You're my pudding🍮

Пыльные лучи закатного солнца разрезали полумрак заброшенной трибуны старого стадиона, ложась на шершавый бетон неровными золотыми полосами, которые, казалось, пытались согреть холодную, застывшую в безразличии архитектуру советского прошлого. Где-то далеко внизу, на потрескавшемся асфальте, пацаны с района лениво гоняли пожелтевший мяч, и этот приглушённый звук ударов, смешиваясь с шумом далёких машин, создавал странный, почти медитативный ритм, который Минхо всегда находил удивительно успокаивающим. Из хрипящей портативной колонки, валяющейся неподалеку, доносился знакомый, слегка заезженный мотив, который, растворяясь в тёплом вечернем воздухе, казался саундтреком к его собственной, непримечательной и тихой жизни, где каждый следующий день был до боли похож на предыдущий. Минхо сидел на верхнем ряду, плотно натянув капюшон своей чёрной оверсайз-толстовки почти до самого носа, словно пытаясь отгородиться от всего мира невидимым куполом, который он выстраивал вокруг себя с особой тщательностью. Для него этот час после уроков, когда небо начинало наливаться багрянцем, был чем-то вроде личного, священного ритуала, единственным временем, когда можно было выключить вечно гудящий телефон, сбежать от бесконечного школьного шума, давящего на виски, и наконец просто побыть в тишине, где его мысли не перебивались чужими голосами. На коленях у него лежал пластиковый стаканчик с карамельным пудингом, купленным в круглосуточном магазине на углу, — этот десерт был его личным, проверенным годами антидепрессантом, маленькой дозой сахара и спокойствия в мире, где всё остальное казалось слишком горьким или слишком сложным. Минхо медленно, с каким-то почти хирургическим изяществом, снял фольгированную крышку, чувствуя, как этот сладкий, ванильно-карамельный аромат на секунду перекрывает запах городской пыли и сухой травы, и зачерпнул первую порцию, ощущая, как мягкая, тающая масса привычно обволакивает вкусовые рецепторы, заставляя внутреннее, вечно сжатое пружиной напряжение хоть немного отпустить свою хватку. — О, а че это у нас тут? — голос ворвался в его уединенный мирок внезапно, словно резкий порыв летнего ветра, сбивающий с толку и ломающий привычный сценарий вечера. Минхо даже не успел вздрогнуть, как рядом с ним, на трибуне, уже бесцеремонно опустился парень, нарушая все мыслимые и немыслимые границы личного пространства, которые Минхо выстраивал месяцами. Этот незнакомец был воплощением хаоса: растрепанные волосы, которые, казалось, жили своей собственной жизнью, и странные, размашистые следы черного маркера на длинных, тонких пальцах — словно он только что дорисовывал какие-то чертежи или оставлял заметки на полях своей судьбы. Его широченная, совершенно обезоруживающая улыбка, от которой в уголках глаз собирались едва заметные лучики, выглядела настолько неуместной здесь, в тени обшарпанной трибуны, что Минхо на мгновение опешил, забыв про свой пудинг и про всё остальное. — Делиться надо, Ли Минхо, — парень, не дожидаясь ответа, с пугающей естественностью выудил из кармана своей куртки пластиковую ложку, которая, казалось, была у него всегда наготове для таких вот спонтанных вторжений. Он, не спрашивая разрешения, без малейшей тени смущения зачерпнул ложку карамели прямо из центра стаканчика, заставив Минхо судорожно дернуться. — Эй, придурок, ты вообще берега видишь? — Минхо вскинул голову, его взгляд метнулся к непрошеному гостю, но тот даже не моргнул, с явным удовольствием отправляя пудинг в рот. — Ты кто такой вообще и какого черта ты делаешь? Минхо отодвинул стаканчик чуть дальше, пытаясь защитить остатки своего убежища, но парень, даже не думая извиняться, рассмеялся, откинув голову назад, и в этом смехе было что-то такое заразительное, что Минхо почувствовал, как его раздражение начинает стремительно таять. — Не будь таким жадным, это всего лишь десерт, от тебя не убудет, — парень весело