебать… Ну знаешь… села… бедрами зажала… и… И это вот сейчас было бы не про обладание или про насильное ломание. Это было бы… про доверие, блять, безграничное. Потому что вот сейчас… нет, блять. Лучше… трахаться. По всякому. И со всякими пошлостями, и нежно так, что зубы от сладости сводит. Лучше любиться, чем… резаться, например. В итоге в какой-то момент Серафим, так и не выйдя, просто… обмякает, удачненько устроившись головой на груди Лали. Не забывает и вставший сосок в шутку чмокнуть, за что-то его благодаря. От его шевелений капля спермы вытекает наружу, скатываясь куда-то вниз, по ягодице, и… Им определенно надо купить больше постельного белья. Не настираешься же от такого обилия жидкостей, да. И вот так, лежа на ней, но при этом очень аккуратно, чтобы собой не придавить, Серафим несчастно вздыхает: — Бля… а в прошлый раз… два раза облила… — В этот раз… — смеется Лали. — Ты выжал из меня все… и за первый… но, если честно, я… совсем не хочу останавливаться… еще?.. А что? Если Серафим был возмущен секс-марафоном с Давидом, пора сравнять счеты. Сколько там надо…? Раз пять-шесть вроде?.. О, Лалечка с радостью самоотверженно организует. Она ведь ещё даже минет сделать не успела. *** Так проходят еще два дня до отметки X — званого ужина у Авраама Самуиловича. Пока, конечно, речи о сексе втроем не шло, хотя Лали периодами и переглядывалась своими блестящими глазками с Серафимом и подмигивала, как бы намекая, что к двойному проникновению готова в любовь момент, как ее мальчики захотят… Но спали они стабильно вместе — все втроем. Завтракали втроем, болтали втроем, обедали, ужинали… И даже сыграли в «Клуэдо»!.. Серафим нереально уссался с одного из персонажей — мистера Мастарда, тотчас окрестив его мистером Горчицей, и теперь эта тема стала неким локальным мемом для их троицы. Первые шутки на троих, между прочим!.. И никто отныне не мог сохранять спокойное выражение лица, когда видел в ходе игры карточку с мистером Мастар… Горчицей. Именно Горчицей. Давид перевез часть вещей к Плаксам, когда мотался от них в ОПА — к счастью, жили все близко. Но вот для ужина он решил, что ему обязательно нужно что-то особенное — вот и собирался поехать ещё за вещами. А Серафим то и дело с подозрительно шаловливым взглядом проверял телефон, словно ждал, когда ему кто-то позвонит… А Лали просто полностью голая перед ними на кровати сидела, да. Байтила откровенно так. — Я, пожалуй, не буду одеваться, пока не подойдет время впритык к выходу, — игриво заявляет она. — Никто же не против?.. Дэнчик и Роз все равно тоже смотались — сестренка так переживала перед встречей с Авраамом Самуиловичем, что аж собралась полностью и была готова ещё в десять утра. — Я не против! — немедленно заявляет Серафим, который знал, что Давид сейчас свалит, хотя и не знал, зачем. — Я даже категорически за! — Я против! — немедленно возражает Давид, на что старший Плакса только совершенно по-детски показал ему язык. Но сам Деймур в долгу не остался и жест отзеркалил, но от себя успел добавить средний палец, на что Серафим только глаза закатил… совершенно невозмутимо устраивая голову Лали на груди. Давид зафырчал. Можно было подумать, что он сейчас огнем начнет дышать, как дракон, но потом… Давид вдруг расплывается в довольной улыбке. Ведь… он уверен, что сегодня все внимание будет ему. Что он молодец, что он сегодня отличится. И он просто… Ладно, этот ход будет за Серафимом. Пока что. — Пиздуй наряжаться, красавчик, — хмыкает ему старший Плакса вслед. — А то без тебя уеду. — А тебе кто сказал, что ты за рулем будешь? — не может не возмутиться Давид. Как говорится, два мужика за рулем — горе в семье. Но потом… — Ладно. Ты за рулем туда, я за руль обратно. Потому что Давид молодец. Давид все придумал, и Давид сегодня планировал удивить. Но, чтобы успеть по времени, ему реально надо было уже выдвигаться, и… Он с такой тоской задерживает взгляд на Лали. — Тогда… я поехал?.. — вздыхает он. Это все ради Лали, это все ради Лали, это все ради Лали… Краткий миг расставания для того, чтобы она потом сияла от счастья. А она, перебирая пальцами кудряшки Серафима, с игривой улыбкой кивает. Чмокает брата в макушку, потом — в нос, и сразу после — в губы, чтобы потом встать и подойти к Давиду, обнимая за шею и чмокая в губы уже его: — Давай. Я буду с нетерпением ждать твоего возвращения. Хоть ему и ехать до дома на машине десять минут и потом столько же обратно. Если он нарядится там быстро, то на все про все уйдет всего полчасика. И теперь, когда Лали провожает Давида в коридор, целует ещё раз и закрывает за ним дверь, она возвращается в спальню к Серафиму. Причем… идет к нему медленно, крадучись почти, призывно виляя бедрами… такой вот кошачьей походкой. Хотела уже оседлать, как вдруг… зазвонил ее телефон на тумбочке. — Агрххххх, ну кто там ещё… — разочарованно по-котеночьи рычит Лали, меняя курс. Берет айфончик в руки и… сконфуженно хмурится: — Это… мама?.. Агафоклия Аввакумовна Плакса звонила нечасто. Периодами ненадолго связывалась, чтобы узнать, как дела у старших и давно съехавших детей, теперь стала ещё чуть почаще, чтобы спросить, как у них поживает Роз… но всегда ее голос дрожал, звуча максимально затравленно. И словно… ей было неловко говорить с собственными детьми. Между ними всегда существовала толстая стена, потому ни Лали, ни Серафим, ни Роз не понимали… почему она так держится за их абьюзера-отца?.. — Алло, мам, ты на громкой, — отвечает Лали, действительно тут же включая динамик. — Тут Сима со мной. Роз гуляет. Что такое? — Лалечка… Ох, Лалечка… — из трубки слышатся всхлипы. — Симочка… мои хорошие… ваш папа… ваш папа пропал!.. Его нет дома уже сутки… По лицу Серафима можно было красноречиво прочитать весьма прямолинейное «И че?». Нет, им типа плакать надо, в припадке биться или что? Отец никогда не церемонился в своих наказаниях. Мог на гречку поставить, да, да еще солью присыпать, чтобы больнее было. Мог хлестать розгами. Мог по старинке — ремнем, ну, или подзатыльники там. Мог голодовку устраивать — в наказание. Еще был вариант, специально для беспокойного Серафима — весь день простоять в углу. Вообще. Не шевелясь. В детстве он был постоянно голодный, окровавленный и дурной от боли, потому что собирал наказания за всех сразу. И к кому в таком случае бежит ребенок? К маме, чтобы пожалела, потому что у тебя должен быть хоть один нормальный родитель. Но мама… никогда их не защищала. За девочек вступиться еще могла, но по-своему, очень скромно и неловко, в основном прося потерпеть, за Серафима — ни разу. Наверное, он же мальчик, да? Он вытерпит. Но мальчик рос, и вот теперь уже защищал от побоев и мать. Нет, наверное, Серафим ее все равно любил. В конце концов, мама у них была не настолько плоха, как отец. Но вот простить… Простить то, что он никогда за всю жизнь не чувствовал себя в безопасности, но при этом был нагружен ответственностью, что он должен всех спасать, потому что он мальчик, Серафим не смог. — Ма, ну он же под Боженькой ходит, — вздыхает Серафим. — Ниче страшного, заотмечал какую-нибудь православную хуйню и все. Припрется. Иисус же всем путь истинный показывает. — Да, мам, ты же знаешь, что он после службы любит у дьякона задерживаться, — хмуро кусая губы, отвечает и Лали. — Я думаю, они просто забухали. Такое уже было. — Но… но… — вяло протестует мать. — Я чувствую, что в этот раз что-то случилось. Он не отвечает на звонки и сообщения, да и Николаю я уже звонила, он не видел Архипа со вчерашнего вечера, и… — Мам… — загруженно выдыхает Лали. — Заяви в полицию. Ей тоже… было абсолютно плевать на судьбу отца. Как бы это ужасно ни было… но он не задевал внутри Лали ни одной живой струны. Слезы мамы сейчас вызывали лишь снисходительную жалость — почему она так о нем беспокоится? Агафоклия — очень красивая женщина, это объективно. Даже в свои пятьдесят, исполняющиеся в этом году. Лали со своими карими глазками олененка пошла именно в нее. Тем более… за ней, бывало, ухаживали другие мужчины, но она выбирала верность Архипу — монстру, а не мужу и отцу. Лали… Лали, блять, от Виктора получила больше заботы, чем от родного отца. Как и все Плаксы. — А как же правило двадцати четырех часов? — снова плачет Агафоклия. — Нет никакого правила, — снова вздыхает Лали. — Писать заявление о пропаже можно и нужно сразу, как человек теряется. Это даже сделать может кто угодно, необязательно родственник. Так что… дерзай, — и совсем нехотя, только чтобы не расстраивать маму, добавляет: — И держи нас в курсе. Нельзя же… бросить несчастную женщину совсем одну. Даже если дети совсем не понимают ее горя. — Ох, хорошо… хорошо… — шмыгает носом мать. — Я прямо… прямо сейчас побегу в участок! Спасибо, мои родные… Звонок прерывается. Лали бросает телефон на кровать и поворачивается к Серафиму, хмуро подбочившись. Учитывая, что никакой одежды на ней нет, смотрится даже забавно. — Надо дядю Эрика вызвонить, — резюмирует она. — Он вроде сейчас где-то в Швеции же? Вот пусть маму утешит. Он всегда был в нее влюблен. Дядя Эрик Плакса — младший брат отца Лали, Серафима и Роз. Объективно красивый и вообще ахуенный мужик. Он всегда по-особенному заботился об Агафоклии и ее детях, презирая родного брата Архипа. К сожалению, он только не мог быть рядом часто, потому что свободно путешествовал — работал-то в посольстве. — Хочешь, звони, — пожимает плечами Серафим. — Я не буду врать, что мне не похуй. Мне похуй. Ну говорят же, что любые обиды надо прощать, что с родителями так нельзя, что они тебе жизнь подарили и все такое. Хуй там, если честно. О жизни их никто не просил, они сами выбрали плодиться и размножаться. В какой-то мере, им еще повезло, что после Лали у мамы долго не получалось забеременеть — либо вообще ничего, либо выкидыши, либо замершие, пока не получилась Роз. Иначе… мир бы пополнился еще на пару-тройку несчастных людей. Минимум. Да и просто… Бывает такая хуйня, которую ты психологически простить не можешь, неважно — пять тебе лет или тридцать один. Свое сломанное детство и груз ответственности, который на него взвалили, с которым он не всегда мог справляться и ломался до сих пор, Серафим простить не мог. Сломанное детство своих сестер — тем более. Вот то самое, где они были шлюхами и грешницами просто потому, что родились красивыми фигуристыми девушками. Он не мог простить вот эту агонию, в которую превратилась их жизнь в Выксе, и… — Я и Роз хотел забрать, — внезапно говорит Серафим. — Ну, типа чтобы формально она жила здесь, но там уже как сама захочет. Не хочу, чтобы она обратно ехала в Выксу. И… Вздыхает, все-таки Лали к себе притягивая. Она, блять, полностью голая, но сейчас это ощущалось не интимно и пошло, а скорее… предельно доверительно и пиздец как успокаивающе. Потому что кожа к коже, потому что она теплая, родная, и… — Нашу семью я хочу по-другому строить. Я типа знаю, что есть хуйня, что дети часто наследуют модель поведения своих родителей, но я типа скорее удавлюсь, чем буду похож на этого долбоеба. У нас… у нас все будет по-другому. А папаше, блять, может, и неплохо бы уже начать в адском котле вариться. — Я знаю, — улыбается ему Лали, тут же начиная обеими руками снова его кудряшки перебирать. Всегда руки сами тянулись. — У нас точно будет всё совсем иначе. Потому что мы — не они. По итогу, дабы успокоить свою совесть, Лали все же отправляет дяде Эрику сообщение с просьбой позвонить маме. И на этом… в этом случае ее полномочия все. И так вот они с Серафимом сидят ближайшие полчаса. Просто болтают, пока он гладит ее обнаженную кожу, а она ему голову чешет. Черт с ним — с отцом. В течение разговора Плаксы даже больше о нем не вспоминают. Немного затрагивают божественную тему и тему расследования, но и с них быстро соскальзывают, говоря просто… обо всем и ни о чем. Что вот новые ужастики вышли, например — сейчас все активно нахваливают в тик-токе «Бэкрумс» и «Обсессию». В последнем фильме, говорят, ПРЛ как по учебнику показано. Интересно же со стороны глянуть на таких же ебанатов, как они. И ощущается все происходящее… действительно спокойно и даже уютно. Потом они, разумеется, все же начинают целоваться — сладко, тягуче, размеренно, но к большему не переходят — и это как раз кстати, учитывая, что в следующее мгновение раздается звонок в дверь. Должно быть, Давид вернулся. — Стоять, стоять, стоять!.. — аж паникующе выпаливает Серафим. — Я иду открывать! Потому что он-то подумал не на Давида. Он подумал… на свою доставку. Очень сложно было организовать все, потому что они с Лали просто перманентно существовали друг с другом, не в силах расцепиться, но… Серафим сделал, да. И сейчас он вперед Лали несется к двери, чтобы… На пороге стоит Давид. В одной руке — огромная, пышная корзина нежно-розовых роз. Они были такого прям Барби-цвета. Между ними были воткнуты нежные веточки белой гортензии, а украшена она была такими же тоненькими белыми бантиками. Огромная, пышная, тяжеленная… А в другой руке — букет темно-бордовых георгинов. Они, пышные, роскошные, выглядели такими… Как любимый образ Серафима — мертвые цветы. Что-то такое вот красивое, но вместе с тем инфернально-смертоносное. — Я перехватил курьера, — усмехается Давид. — Я так понял, это твое?.. — Отличились, блять, — смешливо выдыхает Серафим, забирая у него свой букет. — Два долбоеба… Лаль, иди к нам!.. И она буквально несется — так, что аж голая грудь скачет, ага. Но вот на пороге прихожей… замирает, очень глупенько хлопая пышными ресничками. Не сразу соображает, откуда такая красота взялась у них дома, и что адресована она вся… ей. А потом… Лали пищит. Пищит так громко, что у собак бы от ультразвука уже истерика бы началась. Хорошо, что собаки у них пока что и нет. Лали прыгает на месте, хлопая в ладошки… а вместе с ней опять прыгают сисюлики, ага. — Это что… это мне?.. Это все мне?!.. — верещит она. — Мальчики-и-и мои любимые-е-е!.. Ближе стоит Серафим, поэтому сначала она набрасывает на него, звонко чмавкая в губы, а потом, отпустив брата, ради того же действия виснет и на Давиде. И теперь, обласкав обоих, стоит по центру между ними, нюхая то один букет, то другой, и от ароматов сладких натурально балдеет. — Это же… вы… вы сумасшедшие!.. — продолжает восторгаться Лали. — Дави-и-ид, ты помнишь про гортензии! Как у моей любимой Ланы! И розочки такие розовенькие, такие бимбо, такие… а-а! Си-и-им, а ты помнишь про фишку с георгинами? Ну типа про Чёрный Георгин, дело Элизабет Шорт! Мое любимое нераскрытое дело в истории! А в бордовом цвете прям… а-а-а!.. Честное слово — она в таком восторге, что спокойно могла бы затребовать, чтобы ее отжарили оба по кругу прямо здесь и сейчас… но проблема была в том, что скоро им выходить из дома, да. Лали же уже была и накрашена, и с волосами уложенными. Надо только одеться. Эх, блять!.. — Если че, мы не сговаривались, — шутливо отфыркивается от Серафима Давид, а у самого такое… тепло в груди разливалось. Настроение было такое, что хотелось уютным большим котом свернуться, урчать рядом с ней… а потом бессмысленно и беспощадно ебаться до потери сознания, блять. Чтобы вот сил не было ни дышать, ни разговаривать. — То есть, это мы, как два конспиратора… Очень хотели порадовать любимую женщину. В моменте Серафим и Давид переглядываются снова, и… В глазах обоих — одновременно такое понимание, и… даже уважение друг к другу, что ли. Может, они добивались этого разными способами, может, они любили ее совершенно по-разному, может, они оба — абсолютные противоположности, у которых ничего общего нет… Но цель-то у них была одна — счастье Лали. Да и