Тот, кто смотрит из темноты

Он казался себе моллюском-камнеточцем в раковине из прессованной глины. Существом с мягким телом и жёстким панцирем снаружи. Он встроил в свой известковый домик уверенность, что пальмовые рощи и горячие тротуары Калифорнии навсегда останутся лишь декорацией к чужой жизни. К жизни тех, кто всегда был в обществе, а не вне его. Когда кто-то хлопал его по плечу, он внутренне сжимался. Так сжимается от прикосновения морская анемона, пряча свои ядовитые щупальца в надёжный колодец тела. Свобода оказалась не такой, какой он себе её представлял. У него не получилось влезть в новую кожу, как это было в старшей школе, его бунтарство для других было лишь белым шумом. Свобода требовала выбора каждое утро, а Малек к выбору не привык. Несмотря на то, что Айзек позволял ему больше, чем другим. Ему сходили с рук споры, неудобные вопросы и жестокие шутки над другими мальчиками. Если кто-то из них жаловался, Айзек лишь лениво спрашивал: — А почему ты дал ему власть над собой? Реальность иерархична. И если ты не хочешь быть в самом низу пищевой цепочки, то властвуй. Эту установку он усвоил слишком хорошо. Но в Стэнфорде Малек пытался изобрести себя заново. Тот, кем он был в секте и в годы, проведённые у тётки Микаэля, должен был быть стёрт. Вырвавшись из плотских лап веры, он отринул всё, что связывало его с домом. Даже Микаэль остался за пределами его новой жизни. В первые недели он почти не выходил в город. Его мир сузился до размеров лабораторного стола на кафедре факультативной биологии. Там, в прохладном полумраке, среди запаха формалина и соли, он чувствовал себя почти как дома. Но постепенно стены лаборатории стали ему тесными. Он начал ходить на плавание, совершать пешие вылазки в холмы за кампусом, напоминавшие ему Кадьяк. И к концу второго года в Стэнфороде, он впервые задумался о том, что делать дальше. О том, что должен стать кем-то, кто твёрдо стоит на этой земле, а не витает в романтических эмпиреях. В общине учили, что плоть и сознание греховны, а воля должна быть сломана. Здесь, на факультете психологии, его учили прямо противоположному: аккуратно вскрывать сознание, находя под спазмами чужой истерии те же самые жилы, что дрожали когда-то в нём самом. Чужая душа оказалась дурной бесконечностью зеркал, отражающих его собственное лицо. Он понял, что большинство людей, эти марионетки с болтающимися нитями надежд, которые страдают от непереносимой лёгкости собственной пустоты. Им нужно было, чтобы кто-то придал смысла этой пустоте, заполнил её, лишь бы не оставаться наедине с очевидным: внутри каждого из них нет никакого священного ядра. Он никогда не был злонамерен в том примитивном смысле, какой вкладывают в это слово государственные обвинители. Злонамеренность предполагает гнев или страсть, но Малека интересовало лишь познание. Подсаживая однокурсника на иглу зависимости от чужого мнения или раскалывая крепкие отношения одной вовремя оброненной фразой, он не испытывал садистского удовольствия. Он просто наблюдал. Любой его приятель, одурманенный доверием, был для него ходячим учебным пособием. «Естествоиспытатель не дрогнет», крутилось у него в голове на вечном репите. И если жизнь подсовывала ему какого-нибудь простодушного парнишку, похожего одновременно на Билли Бадда и на плакатного героя труда — Малек не мог отказать себе в эксперименте: он возводил этого простака на пьедестал, распаляя в нём гордыню, чтобы затем обрушить в пропасть экзистенциального отчаяния. В этом и была чистота опыта. Но знание человеческой души, как он выяснил довольно быстро, являлось умозрительным и не приносило больших денег. Это был скорее, побочный продукт долгого и мучительного препарирования самого себя. Преподаватели как один говорили, что у него есть клиническое чутьё. Малека не привлекала ни работа в клиниках для бедных, ни академическая карьера с ее грызнёй за гранты. То, что он стал психотерапевтом, было закономерно. Он превратил свою жажду знаний о человеке в профессию. Тот, кого сформировала пустота, научился безошибочно определять чужую боль именно для того, чтобы никогда — ни при каких условиях — не почувствовать её самому. Эмпатия стала для него просто