подмигнул, и только теперь Минхо смог внимательнее рассмотреть его лицо: высокие скулы, четко очерченная линия челюсти, которая придавала ему вид уверенного в себе человека, и глаза, в которых отражалось закатное небо, делая его облик почти эфемерным, но при этом совершенно реальным. — Откуда ты знаешь мое имя? — Минхо непроизвольно нахмурился, чувствуя, как внутри закипает любопытство, смешанное с подозрительностью. — Я тебя тут никогда не видел, так что давай без этих фокусов. Кто ты вообще такой? Парень лишь таинственно пожал плечами, не торопясь отвечать, и перевел взгляд на футбольное поле, где пацаны продолжали бегать за мячом, словно он не прерывал тишину, а был её естественной частью. — Хван Хёнджин, — бросил он спустя паузу, продолжая наблюдать за игрой. — Учусь в параллельке. Серьезно, Минхо, неужели ты меня за весь год ни разу не замечал? Мы же буквально пересекаемся постоянно, ну, типа в столовой, в коридорах, везде. Минхо покачал головой, чувствуя себя глупо, потому что в его мире, где он привык смотреть в пол или в свои записи, люди имели свойство стираться, превращаясь в однородную серую массу. — Слушай, у тебя что, синдром главного героя или что? — Минхо усмехнулся, хотя в груди странно кольнуло. — С чего ты взял, что я должен замечать каждого, кто проходит мимо? Хёнджин рассмеялся, и этот звук, казалось, завис в воздухе дольше, чем нужно. — Возможно, так и есть, — легко согласился он, поворачиваясь к Минхо. — Но ты же меня заметил сейчас, верно? Значит, я всё-таки существую. Ну что, поделишься еще ложечкой, или мне придется тебя уговаривать? Минхо цокнул языком, чувствуя, как его защитные барьеры трещат по швам, но ложку из рук не выпустил. — Не надейся, этот пудинг — мой, — Минхо всё же невольно протянул стаканчик чуть ближе, позволяя Хёнджину зачерпнуть ещё немного. Он наблюдал, как Хёнджин ест, и вдруг осознал, что присутствие этого человека рядом делает холодный бетон трибуны чуточку теплее, а вечер — чуточку менее одиноким. Это было странно, почти пугающе — позволить кому-то войти в свой маленький, уютный мир так просто, без предупреждения, но Минхо понял, что, возможно, сопротивление в этот раз было бесполезным. Дно пластикового стаканчика противно хрустнуло под пальцами, когда Минхо сжал его в комок, окончательно расправившись с остатками карамельного сиропа. Этот звук стал финальной точкой их странного, необязательного диалога, и Минхо, не дожидаясь, пока тишина снова заполнит пространство между ними, резко поднялся на ноги. Он чувствовал, как затекшие от долгого сидения на холодном бетоне мышцы протестуют против движения, но желание поскорее оказаться в привычном одиночестве было сильнее любого физического дискомфорта. Сделав несколько решительных шагов вниз по ступеням, он бросил пустую посуду в ближайшую урну, и эхо от удара пластика о металл прозвучало в наступивших сумерках почти оглушительно. Минхо уже развернулся, натягивая капюшон глубже и намереваясь быстрым шагом направиться к выходу со стадиона, как вдруг за спиной раздался голос, заставивший его замедлиться вопреки собственной воле. — Слушай, а может, я тебя провожу? — Хёнджин стоял чуть поодаль, лениво опершись плечом о ржавые перила трибуны, и в его голосе, к удивлению Минхо, не было ни капли насмешки или навязчивости. Минхо резко обернулся, его брови сошлись на переносице, и он окинул парня критическим, почти колючим взглядом, который словно прощупывал почву. Только сейчас он во всех деталях разглядел его спортивку Adidas — классическую, с белыми лампасами, которая на Хёнджине смотрелась как-то по-особенному небрежно, но при этом стильно, словно он даже в этой простой одежде умудрялся выглядеть так, будто сошел со страниц молодежного журнала. — Серьезно, Минхо, не будь таким букой, мне всё равно по пути, а так хоть поболтаем. Зато мне не будет скучно плестись одному по этим темным дворам, а тебе — безопаснее, — Хёнджин