претензии-то друг к другу имелись чисто из-за этого. Ни один не мог простить другому то, что в разные периоды Лали… как каждому казалось, из-за другого проливала по нему слезы. Но вот сейчас, в момент такого совершенного семейного единения, тепла и всеобъемлющей любви, все их срачи такими… детскими кажутся. Но еще попиздиться в шутку все-таки было бы пиздато. А сейчас-то они снова обнимаются. В смысле… прям втроем. Лали оказывается зажатой между ними, а Серафим и Давид… Один пытается другому руку не разбередить, второй шутливо клацает зубами, как бы защищаясь, но на деле — вообще никакого зла не желая. Больше, блять, нет. — Так, епта, — выдыхает Серафим, — женщина уже красивая, я б вот прям так отправил, но увы… Пошлите наряжаться. Надо ж соответствовать. — Пойдемте, — машинально вырывается из уст Давида. А потом… три, два, один… — Беги, Деймур, — шутливо грозится Серафим. — Ща я тя пиздить буду!.. Лали хохочет в голос — Серафим ненавидел, когда его поправляют, и сейчас очередная шуточная перепалка мальчиков… блять, да грозила вылиться в то, что ни на какой ужин они не поедут. Лали бы просто закрылась с ними в спальне и обоих бы… Но есть такое слово — «надо». И ещё есть слово «уважение». Лали слишком уважала профессора, чтобы проигнорировать его приглашение. — Так!.. — смеется она. — Ну-ка всем спокойно, пока я не потребовала двойное проникновение… Ну… это так — пока Лали просто почву прощупывает да идейки вкидывает, потому что, если с Серафимом оно вероятность секса втроем уже обсуждали и даже… Лалечку немного подготовили… то вот Давид ещё в курсе шаловливых задумок Плакс не был. Пусть теперь думает. — Лучше оба мои команды слушайте, — продолжает она. — Несем дружно все цветы на кухню. Я знаю, что цветы из корзинок ставить в воду не надо, там губка внутри специальная есть, но в нее надо добавить воды… а вот георгины надо в вазу!.. А сама она пока сходит оденется, да. Для сегодняшнего вечера она выбрала довольно простое, но очень элегантное розовое длинное шелковое платье с глубоким вырезом… не подразумевающим ношение лифчика, разумеется. Это тоже чтобы будоражить умы Давида с Серафимом, да. Роз, кстати, тоже ушла с Дэнчиком при декольте, только ее платье было белым, и в нем она была похожа, как минимум, на голливудскую звезду. Еще и губы красным накрасила — хотела старше казаться, чтобы отец ее возлюбленного точно воспринял ее всерьез. А Лали вот, как старшая из сестер, предусмотрительно выбрала лишь карамельный блеск для губ, потому что понимала, что они будут кушать. Много, очень много кушать. Так что… оставалось только найти трусики, надеть платье с туфельками — и можно идти. — Вы меня услышали? — строго вскидывает брови она, глядя на мальчиков, но улыбка… все равно игривая и теплая. — Есть, наша госпожа! — А Серафим, мгновенно тормозя, аж честь ей отдает. Правильной рукой, все как надо. И пока Давид подвисает, он на него немедленно ворчит: — Че? Я тебе говорил, что я так-то лейтенант Плакса, на секундочку! Потому что да, Серафим служил. У него, как бы, альтернативных вариантов и не было, потому что вышка ему не светила, откупиться — тем более… Но и тут он предпочел поиметь выгоду, блять, идя не просто служить, а по контракту, чтобы девочкам хоть какие-то плюшки были. И вот так прошло два года, а потом — экстренный дембель… Потому что ебучий Никита переиграл в стрелялки, блять, и покромсал туеву хучу людей. Серафим сорвался мгновенно — все бросил, чтобы быть с Лали. Потом еще жалел, блять, что мало этого долбоеба по телефону пиздил… — Ну куда уж мне, подполковнику… — вздыхает Давид, а потом его лицо принимает совершенно озадаченное выражение: — Двойное проникновение?.. Вот на таком вайбе и проходят сборы. Мальчики постоянно глупенько лагают, зависая на обнаженное тело Лали, успевают еще пару раз шутливо попиздиться… А потом деланно страдальчески вздыхают, когда она всё-таки одевается. Они, под стать своей принцессе, тоже нарядились. На Давиде была такая прям дорогая классика. Вроде, казалось бы, белая рубашка и черные брюки, свободно развязанная галстук-бабочка, но все вместе создавало очень роскошный образ. Прямо принц. Или сразу король, только короны не хватало. Русые волосы были уложены, на руках — дорогущие золотые часы… Ну лев. А Серафим выдал. Малиновый, блять, аж костюм. Прямо с малиновой рубашкой. Ботинок, правда, малиновых не нашлось, были просто черные, зато серебряная цепочка со своим же военным жетоном пришлась к месту. И вот такой, блять, роскошной компанией они и покидают дом, договорившись забрать мелких по пути. Мальчики все припираются, кто первый откроет перед Лали дверь, и вот уже в машине Давид, оказавшись сзади, опять переспрашивает: — Не, ну блять… Двойное проникновение?.. А звучит-то аж… с восхищенным придыханием, но и неверием одновременно. — Ты хочешь об этом поговорить? — усмехается Лали, обернувшись на него между передними сидениями. — Я ведь могу. Ей так нравилось чувствовать себя… так. Нужной. Любимой. Желанной. И нравилось, что… вот пунктик с сексом у нее пропал. Раньше, после Трофимова, даже подумать о телесных удовольствиях не могла, становилось стыдно, становилось грязно, становилось неприятно… А сейчас, вот с ними, с ее двумя замечательными мальчиками, Лали… заново раскрывалась. Она ведь такой даже с Ваней не была, хоть и пробыли вместе аж шесть лет — с Никитой и подавно, потому что детьми совсем были. А сейчас Лали словно… заново исследовала собственную сексуальность, да ещё и с совершенно новых и неожиданных сторон. Ей… правда нравилось. Травма отступала на задний план семимильными шагами. Такими темпами Авраам Самуилович ей и таблетки отменит — в топку и сертралин этот, и прозазин. У нее есть… кому защитить ее от кошмаров. Поэтому она почти манерно продолжает: — Ну, знаешь, двойное проникновение — это когда один мужчина входит в женщину спереди, а другой — сзади… — поясняет Лали с видом знатока, явно одновременно и придуриваясь… и говоря предельно серьезно. — Я вот, может, даже представляла… Сначала спереди был бы ты, потому что уж извини, но первым я тебя к своей заднице не подпущу, ты своими габаритами меня порвешь. А потом можете махнуться местами, когда Серафим меня… разработает. Он, кстати, уже начал подготовку… Вот так вот… она заодно готовила и их, да. Одному сообщила, что у Давида огромный хуй, а другому — что брат уже ебал ее пальцами в анал. Они как раз стояли на светофоре, и это дает мальчикам возможность с непередаваемыми взглядами повернуться друг к другу. Кажется, что если бы между ними сейчас зажгли спичку, случился бы, как минимум, ядерный взрыв. — Я не хотел этого знать, — страдальчески признается Серафим. А у самого-то, блять, взгляд невольно к паху Давида опускается… — Ебучий случай!.. — А я хочу запросить удаленку, — честно признается Давид. — Ну, насколько это возможно. Бля, надо как-то это… Сорокопута скорее ловить… И даже несмотря на то, что оба друг на друга страшно нафырчали, видно было, что, так сказать, к сведению приняли и обработали. И, судя по тому, как у обоих загорелись глаза, когда они поехали… картинки перед этими самыми глазами стояли на редкость восхитительные. Даже забавно, что в итоге вместе оказалось… так легко. Серафим не мог не признать, что ему было чертовски приятно разделить огромную ответственность, которую он с детства тащил на себе. А Давиду впервые в жизни было… так легко, блять, и спокойно. По-семейному. В конце концов, что эти бедовые Плаксы будут делать без него? Но когда они трогаются с места, после затянувшегося молчания Серафим вдруг интересуется у Лали: — Малых где заберем? И это… будем Роз про батю говорить? — А что с ним? — мгновенно интересуется Давид, у которого чисто профессиональное его начало требовало поинтересоваться. Серафим неопределенно