You're my pudding🍮

С того самого дня, когда искренние извинения в школьном коридоре разрушили ледяную стену между ними, жизнь Минхо стала напоминать сложную мелодию, в которой доминировали знакомые, но ставшие внезапно мягче ноты присутствия Хёнджина. Он не стал вдруг покладистым или излишне разговорчивым, напротив, сохранил свою привычную колкость, которая теперь, впрочем, больше походила на защитную реакцию, чем на искреннее желание оттолкнуть. Хёнджин, следуя стратегии «строительства моста» от Чана, проявлял чудеса терпения, превратив свою жизнь в непрерывную череду ритуалов: ожидание у ворот, покупка заветного пудинга и этот неспешный путь до дома, ставший для них обоих чем-то вроде священного пространства, где можно было молчать, не чувствуя тяжести этого молчания. Но Хёнджину, чья натура требовала постоянного движения вперед, этого стало недостаточно, и он, стиснув зубы и подавив в себе порывы действовать слишком резко, начал методично просить Минхо о прогулке, пока однажды, в один из серых будничных вечеров, тот вдруг не сдался, коротко бросив: — Ладно, только не думай, что это свидание. Хёнджин тогда чуть не подпрыгнул до потолка от восторга, чувствуя, как внутри него расцветает надежда, хотя он и постарался сохранить максимально равнодушное выражение лица, чтобы не спугнуть удачу. Сегодняшний день казался подарком свыше: солнце, лениво перекатывающееся через горизонт, согревало город мягким, почти летним теплом, которое, казалось, выманило из своих квартир всех жителей, но Хёнджин выбрал для их встречи укромный, почти безлюдный парк на окраине. Он стоял у старого фонтана, чьи брызги, подсвеченные косыми лучами света, рассыпались в воздухе мириадами радужных искр, и то и дело поправлял свою одежду: болотно-зеленые джинсы, облегающая черная футболка и неизменная олимпийка Adidas, которая сегодня выглядела как часть его личного стиля, а не как способ сбежать от формы. Когда он заметил Минхо, идущего к нему через площадь, время на секунду замедлило свой бег, потому что тот выглядел совершенно иначе, чем в своих вечных рубашках и пиджаках. На Минхо была черная майка, плотно облегающая плечи и подчеркивающая ту скрытую мускулатуру, которую он так успешно прятал под слоями школьной одежды, и свободные черные штаны, делавшие его силуэт еще более собранным и почти опасным. Он шел уверенно, с тем самым легким высокомерием в осанке, которое всегда притягивало Хёнджина, и это зрелище заставило сердце Хвана ударить по ребрам с удвоенной силой, напомнив, что Минхо — это не просто задачки по математике и тишина библиотеки, а человек, полный скрытых сторон. Они поздоровались короткими кивками, и первые минуты их прогулки утонули в той неловкой, вязкой тишине, которую Хёнджин так отчаянно хотел заполнить хоть чем-то значимым. — Слушай, там дальше есть киоски, может, перекусим чем-нибудь? Я видел, там готовят неплохие хот-доги, или, может, хочешь чего-то попроще? — спросил Хёнджин, стараясь говорить как можно более естественно. Минхо лишь сухо качнул головой, бросив быстрый взгляд в сторону торговой аллеи, и ответил: — Не голоден. Я уже успел поесть перед тем, как выйти, так что давай просто погуляем. Хёнджин кивнул, соглашаясь, и они двинулись по извилистым дорожкам парка, где старые деревья сплетались кронами, создавая причудливые узоры из теней на асфальте. Они просто шли, изредка перекидываясь ничего не значащими фразами, и это «просто» было для Хёнджина величайшим достижением, ведь еще совсем недавно Минхо даже не позволил бы ему находиться в своем личном пространстве дольше пяти минут. Через некоторое время жара стала ощутимее, и Хёнджин, заметив вдали палатку с мороженым, решил рискнуть еще раз, чувствуя, что это идеальный момент для маленького шага вперед. — Слушай, сегодня как-то припекает, давай возьмем по мороженому? Я угощаю, как раз компенсация за твою сегодняшнюю компанию. Минхо, немного помолчав, вдруг ответил короткое: — Ну, давай. Они подошли к ларьку, и Хёнджин, не задумываясь, выбрал себе классический шоколадный рожок, в то время как Минхо после