усмехнулся, поправляя волосы, которые в свете уличных фонарей казались почти светящимися. Он не был девушкой, которую нужно провожать, и эта мысль, как назойливая муха, крутилась в голове, вызывая раздражение, перемешанное с глупым чувством неловкости. Минхо лишь коротко цокнул, чувствуя, как внутри закипает привычное желание оттолкнуть любого, кто пытается зайти на его территорию без спроса. Он не стал ничего отвечать, просто молча развернулся и зашагал прочь, надеясь, что молчание станет для Хёнджина исчерпывающим отказом. Но этот парень, казалось, был сделан из какого-то другого теста, потому что вместо того чтобы обидеться или уйти, он просто принял это безмолвие за застенчивое согласие и, насвистывая что-то себе под нос, двинулся следом. Минхо шёл по привычному маршруту мимо серых панелек, чей вид в темноте становился ещё более давящим, стараясь максимально игнорировать шаги за спиной, но Хёнджин был настойчив — он буквально «приклеился» к его правому плечу, нарушая личное пространство с такой непринужденностью, что Минхо даже не нашелся, что возразить. В какой-то момент, когда они проходили мимо детской площадки, Хёнджин вдруг сделал шаг вперёд, и прежде чем Минхо успел среагировать, его рюкзак — тяжёлый, набитый учебниками и ненужным хламом — оказался в руках у парня. Минхо замер, как вкопанный, его сердце на секунду пропустило удар от такой наглости, и он резко развернулся, глядя на Хёнджина с нескрываемым вызовом. — Ты чего творишь? Отдай рюкзак, я сам в состоянии его донести, — Минхо дернул за лямку, но Хёнджин не отдал, лишь с легкой улыбкой перекинул рюкзак на одно плечо, демонстрируя свою непринужденную силу. — Да расслабься ты, он же тяжёлый как кирпичи, я просто хотел помочь, — Хёнджин пожал плечами так, будто это было самое естественное дело в мире, — что тут такого? Мы же типа почти друзья теперь, после того как ты меня пудингом угостил. Минхо нахмурился еще сильнее, пытаясь осознать, как он вообще позволил этому человеку оказаться здесь, рядом. Он не слабак, чтобы позволять кому-то нести его ношу, но спорить посреди улицы было выше его сил, поэтому он просто тяжело вздохнул, проигнорировал очередную колкую шутку Хёнджина и двинулся дальше, чувствуя, как этот парень буквально знает каждый его шаг, будто ходил по этой дороге тысячи раз. Они шли молча ещё минут десять, мимо гаражей, исписанных граффити, и тихих окон домов, пока любопытство, раздирающее Минхо изнутри, не пересилило его гордость. Он остановился, развернувшись к Хёнджину, который выглядел подозрительно довольным, несмотря на тяжесть рюкзака. — Зачем ты это делаешь? — выпалил Минхо, вкладывая в вопрос всю накопившуюся усталость и непонимание. — Зачем вообще пришел на стадион, зачем донимаешь меня? Чего тебе от меня надо? Хёнджин остановился, чуть наклонив голову, и его взгляд стал непривычно серьезным, хотя на губах все еще играла легкая, почти загадочная усмешка. — Мне просто нравится это, — ответил он, и в его словах звучало столько искренности, что Минхо на мгновение задохнулся. — Нравится «это»? — Минхо почти крикнул, чувствуя, как в груди разливается странное тепло, сменяющееся паникой. — Тебе нравится донимать других, видеть, как они теряются, нарушать их границы? Тебе это приносит удовольствие? Хёнджин сделал еще один шаг ближе, сокращая дистанцию до критического минимума, и Минхо почувствовал аромат его парфюма — что-то свежее, с нотками цитруса и легкой горчинки, совсем не похожее на запах пыльного города. — Нет, — тихо, но твёрдо ответил Хёнджин, глядя ему прямо в глаза, так что Минхо почувствовал, как мир вокруг них начинает медленно вращаться. — Мне нравится то, что я наконец-то решился познакомиться с тобой. Я долго ждал, пока ты заметишь, что я хожу по тем же дорогам, что и ты. И ты заметил меня. Это мне нравится. Минхо отшатнулся, чувствуя, как предательский румянец начинает заливать его щеки, обжигая кожу, и он