инструментом. Он получил степень, прошёл супервизии, научился имитировать участие и быть обаятельным. Люди охотно шли к молодому и симпатичному психотерапевту. Несколько лет он работал с травмой, зависимостями, диссоциацией, религиозным насилием, разбирал чужие судьбы, чинил сломавшееся… Иногда ему казалось, что он мог бы стать хорошим человеком. — Твоя планета — Марс, — сказала Иссерли, забирая у него косяк. Это было лето перед выпуском из Стэнфорда. Они валялись на кровати в её комнате, пока этажом ниже предки Иссерли и их гости играли в бридж. — Интересно. Кто тебе такое сказал? — Посмотрела твою натальную карту. Марс означает страсть, сжигающую всё на своём пути и пустоту после битвы. Насильственный отрыв от корней — лейтмотив твоей судьбы, а Марс вносит хаос в твой характер. Ты чрезмерно резок, жаден до власти и не обучен привязанностям. — Какая чушь, — рассмеялся Малек, вернув самокрутку и втянув очередную порцию жгучего дыма. Она перевернулась на живот и приподнялась на локтях, чтобы лучше видеть его. У Иссерли было лицо человека, избалованного любовью. Она казалась похожей на солнце. Соломенные волосы её живописно разметались по подушке. Глаза блестели от травы, вина и собственной смелости. Она смотрела на Малека, как на дикаря, которого собственноручно приручила и забрала себе. Раньше его это забавляло, но новое зрение, открывшееся от марихуаны, подсветило её глупость и тщеславие. — Это не чушь, — она обиженно надула губы, привыкшая, что с ней всегда соглашаются. — Посмотри сам, всё сходится. Тебе просто страшно заглянуть внутрь себя. Я пытаюсь тебе помочь, а ты… — Помочь? — переспросил он с усмешкой. — Ну да. Понять себя. Возможно, у тебя в детстве была какая-то травма и… — То есть, я твой благотворительный проект? — перебил её Малек. — Конечно нет! Малек протянул руку, забрал у неё косяк и затушил в хрустальной пепельнице. — Ладно, плевать. Я не желаю разбираться в этой херне. Иди лучше сюда. Они разделись, путаясь в одежде, и принялись изучать друг друга с жадностью первых анатомов. Он ощутил жар её готовности и попытался проникнуть в неё, но она сжала бёдра. — Подожди… — прошептала она, закатив глаза. — Не так быстро. Я хочу почувствовать этот момент… — Ты слишком стараешься быть хорошей. Расслабься. Его пальцы бесчинствовали в ней, он целовал её шею, губы, грудь, а она извивалась, задыхалась, но упрямо не позволяла зайти дальше. Для Малека был вызов. Он понял, что вся эта пьеса с возбуждением и недоступностью— просто дрочка её эго. Иссерли привыкла, чтобы её добивались. Чтобы перед ней танцевали, упрашивали, гладили по голове и спрашивали, хорошо ли ей. Она хотела быть центром этой ебли, как была центром любой другой своей вселенной. Он перевернулся на спину и силой уткнул её носом в пах. — Валяй, — приказал он ей. — Мне плевать, нравится ли это тебе, я просто хочу кончить. В глубине души он ждал, что та пошлёт его куда подальше или устроит истерику, но она подчинилась. Подчинилась с такой готовностью и жадностью, будто ждала именно этого. Чтобы он указал ей на её место. — Ты двинутая, Исс, ты знаешь это? Иссерли таяла от приказов сильнее, чем от ласки. Её рабская безвредность сталкивалась с его властностью, замешиваясь в крутой эндорфиновый коктейль. Малек почувствовал, как в нём поднимается похоть, перемешанная с желанием обладать её вниманием целиком. Быть причиной того, как меняется её лицо. Ему нужна была власть, безраздельная власть над другим человеком, опасная и возбуждающая, потому что её можно было спутать с желанием. С взаимностью. С любовью. Ему не нужны были кафедры, знамёна, последователи, хор голосов, повторяющих его имя. Секта научила его презирать толпу и одновременно завидовать тем, кто умел ставить её на колени. Вера любила кровь, а он любил страх, тщательно маскируемый под покорность. И он вдруг осознал, что не обязательно создавать секту, чтобы быть богом. Спустя годы, одной из тех, кто мог удержать Малека возле себя на какое-то время, стала Дирти. Нарочно испорченная, выставляющая напоказ все свои самые низменные плотские желания. Женщина без тайны, без грима. Без достоинства. Ему нравилось, что она знает своё место. Оно было у его ног.