долгого раздумья указал на ярко-зеленый шарик в витрине. — Мне, пожалуйста, мятный шоколад, — сказал он продавцу, и Хёнджин, наблюдая за ним, не смог сдержать удивленного восклицания. — Мятный шоколад? Серьезно? Это же вкус зубной пасты, как ты вообще можешь это есть? — Хёнджин искренне недоумевал, глядя на этот странный, неестественно яркий десерт, который казался ему воплощением кулинарного безумия. Минхо резко обернулся, его глаза сузились, и он наградил Хёнджина таким взглядом, что тот на мгновение пожалел о своем неуместном любопытстве. — Это вообще-то безумно вкусно, — отрезал Минхо, едва не выходя из себя из-за такой элементарной неосведомленности. — Ты просто ничего не понимаешь в сочетании освежающего и сладкого, так что лучше прикуси язык, пока не доел свой банальный шоколад. Хёнджин рассмеялся, видя, как серьезно Минхо защищает свой любимый вкус, и поднял руки в примирительном жесте, чувствуя, как этот маленький, почти домашний спор делает их отношения чуточку теплее и ближе. — Ладно-ладно, извини, я не хотел оскорблять твой изысканный вкус, — Хёнджин улыбнулся, глядя на то, как Минхо с аппетитом делает первый укус, и внутри него разлилось тепло, которое не имело ничего общего с погодой. Они продолжили прогулку, медленно поглощая тающее мороженое. Минхо, казалось, тоже немного расслабился, его плечи перестали быть такими напряженными, а взгляд уже не искал пути к отступлению, что давало Хёнджину робкую надежду на то, что «мост», который он строил, действительно начинает стоять на прочном фундаменте, и что однажды таких прогулок в их жизни станет гораздо больше, чем минут молчания у ворот школы. Они прошли мимо детской площадки, где крики детей сливались с шелестом листвы, и Хёнджин, небрежно доедая свой шоколадный рожок, с интересом наблюдал за тем, как Минхо задумчиво вертит в руках остатки мятного десерта, и это молчание больше не казалось им обоим чужим или неловким. — Слушай, а у тебя что на вечер? — вдруг спросил Минхо, чуть нахмурившись, словно сам испугался своего вопроса, который прозвучал слишком уж прямолинейно для их осторожных отношений. Хёнджин на секунду замешкался, чувствуя, как внутри всё радостно сжимается, но ответил с той самой легкой небрежностью, которую он мастерски научился имитировать: — А? Да вроде собирался гулять с пацанами из школы, там, как обычно, слоняться по району. А что? Тебе что-то нужно, или ты просто интересуешься? Минхо едва заметно качнул головой, в его взгляде промелькнуло что-то похожее на разочарование, которое он тут же спрятал за привычной маской равнодушия: — Да ничё. Просто спросил. Не бери в голову. Хёнджин почувствовал, как внутри него вспыхнула азартная искра, и он внимательно посмотрел на Минхо, который уже отвернулся, пытаясь скрыть легкий румянец, предательски проступивший на скулах. Он же точно хотел что-то спросить, он же явно искал повод, чтобы продлить это время, проведенное вдвоем, и Хёнджин был готов поспорить на всё, что у него было, что этот вопрос крутился у него на языке. — Скажи, ну скажи, — Хёнджин сделал шаг ближе, вторгаясь в его пространство с той настойчивостью, которая раньше раздражала Минхо, а теперь лишь вызывала глухое смущение. — Ты же хотел что-то предложить, верно? Давай, выкладывай, я же вижу, что ты что-то задумал. Минхо тяжело вздохнул, его плечи на мгновение опустились, и он, наконец, сдался, глядя на Хёнджина с той степенью искренности, которую редко можно было увидеть в его глазах. — Ну... я просто подумал, может, ты не будешь никуда уходить? Я хотел погулять с тобой ещё. Хёнджин резко остановился посреди аллеи, так что Минхо, не ожидавший такой внезапной остановки, был вынужден тоже замереть, удерживая в руке наполовину съеденный рожок, который медленно таял на пальцах. — Ты... ты хочешь, чтобы я остался с тобой? — Хёнджин переспросил, и в его голосе звучало столько неприкрытого, почти мальчишеского восторга, что Минхо окончательно смутился. — Так я согласен! К черту всех этих парней, они подождут, когда сам Ли Минхо приглашает меня на свидание, я никуда не денусь. Минхо