понял, что его уши уже наверняка пылают красным огнём. Он судорожно вырвал рюкзак из рук Хёнджина, не дожидаясь, пока тот увидит его замешательство, и, чувствуя, что если останется здесь хоть на секунду дольше, то просто провалится сквозь землю, крикнул на бегу: — Мы пришли! — и почти что убежал в тёмный зев подъезда, захлопнув тяжелую железную дверь перед самым носом парня. Оказавшись в безопасности своей квартиры, Минхо прислонился спиной к холодной двери, пытаясь унять бешеный стук сердца, и задался вопросом: что это, черт возьми, только что было? Он ведь всегда был один, всегда держал дистанцию, а тут — какой-то Хван Хёнджин, один вечер, один пудинг и слова, которые перевернули всё, что он знал о себе, вверх дном, оставив его в полной растерянности перед чем-то новым и пугающе прекрасным.

***

С того самого злополучного вечера, когда Минхо сбежал в свой подъезд, мир вокруг него словно перевернулся, причем не на сто восемьдесят, а на все триста шестьдесят градусов, возвращая его в ту же точку, но с совершенно иным восприятием реальности. Раньше Минхо жил в своем уютном коконе безразличия, где лица одноклассников сливались в размытое серое пятно, а школьные коридоры казались лишь транзитной зоной между школой и свободой, но теперь всё изменилось. Будто кто-то невидимый сорвал с его глаз пелену, и Хван Хёнджин, этот ходячий эпицентр хаоса, с первой же секунды стал для Минхо чем-то вроде навязчивого фонового шума, который невозможно выключить. Хёнджин перестал быть случайным парнем с параллели; он превратился в значимую фигуру, в того самого «второстепенного героя», который внезапно начинает красть всё внимание зрителя, хотя Минхо упорно отказывался признавать этот факт даже перед самим собой, сжимая челюсти каждый раз, когда ловил на себе этот самоуверенный взгляд. Хёнджин продолжал гнуть свою линию, демонстративно игнорируя школьный дресс-код и щеголяя по коридорам в своей неизменной олимпийке Adidas, которая на фоне строгих пиджаков остальных учеников смотрелась как манифест свободы. Он всегда был окружен шумной толпой друзей, чей хохот эхом разносился по этажам, но, едва завидев Минхо, он тут же выделялся из этой компании, приветственно махал рукой и выкрикивал что-то громкое и вызывающее. Минхо же, чье лицо в такие моменты напоминало застывшую маску ледяного спокойствия, лишь награждал его самым презрительным взглядом, на который был способен, и проходил мимо, стараясь даже не дышать в сторону этого парня. Друзья Хёнджина, заинтригованные таким поведением, тут же начинали травить шуточки: «Ого, Хван, вы что, с Ли знакомы? Что-то он не выглядит особо радостным от встречи с тобой». На что Хёнджин, выпятив подбородок и с какой-то совершенно нелогичной гордостью, отвечал: «Конечно, знакомы, мы с ним вообще-то друзья, просто у него характер такой». Минхо, услышав это в очередной раз, лишь сильнее сжимал лямки рюкзака, недоумевая, откуда в этом парне берется столько наглости, чтобы присвоить себе статус друга человека, который при любом удобном случае сжег бы его в огне. Однажды, когда тяжелый осенний день, вытянувший из Минхо все силы, подошел к концу, он снова оказался на том самом стадионе, надеясь найти хоть крупицу того спокойствия, которое обычно дарил ему закатный свет. Однако сегодня всё валилось из рук: в кармане было пусто, потому что все деньги ушли на обед в столовой, и теперь мысль о желанном пудинге, который мог бы хоть немного подсластить эту серую реальность, казалась недостижимой мечтой. Минхо сидел, обхватив колени руками и глядя в никуда, как вдруг почувствовал резкий толчок в плечо и услышал оглушительный выкрик прямо над ухом. Он подпрыгнул на месте, как наэлектризованный кот, чью шерсть дернули за хвост, и, едва не свалившись с трибуны, в сердцах развернулся, чтобы приложить наглеца, но наткнулся на Хёнджина, который буквально корчился от смеха, держась за живот. — Ты совсем страх