машет рукой: — Да проебался где-то. Мать говорит, сутки дома нет. Я не исключаю, что он просто нажрался кагора на какой-нибудь очередной православный праздник… Давид кивает, да. Но Давид — ебанный параноик. Давид не мог игнорировать пропажи людей. Особенно в Выксе. Ведь в свое время… именно в Выксе все и началось. Но пока они ехали на настоящий званый ужин. Штерны жили, разумеется, в дореволюционном доме на Патриарших прудах — то была старая профессорская среда, создающая атмосферу настоящего закрытого клуба. Потолки в четыре метра, библиотека на несколько тысяч томов, антикварная мебель, рояль, коллекция старых медицинских атласов на всех возможных языках, окна с видом на тихий переулок… когда Лали впервые попала к профессору домой в свое время, она почувствовала себя словно в музее. Было даже… так странно осознавать, что сын живет именно с ним и именно в этом месте. А Роз и Дэнчик, как выяснилось, на Патриках и гуляли, так что их даже захватывать с собой не пришлось — просто припарковались, а те к этому моменту к дому и подошли. Роз умудрилась даже не испачкать подол длинного белого платья во время прогулки. — Ну что? Готова? — ободряюще интересуется Лали, погладив младшую сестру по спине. — Нет! — в панике признается Роз. — К такому нельзя быть готовой! Я же из Выксы, блять, мы с родителями все ещё живем в нашей обоссанной крохотной квартире, и… бля, ну спасибо, что не в доме деревянном, но все равно… а меня ведут вот… туда!.. — она тычет тоненьким пальчиком в сторону старого красивого дома, на котором красовалась табличка, что построен он в тысяча девятьсот одиннадцатом году. — В частный музей буквально! А если я скажу или сделаю что-то не то?.. А если я не буду достаточно… это… аристократичной?!.. Лали переглядывается с Серафимом. Ещё в машине она сказала ему, что лучше не говорить Роз про отца сразу, мало ли что, а теперь… в этом только убедилась. Тем более, что Архип Христосович действительно, скорее всего, просто загулял. — Спокойно, мелкая, — прыскает от смеха Серафим, — если ты забыла, за быдланство в этой семье отвечаю я, без вариков. Он ж, блять, главная деревня, вообще-то. Серафим в душе не ебал, в какой руке правильно держать вилку, дома периодически страдал тем, что ел с ножа, об этикете за столом знал максимум то, что такое слово вообще существует. Он был кошмаром любого хоть сколько-нибудь аристократичного человека, но вообще, обычно на хую это вертел. А тут прям… — Да не переживайте, ну, — вклинивается Давид, все-таки все равно загруженный тем, что отец Плакс пропал. Да, он знал, что Архип Христосович — не человек, а самая настоящая куча дерьма, но… Это было чисто профессиональное беспокойство, а не личное. В дороге он успел кинуть клич Вове, чтобы тот связался с полицией Выксы… просто, блять, на всякий случай! — Просто смотрите на меня. Кстати, а где… Как они проморгали Дэнчика, который только что стоял рядом с ними, Деймур не понял. Он сам успел чисто заценить, что пока они тут все наряжались, микро-Штерн не парился совсем — он-то шел домой, поэтому притащился в каком-то безразмерном черном свитере, в джинсах, которые были словно сшиты из разных штанов, зато весь в серебряных цепочках. Вместе с Роз они выглядели как пиздец странная парочка… И сейчас Дэнчика нигде не было. — Бля, а можно без телепортации, — бурчит себе под нос Серафим, оглядываясь. Пиздюка нигде не было. Беспокойное сердце старшего брата сжимается от мыслей о том, что сейчас, однако, придется успокаивать малявку, которую кинули, но… — Роззи! Угадай, в какой руке! Дэнчик вылез, как черт из табакерки, да. На самом деле, в него был свой гениальный план, в который входило подключение пары рандомных людей на улице, помощь многочисленных друзей, взорванный мозг девушки-флориста, очень много отчаянных попыток не спалиться, но… План был успешен. Потому что даже Дэнчик просек, что Роз боится. А он хотел, чтобы она вошла сияющей, а не трясущейся от страха. И… О том, что у него из-за спины выглядывает белый бутон пиона, ему тактично решили не говорить. Даже сама Роз, которая… предпочла просто заверещать на всю улицу: — В правой! В правой-правой-правой!!! И уже обрадовалась так, что у нее буквально все на лице было написано… а когда Дэнчик вытащил из-за спины букет, она просто… заголосила ещё громче: — Спасибо-спасибо-спасибо!!! А-а-а!!! Потому что прямо перед ее личиком оказался пушистый, похожий на большое облако, букет крупных белых пионов свадебных сортов, между которыми торчали милейшие голубые твидии. Вся композиция выглядела так мило и мягко, что хотелось… прям в цветочки зарыться, но Роз не стала этого делать, чтобы не испортить нежнейший букет. Но вот не понюхать его она не могла… а пах он просто восхитительно сладко! И тут же самая младшая из трех присутствующих Плакс кинулась своему парню на шею, зацеловывая его то в щеки, то в губы — туда и обратно… — Сегодня какой-то особенно цветочный день? — тихо хихикает Лали, стоящая между Давидом и Серафимом. А Роз, тем временем, уже забрала букет и теперь крепко прижимала его к своей груди… а вот следы от ее красной помады остались у Дэнчика по всей нижней части лица. Зацеловала так зацеловала… — Ой, — смущенно хихикает сама Розалия. — А у меня салфеточек нет… Или даже лучше будет подняться в квартиру Штернов именно так?.. — Я так пойду! — восклицает Дэнчик, а у самого улыбка от уха до уха и вид такой, словно Роз не просто его поцеловала, а они, как минимум, жениться собрались. — Я теперь… я теперь никогда мыться не буду! Я буду ванят! Ванят больше, чем мыца! И сам же ее от земли отрывает, начиная просто беспощадно кружить. Роз пищит, благовоспитанные люди у этого островка аристократичного спокойствия начинают на них оглядываться, но… Они настолько вот искрили этой влюбленной, живой энергией молодости, что замечаний им никто и не сделал. И никто и не услышал, как Дэнчик, весь из себя островок бесоебства и движа, так… особенно трепетно прошептал Роз, что просто не хотел, чтобы она боялась. Зато полиаморная троица в это время… Пока еще с непривычки Давид и Серафим неловко столкнулись руками, когда одновременно потянулись обнимать Лали. Но в итоге устроились — один на ее талии выше, второй пониже. И тогда Серафим просто не мог не сказать: — А все-таки, хорошо, что с Глебом ничего не выгорело. Где-то в Кащенко сейчас страшно икалось Викторову, которого не собирались отпускать ближайший месяц. И вот так они заходят в подъезд. Их путь лежал на третий из четырех этажей, на который надо было подниматься пешком. Серафим запыхался первым — вечное курение сказалось. Следом запыхтел и Дэнчик, но он продолжал громко топать наверх, ведя за руку Роз, и щебеча: — Я так рад!.. Типа… я прям оч рад, что мы тут всей толпой!.. Я просто… мне редко прям хочется кого-то к бате привести, но я… я вас всех ебать люблю!.. Но Роз больше всех, конечно… — Малой рассентиментальничался, — усмехается Давид. — Да не, рил! — суетится Дэнчик. — Я типа… у нас с папой сложные отношения… Но мне кажется, он тоже пипец будет рад!.. И вот так они доходят до квартиры. Дэнчик открывает дверь своими ключами и с порога кричит: — Па-а-ап! Мы пришли! И вот — он. На Аврааме Самуиловиче был темно-синий жилет и рубашка с идеально подвернутыми рукавами — он только что закончил сервировку. Единственной, с кем он вообще не был знаком, оставалась Розалия, и именно на ней останавливается взгляд старшего Штерна. Он словно… редкую бабочку к картонной подложке приколол. Цепкий взгляд болотно-карих глаз выцепил каждую деталь в ее образе… как и помаду, оставшуюся на лице сына. — Пап, знакомься, это моя Роз! — суетится Дэнчик. — Ну а всех остальных ты знаешь… — Рад знакомству, Розалия, — кивает Авраам Самуилович. Он мягко берет ее ладонь, задерживаясь на секунду дольше