нахмурился, его лицо стало пунцовым, словно он только что пробежал марафон под палящим солнцем, и он сделал шаг назад, пытаясь вернуть себе невозмутимость: — Мы просто гуляем, Хван, а не на свидание идем. Не придумывай лишнего, если хочешь остаться — оставайся, если нет — иди к своим друзьям, мне плевать. Он поспешно двинулся вперед, яростно доедая остатки мороженого, словно пытаясь заглушить неловкость этим действием, а Хёнджин лишь тихо посмеялся, догоняя его широким шагом. — Ой, ты краснеешь, Ли Минхо! Признай, что тебе просто приятно проводить со мной время, это же очевидно! — Нет, я не краснею, это просто солнце светит в глаза, отстань от меня! — Минхо отвернулся, пытаясь скрыть улыбку, и, затолкав в рот остатки рожка, прибавил ходу, почти что убегая от Хёнджина, который продолжал смеяться. — Эй, куда ты?! Подожди, ну ты чего, я же пошутил, не обижайся! — Хёнджин, хохоча, побежал за ним, чувствуя, как внутри него всё поет от этой простой, почти детской радости. Так они добежали до окраины парка, где возвышались старые, потрепанные временем высотки, чьи серые стены казались безликими памятниками ушедшей эпохи, но Хёнджин, остановившись отдышаться, вдруг указал на одну из них. — Слушай, а давай залезем на крышу этой высотки? Оттуда открывается лучший вид на город, там можно посидеть в тишине и просто посмотреть на огни. Что скажешь? Минхо задумался, окинув взглядом обшарпанный фасад здания и открытую дверь подъезда, которая, по-видимому, не знала ремонта последние двадцать лет. — А это безопасно вообще? — Минхо поднял бровь, но в его глазах уже горел огонек интереса, который он не мог полностью подавить. — Ладно, делать всё равно особо нечего, пойдем, только если ты уверен, что нас оттуда не выгонят через пять минут. Хёнджин с готовностью кивнул, уже представляя, как они будут сидеть там, на самом верху, и как ветер будет трепать их волосы, пока город внизу живет своей шумной жизнью, а они будут лишь наблюдателями этого хаоса. Они вошли в темный, пахнущий сыростью и краской подъезд, где тусклая лампочка едва мерцала под потолком, и начали подниматься по крутой, бетонной лестнице, которая эхом отзывалась на каждый их шаг. Минхо шел первым, иногда останавливаясь, чтобы прислушаться к тишине, а Хёнджин следовал за ним, любуясь тем, как уверенно тот двигается в этом полумраке, словно он знает каждый уголок этого города наизусть. На каждом этаже они встречали следы человеческого быта: где-то стоял забытый велосипед, где-то на подоконниках лежали пустые бутылки, но это не пугало их, а наоборот — создавало ощущение того, что они находятся в каком-то особенном, скрытом от глаз мире. — Ты часто бываешь в таких местах? — Минхо спросил, когда они дошли до предпоследнего этажа, и в его голосе прозвучало любопытство, лишенное всякой насмешки. — Только когда мне нужно подумать или когда я хочу почувствовать себя выше всех проблем, — честно признался Хёнджин, не скрывая того, что такие моменты одиночества на высоте были для него жизненно необходимы. — Здесь всё кажется таким маленьким, таким незначительным, и это помогает мне дышать. Когда они наконец добрались до выхода на крышу, Хёнджин аккуратно толкнул тяжелую железную дверь, и перед ними распахнулось бесконечное, усыпанное первыми звездами небо, которое казалось таким близким, что его можно было коснуться рукой. Минхо замер на краю, глядя на панораму города, где тысячи огней сплетались в одну яркую сеть, и он вдруг понял, почему Хёнджин так любил это место — здесь действительно всё остальное отходило на второй план, оставляя лишь их двоих и тишину, которая была наполнена смыслом. Хёнджин подошел к нему сзади, не нарушая границ, но достаточно близко, чтобы Минхо почувствовал исходящее от него тепло, и они оба просто замерли, глядя на то, как сумерки окончательно поглощают город, превращая его в живое, дышащее существо. В этот момент не было ни школьных сплетен, ни драк, ни их недавних ссор, были только двое парней на крыше старой высотки, которые поняли, что, несмотря на всё пройденное, они наконец-то нашли то