потерял?! — выдохнул Минхо, пытаясь унять бешеный стук сердца и замахнувшись рукой, чтобы хоть как-то выразить свое недовольство, но Хёнджин молниеносно перехватил его запястье. — Ой-йо-йой, Ли Минхо, а мы оказывается умеем не только молчать, но еще и разговаривать, причем так агрессивно! — Хёнджин продолжал ухмыляться, глядя на него своими хитрыми, светящимися глазами. — А в школе всегда такой холодный, неприступный принц, прям лёд и пламень. Сердце мое разбито, честное слово, я ведь так старался привлечь твое внимание. Минхо брезгливо выдернул руку и нахмурился, чувствуя, как внутри закипает раздражение, смешанное с непонятной усталостью. — Я имею полное право не здороваться с тем, кто мне неприятен, — отрезал он, чувствуя, как голос слегка дрожит от негодования. — И перестань уже распускать эти глупые слухи о том, что мы друзья, это просто нелепо. Хёнджин обиженно, по-детски цокнул языком и надул губы, что выглядело донельзя капризно, но при этом странно органично. — Разве мы не друзья? Ты же делился со мной пудингом, это высшая степень доверия, разве не знал? — он сел рядом, демонстративно игнорируя дистанцию, и Минхо лишь молча посмотрел на него, поражаясь способности этого парня перевернуть любую ситуацию в свою пользу. Тишина повисла между ними, прерываемая лишь далеким шумом города, пока Хёнджин, не выдержав, не подался вперед с самым серьезным видом, на который был способен. — Дай мне свой номер, — вдруг произнес он, и в этом вопросе было столько внезапности, что Минхо даже не нашелся, что ответить. — Зачем тебе мой номер? Я его не дам, не трать время, — отрезал Минхо, уже собираясь встать и уйти, но Хёнджин перегородил ему путь, драматично вздохнув и приложив руку к сердцу. — Ну пожалуйста! Если ты дашь мне свой номер, я буду покупать тебе пудинг каждый день, клянусь чем хочешь! — Хёнджин смотрел на него с таким отчаянием, будто от этого номера зависела его жизнь, и в глазах его мелькнул какой-то странный, почти маниакальный блеск. Минхо замер, и эта фраза «каждый день» ударила его в самое больное место, ведь его карманные деньги всегда были ограничены, и пудинг был той маленькой радостью, от которой он так часто вынужден был отказываться. Предложение было настолько абсурдным, но в то же время невероятно заманчивым, что логика Минхо начала давать сбои, уступая место чистому, почти детскому желанию получить этот десерт. Он смотрел на Хёнджина, пытаясь понять, шутит тот или говорит всерьез, но в глубине души уже знал, что, скорее всего, проиграет этот бой со здравым смыслом. После долгой паузы, в которой слышалось только тяжелое дыхание обоих, Минхо с глухим вздохом продиктовал цифры, чувствуя себя так, словно продает душу дьяволу за стаканчик карамельного десерта. Хёнджин расцвел в улыбке, которая, казалось, могла осветить весь этот полутемный стадион, и тут же начал радостно прыгать на месте, что выглядело совершенно по-идиотски для такого высокого и спортивного парня. — Ну вот! Теперь-то мы точно друзья, правда ведь? — Хёнджин просиял, вбивая номер в свой телефон, а Минхо лишь отвернулся, пряча лицо в капюшоне и делая вид, что всё произошедшее его ни капли не касается. Он продолжал игнорировать этот триумфальный вид Хёнджина, даже когда тот продолжал что-то щебетать о том, какой именно пудинг купит завтра, но где-то глубоко внутри Минхо почувствовал, что этот лед вокруг него уже начал необратимо таять. Хёнджин был странным, невыносимым, шумным и чертовски навязчивым, но с этого момента их маленькая игра перешла на какой-то новый уровень, и Минхо уже не был уверен, хочет ли он, чтобы это когда-нибудь закончилось. Он просто молчал, глядя, как огни вечернего города постепенно зажигаются вдалеке, и понимал, что даже если он будет молчать вечность, Хёнджин найдет способ заставить его заговорить снова, потому что теперь у них была не просто общая история, а целое расписание встреч, оплаченное карамельным сахаром.