положенного, явно почувствовав сумасшедшую частоту ее пульса. Губами не касается — явно по-джентельменски, чтобы не смущать девушку. — Денис так много… и так сумбурно о вас рассказывал. С Давидом они были знакомы в рамках работы, с Серафимом — меньше, так как все общение ограничивалось теми разами, когда он забирал Лали с приемов, но они обмениваются рукопожатиями. И только Лали… удостаивается улыбки. — Здравствуйте, Авраам Самуилович, — улыбается и она в ответ. — Простите, что пропустила последнюю встречу… очень забегалась с делом. Я же на работу вернулась. Вот так пробьет час, когда мне и таблетки не понадобятся… Розалия же хлопает глазками так же глупенько, как периодами делает ее сестра. — Я очень рада познакомиться, — аж пищит она, крепче прижимая к себе букет. — Мне Денис тоже много о вас рассказывал, он так вас любит! Ой, а куда можно пока поставить мои пиончики?.. Так они и проходят дальше. Квартира — действительно будто музей. Много антиквариата, все такое изысканное, чистое… и комнат оказывается много — аж пять штук! Одна, разумеется, была спальней самого профессора, ещё одна принадлежала Дэнчику, третья была отдана под гостевую, четвертая выступала кабинетом и библиотекой сразу… и, конечно же, имелась просторная гостиная-столовая. Кухня, раздельные ванная комната и туалет… И вот именно в столовой их ждал накрытый стол. Около шести разных блюд были накрыты колпаками, и пахло все так невероятно нежно и ароматно… Серафим и Давид шутливо ворчат, пихаясь локтями, когда вдвоем отодвигают стул для Лали, пока Дэнчик в одиночку ухаживает за Роз, а место во главе стола, конечно, занимает Авраам Самуилович, но он пока не садится на стул, готовый рассказывать про свои восхитительные блюда и разливать редкое дорогое вино… — О, нет, я сегодня воздержусь от алкоголя, — улыбается Лали. — Если у вас есть, я бы не отказалась от какого-нибудь сока… — А я… — снова подает голосок Роз, но тут же затихает… Интересно, а профессор знает, что ей шестнадцать?.. Откровенно говоря, Дэнчик не помнил, разболтал он это или нет — он был слишком взбудоражен осознанием того, что Лали спит сразу с двумя мужчинами, что вообще не контролировал, чего говорит. Но сейчас… младшего Штерна было не узнать. Он выпрямился, перестав извечно горбиться, и как будто бы даже притих. Словно… вот это Денис повисло над ним, как дамоклов меч. — Я налью? — предлагает он аккуратно — и не намека на шумного и бесящегося младшего Штерна, к которому все за последнее время привыкли. Но все равно… у отца разрешение спрашивает. — Будь добр, — кивает Авраам Самуилович, позволяя ему самому поухаживать за дамой, однако уточняет: — Не больше половины бокала. Так или иначе, становится очевидно, что он все прекрасно понял — поэтому и уточнил про небольшое количество вина. Однако это никак не меняло его отношение к Розалии как ко взрослой девушке. И пока Дэнчик наливает Роз, а потом неожиданно степенно наливает для Лали вишневый сок, его отец продолжает: — Я наслышан о твоем возвращении на работу, Лали. Дмитрий Сергеевич пожелал получить подтверждение, что он может взять тебя обратно, на что я ответил абсолютным согласием. Не могу не отметить и то, что поддерживаю твое решение продолжать принимать препараты дальше, несмотря на видимое улучшение. К тому же их лучше не смешивать с алкоголем. Он… почувствовал кое-что. Авраам Самуилович фактически был самым умным из всех присутствующих мужчин… и уже имел сына. Давид подвоха не заподозрил, надо сказать. Они не виделись с Лали полтора года, и он не был посвящен в особенности ее цикла. Тем не менее, получив от нее… разрешение в момент их первой близости, он не тревожился об этом сейчас. У него после той ночи, когда Лали пыталась с ним расстаться, вообще все из головы вылетело. Зато… Серафим-то был в курсе, что прокладки в их доме не появлялись с апреля, блять, потому что сам закупался сладким, если матка Лали требовала подношений, и пиздился с фармацевтами за то, что ни один не дал ему нормального обезбола, который бы реально облегчил боль. И как бы, да, если задержка, то сейчас это нормально, но… Но Лали еще не так давно хлестала с ним ликер. А теперь вдруг… — Да, Лаль, даже я знаю, что с таблами не стоит выпивать, — явно невпопад бросает Серафим, косясь на нее с очень серьезным вопросом во взгляде… не хочет ли она ничего ему рассказать. Но фишка была в том, что она и не знала, что должна сказать. Потому захлопала ресничками совершенно непонимающе. Типа… ей просто не захотелось пить алкоголь. Разве в этом есть что-то сверхъестественное?.. — Да мне просто не хочется, — отмахивается Лали с улыбкой. — Настроение хорошее. Не хочется изменять сознание. Роз же… все-таки нервничает, да. Прячет ручки с вспотевшими ладошками под столом, усиленно вытирая их о свою длинную юбку… и вдруг тихонько, но судорожно выдыхает, решаясь самой заговорить: — У вас очень красиво дома. Так прям… вау. Я такого никогда не видела если честно… Лали подбадривающе улыбается и сестре, подхватывая тему для разговора: — Когда я впервые пришла сюда, я настолько залипла на картины на стенах и на книжки в библиотеке, что сама не заметила, как прошел целый день. Каждый раз прям… особой энергией напитываюсь, когда тут бываю. Как знаете… все эти мемы с вознесением. Чувствую себя возвышенно благословленной, вот честно! — У вас рояль, — уже спокойнее выдыхает Роз. — Играете? Вы или Денис? — Мы оба понемногу, — откликается Авраам Самуилович. — Денис — исключительно талантливый молодой человек, когда дело касается музыки. Однако, к сожалению, мой сын обычно предпочитает более… импульсивные жанры, тогда как фортепиано требует строгости и абсолютного подчинения ритму. Это было… интересно. Некоторое время назад Дэнчик восхищенно щебетал о своей любви к отцу, а сейчас притих, как будто бы ожидая его нового шага. А еще видно было, как едва заметно вздрогнул, когда услышал про талантливого, но… храбрился. Серафим был знаком с физическим насилием от своего отца. У Давида отца, можно сказать, и не было — Игорь Деймур был слишком слабохарактерным, настоящим каблуком, и в итоге пал жертвой тоталитарности его же матери и своей новоиспеченной жены. Но сейчас они оба… наблюдали какую-то новую, более сложную форму взаимоотношений отца и сына. Авраам Самуилович его не оскорблял, не бил. Наоборот, он был… очень мил и дружелюбен. И все-таки, Дэнчик явно напрягался все сильнее, однако очень старался не подавать вида. И даже само обращение… — Пап, ну не надо. Серафим вот Архипа Христосовича папой никогда не звал. Давид своего — и вовсе по имени, очень редко — отцом. А здесь… папа. Вообще несмотря ни на что. — Если вечер сложится удачно, возможно, я сыграю для вас что-нибудь из Баха, — все-таки заканчивает Авраам Самуилович. — А сейчас — давайте же снимем колпаки! Мясо не терпит долгого ожидания. И понеслось. Медальоны из молодого фермерского кролика под соусом из белого вина и шалфея. Томленое кроличье рагу с можжевельником и лесными грибами. Конфи из кроличьей ножки с пюре из сельдерея. Пирог с кроликом и трюфельным кремом. Рийет из кролика на поджаренной бриоши в качестве закуски. Из-под колпаков донесся нереальный запах мяса и специй, и Давид шумно сглотнул, внезапно осознав, насколько он, блять, голодный. Слюноотделение от запахов пошло нереальное… — Ты ограбил кроличью ферму? — неловко интересуется Дэнчик. — Папа всегда закупается только на всяких мудреных хозяйствах самым свежим мясом. — О, это была весьма удачная закупка, — кивает ему отец. — К сожалению, кролики были молодыми и несколько жилистыми, однако я постарался сделать все, чтобы удовлетворить вкусы столь долгожданных гостей. — Никогда не пробовала крольчатину, — удивляется Лали. — У меня была детская травма, когда я увидела на рынке освежеванные