самое место, где можно быть собой, не боясь осуждения и не притворяясь кем-то другим. Хёнджин посмотрел на профиль Минхо, который четко вырисовывался на фоне ночного неба, и почувствовал, как сердце наполняется спокойствием, которого он не испытывал с того самого дня, когда отец ушел из жизни, оставив его одного в этой холодной, пустой квартире. Они уселись прямо на рубероид, не заботясь о том, что брюки могут испачкаться в гудроне или строительной пыли. Хёнджин, словно фокусник, выудил из бокового кармана своих болотно-зеленых джинсов небольшой пластиковый стаканчик с карамельным пудингом, который он предусмотрительно купил по дороге, и протянул его Минхо. Ли Минхо, чье лицо в мягком свете ночи казалось почти фарфоровым, принял десерт с неожиданной для него искренней улыбкой, и вскоре начал с каким-то особенным, почти медитативным удовольствием уплетать лакомство, не обращая внимания на Хёнджина, который наблюдал за каждым его движением с тем самым выражением обожания, которое он уже давно перестал пытаться скрыть. Хёнджин смотрел на то, как длинные пальцы Минхо аккуратно держат пластиковую ложечку, как он слегка жмурится от удовольствия, и думал, что ничего более милого в его жизни еще не было. Когда Минхо наконец доел пудинг, он с удивительной меткостью, не глядя, запустил пустой стаканчик в стоящую неподалеку мусорную корзину, попав точно в цель, и Хёнджин невольно усмехнулся, заметив, как в уголках губ Минхо осталась капелька липкого карамельного сиропа. Не давая себе времени на раздумья, подчиняясь какому-то импульсивному, почти электрическому порыву, Хёнджин подался вперед и, не спрашивая разрешения, провел большим пальцем по нижней губе Минхо, стирая сладкий след. В воздухе вдруг стало душно, несмотря на ветер, а тишина на крыше стала такой плотной, что в ней отчетливо слышался стук их сердец, когда Хёнджин, замерев на долю секунды, с каким-то детским любопытством облизнул свой палец и тихо, почти хрипло произнес: — И правда сладкий. Минхо вмиг окаменел; его дыхание перехватило, а уши вспыхнули ярким, предательским красным цветом, который казался почти нереальным в серости бетонной крыши. Он сидел, широко распахнув глаза, не в силах пошевелиться, в то время как внутри него бушевала целая буря из замешательства, шока и совершенно новой, пугающей нежности, которую он никак не ожидал получить от этого вечно шумного и наглого парня. Хёнджин же, только что осознавший, что именно он сделал — что он только что коснулся губ Минхо, что он попробовал его на вкус и что этот жест был настолько интимным, что граничил с сумасшествием, — в ту же секунду сам залился густым румянцем до корней волос. «Ё-моё... что я творю?» — пронеслось у него в голове, пока он отчаянно пытался убедить себя, что это было автоматическое действие, просто инстинкт, продиктованный заботой о чистоте лица, но его пульс, бьющийся в висках, красноречиво доказывал обратное. Его гормоны, которые и без того последние дни жили какой-то отдельной, неконтролируемой жизнью, сейчас взбесились окончательно, создавая в паху и во всем теле неприятное, но чертовски приятное томление. Он отпрянул назад, стараясь не смотреть на Минхо, который всё еще сидел неподвижно, пытаясь осознать масштаб наглости этого человека, и теперь каждый вдох давался обоим с огромным трудом, как будто воздух вокруг них стал густым, как мёд. — Ты... ты чего творишь вообще, придурок? — наконец выдохнул Минхо, хотя в его словах не было ни грамма настоящей злости, лишь то самое «боже, ну ты и странный», которое Хёнджин уже успел выучить наизусть. Они погрузились в тишину, которая стала не просто неловкой — она стала тягостной, пропитанной электричеством, и Хёнджин проклинал себя за то, что не умеет держать свои руки при себе, за то, что позволил себе такую слабость. Он не мог перестать думать о том, какими мягкими были губы Минхо, какой вкус был у этой карамели, и о том, как сильно ему хотелось сейчас сделать это снова, уже осознанно, уже по-другому, но инстинкт самосохранения шептал ему: «Не смей, сейчас не время, ты всё испортишь». Минхо, в