***

Минхо очень быстро осознал, что передача своего номера Хёнджину была, пожалуй, самым опрометчивым и катастрофическим решением за всю его сознательную жизнь. Телефон, который раньше служил лишь бесполезным аксессуаром для проверки времени, теперь вибрировал едва ли не каждый час, превращаясь в источник непрекращающегося беспокойства и странного, щекочущего нервы внимания. Хёнджин писал обо всём подряд: спрашивал, как Минхо дошел до дома, что он ел на обед, не слишком ли холодно сегодня, или просто присылал нелепые селфи с какой-то дурацкой гримасой, сопровождая их вопросами в духе «скучал по мне?». Когда Минхо, верный своей стратегии тотального игнора, не отвечал на эти сообщения, Хёнджин не злился по-настоящему, но обиженно «ныл» в чате, что его чувства растоптаны, хотя уже через десять минут снова засыпал его новыми вопросами. Однако, справедливости ради, Минхо не мог отрицать одну существенную деталь: каждый день в его руках оказывался именно тот самый, идеальный пудинг из магазина на углу. Хёнджин неизменно ждал его у школьных ворот, словно верный пёс, покупал заветный десерт, бесцеремонно забирал тяжелый рюкзак со школьными учебниками и провожал до самого дома, терпеливо наблюдая за тем, как Минхо с безразличным видом, но явным удовольствием опустошает пластиковую баночку. В этот день школьный воздух казался особенно душным, а белая рубашка Минхо, отутюженная до хруста и украшенная серым пиджаком с вышитым школьным лейблом, — донельзя стесняющей движения. Он привычно вышел за ворота, ожидая увидеть эту растрепанную шевелюру и вечно расстегнутую олимпийку, но улица была пуста. Минхо остановился, оглядываясь по сторонам, и где-то внутри шевельнулось неприятное, колючее чувство — неужели Хёнджин решил, что девятый урок важнее их «ритуала»? Зная характер Хвана, это было маловероятно, парень мог просто сбежать. Минхо простоял у ворот около двадцати минут, до последнего уверяя себя, что ждёт не Хёнджина, а просто наслаждается вечерней прохладой, но когда стало ясно, что никто не придет, он ощутил странную, сосущую пустоту в груди. Неужели Хвану стало скучно? Неужели он наконец-то потерял интерес? Прикусив губу от нахлынувшей досады, которую он никак не хотел признавать, Минхо развернулся и побрел в сторону дома, стараясь не смотреть на пустующую дорогу. Почти добравшись до своего квартала, за узким переулком между старыми панельками, он вдруг услышал приглушенные крики и звуки ударов, от которых по коже пробежали мурашки. Очередная дворовая стычка? Минхо уже собирался пройти мимо, но что-то заставило его замедлиться и из любопытства, смешанного с тревогой, заглянуть за угол дома. Сердце пропустило удар: посреди небольшой площадки, в окружении молчаливых наблюдателей, стоял Хёнджин. Его лицо было разбито, кулаки сбиты в кровь, а белоснежная ткань олимпийки была перепачкана в пыли и грязи. В этот момент Хёнджин, словно разъяренный зверь, повалил своего противника на землю, навис над ним и с яростью, граничащей с безумием, начал наносить удар за ударом, выплескивая весь накопившийся гнев. — Я же сказал тебе, не открывай свой поганый рот в сторону Ли Минхо! — голос Хёнджина звучал глухо, срываясь на рык, от которого у любого по спине побежали бы холодные мурашки. — Если я ещё раз услышу хоть один слух про него, я сам найду тебя и закопаю где-нибудь так, что не найдут! Соперник, прижатый к асфальту, лишь судорожно сжимался, хрипло обещая больше никогда не приближаться к объекту его гнева. Когда друзья Хёнджина