тушки с пушистыми лапками, потому что считается, что так их можно отличить от кошек… это мне отец сказал. Мне было четыре. Последнее было сказано со слегка горькой усмешкой — все снова сводилось к Архипу. Надо, конечно, сказать Роз о его пропаже, но… да, не сейчас, разумеется. Конечно, скорее всего, Роз тоже окажется похуй, может, она даже обрадуется, что с тираном жить не придется, если тот просто… не вернется. Но нехорошо как-то утаивать само по себе. Роз же сидит весьма притихше. Тоже осанку держит ровно-ровно, как и несчастную вилку, которую сжала так, что аж костяшки пальцев побелели… И наконец все пробуют блюда. Давид и Серафим ухаживают за Лали с двух сторон, накладывая ей лакомства… а Денис, не Дэнчик уже совсем, так же поступает с Роз. — Ой, это… безумно вкусно! — вежливо восторгается Розалия. — Я никогда ничего подобного даже не пробовала… — Если честно, я не фанат дичи, — признается Давид, — но этот кролик ощущается как настоящее произведение искусства. В жизни бы не подумал, что это именно кролик. Мясо нежнейшее, сочное, ни намека на жилистость. Остался лишь едва уловимый привкус, характерный для дичи в целом, но его грамотно уравновешивали разные соусы. Это было не просто мясо — это действительно было очень тонкое произведение кулинарного искусства, в котором каждая деталь была продумана до мелочей. — Секрет в правильном маринаде и уважении к продукту, Давид, — немедленно откликается Авраам Самуилович. Болотно-карие глаза поочередно смотрят на каждого, как бы подмечая, кто сколько съел и какова их реакция на блюдо. — К этому мясу нужно подходить с умом, так как строптивый характер дичи требует особого подхода к ней. Если попытаться приготовить ее наспех, грубо, можно получить лишь сухую подошву. Однако, если запереть мясо в правильном маринаде, оно теряет всякое сопротивление и отдает все себя без остатка. — Вы не охотник? — внезапно интересуется Серафим. — Прошу прощения, просто вы… прям с таким интересом рассказываете не только про готовку, но и про мясо а целом. И Серафим ведь ни разу еще не сматерился. Признак высшего уважения, хотя он тоже не скрывал, что ему все время с врачом Лали было… не очень уютно. — О, я увлекался раньше, когда еще жил не в Москве, — подтверждает старший Штерн, — однако… определенные события прошлого заставили отказаться от охоты, как способа добывания пищи. Впрочем, это неважно. Сегодня хочется говорить о другом. Я был весьма удивлен, когда услышал от Дениса уже ставшую мне родной фамилию Плакса… — Мы случайно встретились, — выдыхает Дэнчик. — Пока ребята в командировке были. И сам… Он под столом руку Роз сжал, словно и ее успокаивая, и… прося поддержки сам. Но когда самая младшая Плакса повернулась к нему, Дэнчик все равно шально улыбнулся ей, словно и не боялся вовсе. — Наслышан, — кивает Авраам Самуилович, изящно промакивая губы салфеткой. От мяса и вина на белой ткани остается красный след. — То, что дело Сорокопута продвигается, несмотря ни на что, не может не заставить меня в очередной раз восхититься профайлерскими способностями Лали, как и точной работой Следственного комитета. — Это наше самое долгое дело, — отвечает Лали с улыбкой. Было видно, что похвала бывшего научного руководителя для нее до сих пор очень важна. — Но да, оно определенно сдвинулось с мертвой точки. Это было правдой. Дело Сорокопута начали расследовать ещё до появления Лали в СК в качестве практикантки и даже до перевода Давида из Питера — до этого делом занимался Нюберг лично, и оно до сих пор не раскрыто, хотя прошли годы. Лали и Давид раскрыли вместе много громких дел, освещавшихся в СМИ. Первой их совместной работой ещё в двадцать первом году, когда Авраам Самуилович только привел свою студентку в ОПА, стал Волжский душитель. Вдоль трасс находили трупы женщин, у которых при этом не обнаруживались следы сексуального насилия. Лали предположила, что мотив убийств заключается в другом — и убийцей оказался мужчина, убивавший женщин, напоминавших ему его жесткую мать. Потом было дело Куратора — в нескольких регионах подростки совершали самоубийства и нападения. СК искал организованную группу, а Лали сказала, что там нет никакой организации — есть один взрослый мужчина, который как бы эмоционально «усыновляет» подростков, вынуждая их совершать то, что нужно ему. После долгой психологической игры преступник был пойман. После ее официального трудоустройства в двадцать третьем году случилось дело, которое особенно сблизило напарников — его прозвали Фотографом. На местах преступлений рядом с жертвами находили профессиональные фотографии каждой из жертв. Убийца оказался крайне осторожен, расследование несколько раз заходило в тупик, и Лали с Давидом работали практически вдвоем. Спали по три-четыре часа, много спорили, но именно тогда случилась профессиональная синхронизация — находясь постоянно рядом, они начали заканчивать предложения друг за другом. Особенно громким стало дело Волоколамского коллекционера — субъект убивал совсем молоденьких девушек, забирая у них определенные части тел. Бывало, что совсем мелкие, вроде одного уха, зуба или фаланги пальца. Именно Лали первая сказала, что он словно… собирает по частям для себя определенного человека. Когда убийца был пойман… Оказалось, что он буквально жил с жуткой экспозицией из человеческих останков — вонь была страшная. Но преступник пытался… собрать заново для себя свою погибшую сестру. Таких дел было много, и Лали всегда проявляла исключительную смекалку, но… все было завязано изначально на Никите, разумеется. Когда ты встречаешься с мальчиком полгода, даже не подозревая, что он готовит массовое убийство… это вызывает определенный слом. «Как я не заметила?» Но всему, чему Лали научилась позже… она была обязана своему исключительному научному руководителю. И сейчас она без стыда говорит об этом с улыбкой: — Это вы меня всему научили, Авраам Самуилович. Я не спорю, что без первоначальных данных я бы научиться и не смогла… но я всегда буду бесконечно благодарна вам за то, сколько сил вы в меня вложили в университете, а позже и привели в СК. Роз же в это время крепче сжимает пальцы Дэнчика, буквально… почувствовав, что ему действительно тоже нужна поддержка. И для себя она аж решает… пережив этот ужин, они обязательно переспят. Пора!.. — Тут никак не связаны с психологией тоже мы с Симой, — хихикает она уже свободнее. — И если про Лали я прекрасно знаю, почему… ее так заинтересовала криминология, — и про Дэнчика тоже отлично знает, что его она не интересует вовсе. — Но как к этому делу пришли вы, Авраам Самуилович? Если не секрет. — Папа в хирургию хотел изначально, — внезапно подает голос Дэнчик. — Но… — Тело говорит правду лишь однажды. Но разум врет бесконечно, — усмехается старший Штерн, и его взгляд заставляет сына щеку изнутри до боли закусить. — Как и многие, я жаждал получить ответ на вопрос… почему? В чем природа дисгармонии человека? Большинство людей рождается с базовыми, предсказуемыми инстинктами, однако иногда… происходит сбой. Появляется гниль, которая подталкивает человека к преступлению. Когда я был моложе, я понял, что обычная медицина примитивна. Плоть и кости не расскажут мне о том, что заставило, например, Волжского душителя перейти черту, но об этом расскажет его душа. Психиатрия и криминология позволяют работать с человеческой сутью, извлекать эту гниль и препарировать ее… Пожалуй, в некотором роде я все еще остаюсь в своей начальной хирургической среде. У него оказывается бархатистый смех. Дэнчик округляет глаза, как будто услышав его впервые за долгое время, Давид смеется тоже, оценив тонкую шутку… И лишь Серафим едва заметно хмурится. Не нравились ему, блять, шутейки про расчлененку. — Я увидел в Лали то, что в свое время направило в профессию и меня — тончайшее чутье на чужую сломленность, которую могут чувствовать только те, кто сам однажды был сломлен, — продолжает старший Штерн, улыбаясь. Он пристально смотрит на Лали… и от него не ускользает то, как под столом Серафим намертво сжал ее коленку. — Я впервые увидел настоящий талант и лишь скромно приложил к нему руку. Не буду лгать, что ты, Лали, мой лучший проект, и я безгранично счастлив видеть, как благодаря твоему таланту этот мир очищается от того, что делает его уродливым и гнилым. И смотрит все на нее, не замечая, как окончательно опускаются тощие плечи его сына, который, очевидно, лучшим проектом не стал. Впрочем, Дэнчик очень старается не подавать виду — он суетится тут же, начиная подливать Лали сок, Роз — вино… и себе — тоже, но явно больше, чем выдержал бы его тощий организм. И тут даже Лали улыбается слегка неловко, незаметно покосившись на Дэнчика. Она отлично знала, что это такое — быть разочарованием для родного отца. Все Плаксы знали. Но вот отличие их состояло в том, что Плаксы и и не хотели соответствовать ожиданиям Архипа, в то время как Дэн… явно отца любил. По-настоящему. Выслужиться хотел даже бессознательно. — Да бросьте, Авраам Самуилович, — отшучивается она. — Я такими темпами зазнаюсь совсем… обленюсь и точно стану работать хуже. Лали знала некоторые детали из биографии своего наставника. Он делился во время их дружеских бесед ещё во времена ее учебы в университете… немногим. Но делился. Она знала, что Авраам Самуилович родом из Одессы, из богатой еврейской семьи. Что его отец был химиком, а мать — искусствоведом. Что медицинские справочники он начал читать в десять лет, к двенадцати свободно владел английским, к четырнадцати изучал немецкий и французский… В пятнадцать экстерном закончил школу, в шестнадцать поступил в Сеченовку, к двадцати уже публиковался а научных журналах… что проходил стажировку в Германии, работал в Вене, Цюрихе и Лондоне. И Лали боялась даже представить… какое давление биография его отца оказывает на Дэнчика. Но есть одна деталь… Авраам Самуилович сейчас сказал про то, как тонко чувствуют других люди, сами прошедшие через слом. Очевидно, для Лали таким сломом стал Никита. А сам старший Штерн… однажды в разговоре с Лали он вскользь упомянул, что в детстве тоже пережил похищение. Его похитили психически нездоровые люди вместе с младшей сестрой — Мирьям. Девочка не выжила. Эту информацию Лали смогла узнать из архива советских СМИ восемьдесят шестого года, когда из интереса копнула глубже… Чисто для лучшего понимания Авраама Самуиловича. Отнюдь не из праздного интереса. Так ужин постепенно подходил к концу — блюда исчезали со стола с завидной скоростью, и гости продолжали восторженно, но вежливо хвалить кулинарные способности старшего Штерна. Роз заметно притихла, но старалась больше внимания уделять именно Дэнчику. То руку его снова покрепче сожмет, то улыбнется… но она понимала, что в какой-то момент ее… возможно, ждут расспросы о ней самой? И тогда она начала ментально готовиться… например, чтобы не ляпнуть случайно про тот же онлик, от идеи с которым сегодня Роз решительно отказалась. Ибо, ну… так ударить в грязь лицом перед, возможно, будущим свекром не хотелось… — Это были настоящие шедевры, — выдохнула наевшаяся Лали. — Спасибо, что пригласили нас. Я бы не отказалась как-нибудь повторить. — О, для меня это было бы огромной честью, — немедленно откликается Авраам Самуилович. — Мой личный поставщик как раз готовит на убой нескольких молодых поросят. Надеюсь, никого из присутствующих не смутит по религиозным убеждениям свинина… — О, нет-нет, — смеется Давид, которого можно было ошибочно заподозрить в примеси горных кровей из-за фамилии и имени. Хотя это было бы очень забавно в сочетании с масонским треугольником на шее… — Мы уже выяснили, что все здесь — слава богу, атеисты. Чуть захмелевший от вина и слишком восхитительного ужина, он смеется дурацкой оговорке, переплетая пальцы с Лали. Серафим, однако, возражает: — Не. Я в язычество ударился. — Как интересно, — замечает Авраам Самуилович. — Я знаю, что ваш отец — убежденный православный христианин, поэтому подобная… смена взглядов кажется очень необычной. Если не секрет, какая культура смогла увлечь? Славянский пантеон, греческий, скандинавский или что-то авторское? Денис просветил меня о существовании культа некого Макаронного Монстра… — Не, я скромненько, — пожимает плечами Серафим. — Кельты. Богиня Морриган. Единственное, что в жизни не сожру — это ворона. На мгновение повисает тишина. Мелкие-то вообще не знали про магию… ничего. Серафим и сам едва ли мог объяснить, почему он… сказал это. Почему-то неясная тревога, роющаяся внутри, вылилась… в это. — О, Морриган, великая королева. Я изучал мифологию разных народов в рамках аналитической психологии Юнга. Это весьма интересный, удивительно глубокий… и безжалостный выбор для молодого человека, Серафим, — продолжает Авраам Самуилович так, словно они говорили о погоде, а не о мистике. — Вы совершенно ошибочно считаете его «скромненьким». — Ну, какая жизнь, такие и боги, — хмыкает Серафим в ответ. — Справедливое замечание, — соглашается старший Штерн, — однако мне кажется интересным, что большинство людей ищут у богов утешения и смирения, они молят о прощении своих грехов. Однако боги кельтов требовали жертв. Старое и слабое должно быть уничтожено через поглощение. Ох… — И он вновь смеется. — Вы только что подкинули мне очень интересную метафору нашего сегодняшнего ужина. И он смеется, поднимаясь. Он явно желал собрать посуду, но Дэнчик вскочил сам. Его опасно заносит, когда он собирает тарелки, но он устоял на ногах, унося грязную посуду в раковину, пока его отец невозмутимо интересуется: — Итак, кто-нибудь желает десерт? — Ох, я боюсь немного лопнуть, — смеется Лали. — Но точно не откажусь. Я помню, как вы однажды готовили грушу в красном вине… и это до сих пор лучший десерт в моей жизни. Очень хочу попробовать, что вы приготовили сегодня. Роз немного потерянно смотрит вслед Дэнчику, но ничего не говорит. Не предложила помочь с посудой лишь потому, что посчитала невежливым сейчас уходить из-за стола. Но она… действительно переживала за своего молодого человека. А Лали… она заметила, конечно же, то, как неуютно Серафиму. Но решила, что они поговорят об этом чуть позже, когда поедут домой — ей нужно будет объяснить брату, что все прошло отлично, и Авраам Самуилович просто… такой человек. Он всегда такой. И эти беседы, на самом деле, знак высокого расположения с его стороны. Лали-то… когда сама была на месте Роз. Когда только поступила в ВУЗ и попала под крыло старшего Штерна, то долго считала себя глуповатой провинциалкой в его обществе. Но… за годы все изменилось, и Лали научилась даже наслаждаться его изысканным обществом. Как и Давид, явно чувствовавший себя здесь вполне уютно. Они с Авраамом Самуиловичем не были настолько близки лично, как-то было с Лали, но все те разы, что сталкивались, старший Штерн проявил себя как блестящий специалист и мастер своего дела. Да, он, пожалуй, был жутковатым, но… Боже, да кто, столкнувшийся с темной стороной мира людей, не был бы жутким? И сейчас Деймур тоже улыбается, соглашаясь с Лали, пока Авраам Самуилович говорит: — Я назвал его «Черный лес зимой». Это мой авторский десерт и, с вашего позволения, вы будете первыми, кто его продегустирует. Не буду анонсировать ингредиенты заранее… И вот его взгляд останавливается на Розалии. Казалось, что он все понял о ней еще с того момента, как она переступила порог его дома. Ему не нужен был прямой допрос, как делают обычно родители с пассиями своих детей, однако не спросить он не мог: — Розалия. Я вижу, что вы — творческая натура, которая еще находится в поисках себя. Мы с Лали идем по одному пути, ваш