свою очередь, пытался восстановить контроль над собственными реакциями, которые были так отчаянно предательскими: он до сих пор чувствовал на своих губах прикосновение пальцев Хёнджина, и это ощущение, вопреки здравому смыслу, не вызывало у него отвращения, а лишь усиливало странное, щекочущее напряжение внизу живота. — Хван, ты сегодня какой-то... не такой, — сказал Минхо спустя вечность, стараясь не смотреть на Хёнджина, который всё еще не мог найти себе места. — Сначала пудинг, потом... это. У тебя с головой всё в порядке или как? Хёнджин нервно рассмеялся, дернув плечом, и этот звук показался ему самому неестественным и надтреснутым. — Да нет, всё нормально, просто... ты был такой смешной с этой карамелью, я даже не подумал, это вышло само собой, честное слово. Я не хотел тебя как-то смутить, правда, Минхо, забудь просто, ладно? Минхо лишь хмыкнул, отвернувшись обратно к огням города, которые сейчас выглядели как рассыпанные по земле драгоценные камни, и произнес в пустоту: — Забыть? Ну да, конечно. Как будто это такая простая вещь. Мне же каждый день так делают. В этом ответе было столько скрытых смыслов, столько недосказанности, что Хёнджин почувствовал, как внутри него что-то надрывно дрогнуло. Мысли об интимном, о том, как его тело реагирует на близость Минхо, о том, как сильно он хочет сократить это расстояние до нуля, заполняли всё его естество, и он едва сдерживался, чтобы не податься вперед и не притянуть Минхо за воротник его майки. Это было чертовски опасно, это было неправильно, это было почти противозаконно с точки зрения их прежних отношений, но Хёнджин больше не хотел жить в мире, где он должен был скрывать эти желания. Он сидел, сжимая кулаки до побелевших костяшек, глядя на Минхо, который всё еще выглядел таким смущенным и потерянным, но, боже, как же сильно ему хотелось рискнуть. Ночь продолжала опускаться на город, окутывая крышу своей таинственной вуалью, и где-то далеко внизу слышался гул машин, но здесь, на высоте, время словно застыло, позволяя им осознать, что всё изменилось — и что теперь им предстоит как-то научиться жить с этим новым, пугающе ярким и сладким осознанием друг друга, которое было куда слаще любого карамельного пудинга в мире.

***

Хёнджин лежал в своей комнате, погруженной в вязкий полумрак, где единственным источником света был тусклый блик уличного фонаря, пробивавшийся сквозь неплотно задернутые шторы. В воздухе стояла душная тишина, пропитанная остатками того самого напряжения, которое пульсировало между ними на крыше, превращаясь теперь в нечто физически ощутимое, почти болезненное. Он метался на смятых простынях, не в силах выкинуть из головы образ Минхо: его губы, к которым он прикоснулся так опрометчиво, его плечи, обтянутые черной майкой, и этот взгляд — одновременно холодный и такой по-детски беззащитный. Гормоны, сдерживаемые долгие часы, ударили по нервам, как неисправная пружина, и когда он позволил себе лишь на секунду представить, как эти губы могли бы отвечать на его поцелуи, всё внутри взорвалось диким, неконтролируемым желанием. Его рука, подрагивающая от избытка чувств, нашла путь к самой горячей точке его возбуждения, и с каждым движением фантазия становилась всё более разнузданной, превращаясь в порнографический калейдоскоп, где Минхо — такой желанный и недосягаемый — оказывался в его власти. Хёнджин стиснул зубы, сдерживая сдавленные стоны, которые рвались из груди, словно загнанный в клетку зверь, ведь он не мог допустить ни единого звука, боясь нарушить хрупкую тишину дома. «Какого это — сорвать с него эту майку? Какого это — впиться пальцами в его плечи и чувствовать, как он дрожит подо мной?» — мысли обжигали мозг, заставляя бедра инстинктивно дергаться, а дыхание — сбиваться в судорожный ритм, от которого темнело в глазах. Он дрочил с яростью, с какой-то отчаянной потребностью стереть границу между фантазией и реальностью, мысленно проходясь языком по шее Минхо, вдыхая его запах — смесь парфюма, свежести и той самой едва уловимой карамельной сладости, которая теперь стала для