подбежали к нему, чтобы поднять с земли и отвести в сторону, Хёнджин вдруг замер, подняв взгляд — и столкнулся с глазами Минхо, который стоял за углом, замерев в полном шоке. — Эй, йоу, Минхо... — Хёнджин нервно улыбнулся, вытирая окровавленной рукой лицо, и сделал несколько шагов навстречу, помахав здоровой рукой. — Как дела? Минхо нахмурился, чувствуя, как внутри него бушует ураган из страха за Хёнджина и необъяснимого, дикого восхищения его поступком. Он не хотел начинать выяснение отношений при толпе посторонних парней, не хотел плодить лишние проблемы и слухи, поэтому просто проигнорировал попытку Хёнджина заговорить, развернулся и быстрым шагом направился к своему подъезду. Хёнджин, что-то быстро бросив друзьям о том, что встретится с ними у моста, сорвался с места и догнал его буквально у самой двери. — Эй, постой, это всё не так, как выглядит! — он попытался схватить Минхо за локоть, но тот дернулся, и Хёнджин виновато опустил руку. — Тот парень сам докопался, он нëс такую чушь, я не мог оставить это просто так. Минхо посмотрел на него — на разбитые костяшки, на ссадину на скуле, на этот дикий, преданный блеск в глазах — и хотел накричать, отругать за безрассудство, но вместо этого слова застряли в горле. — Ты... ты хоть понимаешь, что с тобой? — тихо спросил Минхо, указывая на его израненное лицо. Хёнджин замолчал, удивленно кивнув, словно сам не осознавал тяжести своих повреждений. Минхо тяжело вздохнул, чувствуя, как гнев окончательно сменяется глухой тревогой. — По-моему, совсем нет. Подожди здесь, не уходи, — бросил Минхо и, не дожидаясь ответа, зашел в подъезд, чтобы через минуту вернуться с аптечкой в руках. Минхо опустился на холодную скамью рядом с Хёнджином, чувствуя, как внутри него пульсирует странная смесь раздражения и острого, болезненного сострадания. Его руки, еще мгновение назад такие уверенные при открытии аптечки, теперь слегка подрагивали, когда он доставал перекись и ватные диски, стараясь не встречаться с Хёнджином взглядом. Хван, несмотря на разбитую губу, не сводил с него своих глаз, в которых, несмотря на всю физическую боль, горело какое-то странное, почти мальчишеское торжество. — Неужели ты так сильно волнуешься за меня, Минхо? — Хёнджин проговорил это тихо, почти шепотом, и в его голосе проскользнула интонация, заставившая Минхо на мгновение замереть. Минхо резко цокнул, чувствуя, как к горлу подкатывает ком, и суровым жестом указал Хёнджину на скамью, заставляя того сесть ровнее. — Захлопнись, Хван, — отрезал он, стараясь придать голосу как можно больше холодности. — Ещё слово, и я оставлю тебя здесь с этими ранами, разбирайся сам, как хочешь. Хёнджин тут же прикусил язык, подчинившись, но его взгляд оставался непоколебимым, тяжёлым и упрямым, прожигающим Минхо насквозь, пока тот осторожно промокал разбитую скулу ватным диском, окрашивающимся в розовый цвет. В воздухе висел резкий, аптечный запах антисептика, который казался здесь, в прохладных вечерних сумерках у подъезда, каким-то особенно чужеродным и тревожным. Когда Минхо начал наматывать бинты на сбитые в кровь костяшки Хёнджина, он кожей чувствовал, как Хван наблюдает за каждым его движением, будто пытается прочитать в его мимике нечто большее, чем просто вынужденную заботу. В этот момент между ними было столько напряжения, что казалось, достаточно одной искры, чтобы всё вокруг вспыхнуло, но они оба молчали, погруженные в свои мысли, которые летели в совершенно противоположных направлениях. Закончив перевязку, Минхо