брат выбрал… весьма необычный путь жречества богини Морриган. — А еще я в баре работаю, — бурчит старший Плакса. — И теперь занимаюсь консультированием по религиозным вопросам в ходе расследования. — Прошу простить, моя ошибка, — немедленно исправляется Авраам Самуилович. — Однако… Розалия, в какой сфере планируете реализовывать свой потенциал вы? Такой… дежурный ведь, на самом деле, вопрос. Какой бы отец это не спросил? Особенно когда его сын — Дэнчик. А Серафим вот аж ежится от самих интонаций. Как и Роз. Ей становится, несмотря на присутствие рядом старших брата и сестры, очень пусто, одиноко и холодно без Дэнчика, однако, она все равно старается держать себя в руках и даже улыбается: — Да, все верно, я ещё в поисках себя. Пока не решила, кем хотела бы стать после окончания школы. Времени на решение хоть и мало, но… оно пока есть. Я очень неплохо катаюсь на коньках, но не могла позволить себе профессиональный спорт в силу отсутствия финансовой возможности у родителей… — надо же, как складно даже вдруг заговорила. — Но я думала о театральном. Мне нравится быть перед камерой или на сцене… на глазах у людей. Я не испытываю смущения. Я, конечно, не грежу карьерой прям известной актрисы… но, возможно, я бы хоты бы попыталась. — Да, Роз у нас всегда лучшая во всех школьных спектаклях, — подбадривает и Лали. — А как-нибудь зимой вы обязательно должны увидеть, как она катается. Олимпиадницам ничуть не уступает, все эти тулупы и прочее крутить умеет. Да… онлифанс однозначно идет в топку — решает для себя Розалия. Если у них с Дэнчиком все будет хорошо и дальше, а Роз, в силу юношеского максимализма, уже хоть сейчас готова выйти за него замуж и уверена, что они будут вместе прям всегда-всегда… а это значит, что с Авраамом Самуиловичем они могут породниться. А как-то подставлять Дэнчика перед отцом… как и позориться перед ним самой ей пиздец как не хотелось. — А может, и на самой Олимпиаде, — хмыкает и Серафим. — Я рассчитываю уговорить родителей, чтобы они позволили Роз окончательно перебраться в Москву, поэтому все сложится и с фигуркой, и с театральным, и вообще со всем, чем захочешь. Авраам Самуилович одобрительно кивает, но снова позволяет себе усмешку, когда говорит: — Это абсолютно правильный настрой для старшего брата, Серафим. — Сам старший Плакса не понял, показалось ли ему, что в наименование его кровного родства была вложена… особенная интонация. — Тем более, я полагаю, что Выкса… едва ли выдержит буйный нрав моего сына. Вот это, наверное, было хорошим знаком, потому что… Он как будто бы дал свое одобрение серьезности их отношений? И того, что у них… все-таки есть будущее. — Вы выбираете очень сложную форму эстетики для юной девушки, Розалия, — продолжает Авраам Самуилович, — и я не могу этим не восхититься. Надеюсь, что Денис сможет чему-то научиться у такой прекрасной девушки. А пока… позвольте мне минуту. Он окончательно покидает стол, чтобы направиться на кухню — очевидно, чтобы завершить сервировку десерта. Таким образом, сейчас Штерны оставались в одном помещении… Но пока Авраама Самуиловича нет, Давид протягивает: — Блять, чувствую себя, как будто разговариваю со своей бабушкой… или хожу по Эрмитажу. Но кролик — это, конечно, отвал всего… — Десерт хомячим, хватаем малого и вежливо откланиваемся, — бросает старший Плакса, перебивая его. — Мне тут не нравится. — Почему?.. — искренне недоумевает Лали. Впрочем, она тут же решает не спорить — если комфортно ей, это же не значит, что комфортно всем. Так что… — Ладно, неважно. Дома обсудим. Тогда доедим и уезжаем, да. В конце концов, у нее будет ещё много времени пообщаться с наставником — у них все-таки встречи в Сербского каждую неделю. А вот Роз… явно разделяет настрой Серафима. Она задумчиво молчит, пялясь чисто куда-то в светлую скатерть. Она вдруг после даже короткого общения с профессором почувствовала себя такой… морально вымотанной, хотя тот и не сказал абсолютно ничего плохого. Просто Роз почувствовала нереальное перенапряжение, когда старалась… по сути, притвориться кем-то другим. Она совсем не была самой собой за этим столом, в отличие от Лали. Лали-то нормально, да. Она знает профессора уже много лет, она училась у него, они вертятся в одной среде… она привыкла и явно уже даже не помнит — а было ли ей так же дискомфортно при первом знакомстве со старшим Штерном? Или, возможно… Они просто сразу сошлись в учебных и профессиональных интересах? Наверное, да. Лали сейчас выглядела исключительно встревоженной за реакции своих брата и сестры, а самой ей было тут очень даже хорошо. Авраам Самуилович возвращается очень быстро — причем вместе и с десертом, и с Денисом. «Чёрный лес зимой», поданный на черной каменной тарелке, выглядит действительно как ночной лес после снегопада. Он состоит из мусса из горького шоколада, компота из вишни с небольшим количеством кирша, тонких пластин карамелизированного фундука, мороженого из еловой хвои, шоколадной «земли» и веточки засахаренного розмарина. Разумеется, он десерт оказывается на вкус просто восхитительным, даже несмотря на то, все трое Плакс совсем не любят горький шоколад. Прощание выходит… со стороны, должно быть, очень вежливым и теплым. Авраам Самуилович крепко пожимает руки мужчинам, Роз от волнения, что так и не прошло до конца, аж делает глупенький, но изящный реверанс, а Лали договаривается со своим доктором на обязательную терапевтическую встречу ориентировочно в пятницу… И вскоре все Плаксы, Давид и Дэнчик оказываются на улице, где снова собирался дождь — высокую влажность и осадки обещали всю неделю. И пока они идут до машины, за руль которой на этот раз сядет Деймур, как они и договаривались с Серафимом… — Ну как ты? — необычайно ласково спрашивает Розалия, обвивая руку Дэнчика своими обеими. Дэнчик заговаривает не сразу. Он неловко жует губы, и вот сейчас можно было заметить, что остаток ужина он совершал мракобесие — разодрал себе заусенцы на левой руке аж до крови. Но когда он полноценно осознает голос Роз, осознает, что это она с ним говорит, он вдруг… сам к ней ближе жмется, носом в волосы утыкаясь, и просит: — Не зови меня больше никогда Денисом, ладно? Вот таким вот слепленным комочком они и садятся на заднее сидение. Лали и Давид — спереди, и… о да, кажется, если их тормознут, кое-кто будет пользоваться своим блатом и корочкой Следственного комитета. Серафим — тоже сзади, но вообще не обращая внимание на малышню, а оставаясь как бы между передними сидениями, чтобы говорить с Лали и Давидом. — Я не знаю, че мне было так неуютно, — говорит Серафим прямо, — но мне было… пиздец как странно весь ужин. — Ты просто не привык, — пожимает плечами Давид, заводя машину. — В конце концов, Авраам Самуилович нас не сожрал, а был более чем мил и любезен. Че не так-то? — Да тут не в привычке дело! — возмущается старший Плакса. Дэнчик, явно все еще отходящий, подтверждает: — Я не знаю, наскок ваще к папе можно… привыкнуть. — Что-то не так, — упрямо твердит Серафим. — Я не знаю, с ним или вообще, но… И тут раздается звонок. Давид резко меняется в лице — это надрывался его второй, чисто рабочий телефон. Когда он его достает, на экране высвечивается имя Нюберга… И начальник орет в трубку так, что не понадобилось бы даже громкой связи: — Какого черта ебанного Трофимова нет в «Полярной сове»?! Он исчез!.. Зато… понадобилось несколько долгих секунд, чтобы вообще осознать, что только что проорал начальник. И тогда… у Лали мороз по коже, блять. Кровь стынет в жилах. Единственным… и самым важным, что им не удалось выяснить у Виктора в командировке… это про то, откуда его отпечатки взялись на оленьих рогах. Администрация колонии божилась, что он ее пределы не мог покинуть никоем образом, но теперь… Он просто пропал из своей запертой камеры?..