него персональным наркотиком. Он сжимал край простыни, пытаясь унять эту дрожь, которая пробегала по всему телу, и чувствовал, как реальность вокруг него начинает медленно таять, оставляя только пульсирующую боль внизу живота. Ему было стыдно, ужасно стыдно за эти мысли, ведь Минхо был для него кем-то большим, чем просто объектом страсти, но природа брала своё, и каждая новая фантазия лишь подливала масла в огонь, разгорающийся всё сильнее. Он был на самой грани, когда мир вокруг него вот-вот должен был окраситься в белый цвет, но в этот момент в дверном замке отчетливо щелкнул ключ, превращая всё его наслаждение в ледяной ужас. Резкий звук открывающейся входной двери ударил по ушам, как выстрел, мгновенно выдергивая его из оцепенения и заставляя сердце замереть на несколько бесконечных секунд. Хёнджин вскочил, в глазах еще стоял туман, но инстинкты сработали быстрее разума: он начал судорожно вытирать руку о свою футболку, которую в панике схватил с пола, и тут же спрятал её, чувствуя, как по лбу градом катится холодный пот. Он бросился на кровать, накрывшись одеялом до самого подбородка, и закрыл глаза, имитируя глубокий сон, хотя его сердце колотилось так сильно, что, казалось, его было слышно даже в коридоре. Это был Чан. Чертов Чан, его опекун, который вечно возвращался не вовремя, когда Хёнджин меньше всего хотел видеть кого-либо, особенно сейчас, когда он чувствовал себя таким грязным и разоблаченным. Чан вошел в комнату, даже не постучав, и свет из коридора полосой разрезал пространство, высвечивая растерянное лицо Хёнджина. Старший прошел к кровати, остановился возле изголовья, внимательно вглядываясь в лицо подопечного, чья кожа была подозрительно раскрасневшейся. — Хван, ты чего? У тебя вид такой, будто ты марафон пробежал, а на улице ведь весна, простуды — дело такое... ты точно не заболел? — Чан нахмурился, в его голосе слышалась та самая навязчивая, почти отцовская забота, от которой Хёнджину хотелось провалиться сквозь землю. Хёнджин, не открывая глаз, коротко кивнул, его голос звучал сипло и неестественно: — Наверное... просто прилег отдохнуть, хён. Не переживай, я в порядке, честное слово. Чан не унимался, он подошел ближе, ворча что-то про перепады температуры, и потянулся рукой к его лбу, чтобы проверить температуру. — Да ладно тебе, я воды принесу и таблетку, а то потом сляжешь, я тебя знаю, — проговорил он, уже собираясь направиться на кухню. Хёнджин вскинулся, чувствуя, как паника снова накатывает волной, и немного грубо сказал, едва сдерживаясь, чтобы не сорваться на крик: — Чан-хён, нет! Уйди, пожалуйста, я просто хочу спать! Я устал, я сказал, со мной всё хорошо, иди в свою комнату и не лезь ко мне! Чан замер, его рука зависла в воздухе, и он посмотрел на него долгим, проницательным взглядом психолога, который видел насквозь все защитные механизмы Хёнджина. Он прекрасно понял, что здесь кроется что-то другое, не связанное с простудой, и на секунду в его глазах промелькнуло понимание, смешанное с легким беспокойством. Но Хёнджин, чье лицо пылало от невыносимого стыда, снова отвернулся к стене, натягивая одеяло так, что из-под него торчали лишь растрепанные волосы. — Иди, прошу, я хочу остаться один, — прошептал он, чувствуя, как слезы обиды и стыда подступают к горлу. Чан помедлил еще несколько секунд, вздохнул, понимая, что сейчас достучаться до Хёнджина невозможно, и молча вышел из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь. Хёнджин лежал в темноте, слушая, как шаги старшего удаляются, и чувствовал себя самым жалким человеком на свете; его мысли всё еще возвращались к Минхо, и от осознания того, как сильно он хочет одного, но вынужден прятаться от другого, ему становилось невыносимо тошно. В эту ночь он так и не смог заснуть, прокручивая в голове события вечера, и с каждой минутой осознавал, что его влечение к Минхо — это не просто подростковая блажь, а что-то гораздо более глубокое, опасное и, возможно, разрушительное, с чем он пока не знал, как справиться, оставшись один на один со своей тишиной и неисполненными желаниями.