отстранился, чувствуя, как его сердцебиение наконец возвращается в норму, и, поспешно сложив всё содержимое аптечки обратно в пластиковый бокс, сел на другой конец скамьи. Его руки снова сцепились в замок, он смотрел куда-то в темноту двора, прежде чем задать вопрос, который жгет его изнутри уже полчаса. — Скажи мне, Хёнджин... какие именно слухи стали причиной этого твоего безумия? Из-за чего именно ты решил устроить эту драку? — его голос звучал глухо, почти безжизненно, словно он уже знал ответ, но отчаянно боялся его подтверждения. Хёнджин долго молчал, глядя в свои перебинтованные руки, и в его молчании было больше ответов, чем в любых словах, а потом он поднял глаза, полные странной, горькой решимости. — Они болтали всякое дерьмо, Минхо... говорили, что ты такой же вор, как и твой отец, что ты якобы ложишься под мужиков, чтобы заработать деньги на свои прихоти. Грязь, полная грязь, которую эти ублюдки распускают только чтобы тебя унизить. Минхо нахмурился, чувствуя, как внутри него всё похолодело, а реальность на секунду потеряла свои очертания, превратившись в нечто сюрреалистичное и уродливое. «Это правда? Неужели... неужели люди в школе действительно так думают обо мне?» — он опустил взгляд на свои ногти, которые были коротко подстрижены, и они вдруг показались ему такими чужими, такими грязными. — «Неужели я выгляжу как человек, способный на такое?» Ему стало невыносимо стыдно — не за себя, а за то, что Хёнджин, этот парень, который еще вчера был для него лишь раздражающим шумом, теперь сидит здесь, покалеченный из-за того, что посмел заступиться за его честь. — Тебе не стоило этого делать, — Минхо выдохнул, глядя на Хёнджина с какой-то отчаянной, почти молящей грустью. — Просто не суй свой нос куда попало, Хван, я тебя об этом не просил. Хёнджин, явно не ожидавший такого холодного приема после того, как он чуть ли не жизнь положил, отстаивая имя Минхо, удивленно вскинул брови, и его лицо исказилось от внезапной боли — не от побоев, а от сказанных слов. — Что ты сказал? Ты сейчас серьезно, Минхо? Я выбил из этого ублюдка всё дерьмо, которое он изрыгал, чтобы защитить тебя, а ты мне говоришь «не суй нос»?! Минхо резко встал, сжимая в руках аптечку до побелевших костяшек, и его голос сорвался на крик, который, казалось, испугал даже его самого. — Да, именно это я и говорю! Не лезь в мою жизнь, не надо драться за меня, мы едва ли друзья, Хван Хёнджин! Ты не имеешь права решать, что мне нужно, и не имеешь права лезть в это! Он прикусил губу до крови, чтобы не разреветься прямо здесь, на глазах у парня, который смотрел на него с таким непониманием и горечью, что у Минхо внутри всё рухнуло. Он развернулся и, не оглядываясь, пошел к дверям подъезда, чувствуя, как тяжелая железная дверь за спиной отрезает его от всего мира, оставляя Хёнджина в одиночестве на этой старой, обшарпанной скамье. Хван остался сидеть в тишине, глядя на закрывшуюся дверь, и в его взгляде читалась не просто обида, а какой-то глубокий, выжигающий изнутри вопрос: стоило ли всё это того, если Минхо, которого он так яростно защищал, всё равно остается таким же холодным и далеким, запертым в своем собственном, выстроенном годами одиночестве? Двор вокруг них погрузился в ночную тишину, и только редкие огни окон напоминали о том, что где-то там кипит обычная жизнь, пока двое парней пытались разобраться в том, что именно пошло не так в их хрупком, только начавшемся союзе, который развалился на глазах под весом недосказанности и боли.