***

Малек вышел из клуба на рассвете. Во рту перекатывался вкус текилы, смешанный с крепким табаком кубинской сигары. Последние посетители разошлись час назад, но в ушах ещё стоял глухой бас электро, перемежаясь с промышленным пульсом порта. Возвращаться домой он не торопился. Никто его там не ждал. Малек сел за руль и несколько минут просто сидел, не заводя двигатель. По лобовому стеклу рассыпался мелкий стеклярус дождя. Где-то вдалеке гудел портовый кран, а значит город постепенно просыпался. Телефон завибрировал уведомлением, и на заблокированном экране побежали пропущенные вызовы. Дирти. Он досадливо поморщился. Надо было занести её номер в чёрный список. Малек всё же завёл двигатель и включил музыку. Машина сорвалась с места, проглатывая километры. Город быстро остался позади. Чем дальше он ехал, тем чище становился воздух и тем сильнее чувствовался запах океана. Он опустил все четыре стекла, и свист ветра так естественно вписался в сердцебиение тяжёлого индастриала из колонок, что он еле сдержался, чтобы не подпевать во всё горло. На последней от города заправке Малек купил энергетик и сигареты. Вновь позвонила Дирти, и Малек раздражённо принял вызов. — Если ты умираешь, звони девять-один-один. — Я недалеко от твоего дома. Ты скоро будешь? — её голос звучал просительно и робко. — Твою мать, Дирти. Какого хрена ты там делаешь? — Жду тебя. Малек сбросил вызов и закурил. Преданный пёс давно уже испытывал ошейник на прочность, но получив свободу, заскулил и засобирался вновь под плеть. Как предсказуемо. Машину он оставил у опушки леса. В такой глуши не стоило опасаться, что её уведут. Местные знали его автомобиль, а чужие сюда не забредали. Малек забрал с пассажирского сиденья куртку и пошёл через лес пешком. Утро было холодным. Сквозь влажное полотенце тумана проступали огромные вековые ели, заросли ольхи и дикой розовой малины. У тропы, ведущей к дому, раскинулись огромные листья белокрыльника с мерцающими каплями утренней росы. Ветер со стороны океана принёс запах соли. Дирти ждала его у старого охотничьего укрытия, рядом с домом, где он когда-то сделал навес от дождя. Она сидела на бревне, курила и болтала ногой. На ней была красная куртка, волосы она собрала на затылке, но пряди выбились и прилипли к щекам. У её ног лежала большая спортивная сумка. — Малек! — она бросилась к нему. — Чёрт, Дирти. Это уже становится чем-то нездоровым. Ты время видела? — Я хотела поговорить. У меня возникли неприятности. — Могла бы просто позвонить. — Ты не берёшь трубку. — Значит, я занят. И вообще, если ты не умеешь понимать с первого раза, то это явно не мои проблемы. Она опустила глаза. Длинные ресницы дрогнули, отбрасывая тени на щёки. — Я скучала. — И это тоже твоя проблема. Дирти побледнела, но не ушла. Она никогда не умела уходить вовремя и с гордо поднятой головой. В этом, наверное, и была её беда: она путала упорство с любовью, а унижение — с доказательством верности. — Мне без тебя незачем жить, — пролепетала она. — Если твоя жизнь ничто без меня, то и со мной она — ничто, — отрезал Малек. — Ты отдалась своей страсти без остатка, ты ни разу не попыталась понять, чего хочешь и что можешь получить. Ни ума, ни любопытства. — Меня выгнали из квартиры. Мне негде жить, — она пропустила его слова мимо ушей, думая о чём-то своём. — Рассчитываешь на моё гостеприимство? — хмыкнул Малек. — Могу только дать тебе сотню-другую на хостел. — Зачем ты так? — Как, Дирти? Мы расстались, всё кончено. По-моему, я тебе дал это понять совершенно определённо, без двусмысленности. — Мы не должны были так расставаться. — А есть какой-то стандарт для расставаний? — Не издевайся. — Даже не начинал. — Я хотела увидеть тебя. — Это не причина торчать около моего дома в семь утра. Знаешь, как такое называется? Сталкерство. Она шагнула ближе. — Я всё испортила, да? — Нечего там было портить. Пойдем, — сказал он. Она радостно шагнула к дому, но он взял ее за локоть и повернул в другую сторону, к дороге. — Но, — сказала она тихо. — Я думала… — Отвезу тебя в гостиницу. Первое время поживёшь там. — Не бросай меня. — Дирти… — Пожалуйста. Ты же знаешь, какая я верная. Я люблю тебя, я сделаю всё во имя тебя. — Не разыгрывай карту преданности, Доротея. Я не церковь, чтобы иметь невозможность от меня отречься. Дирти сжала губы, стараясь не расплакаться. Скупой свет нарождающегося солнца ложился на её лицо, показывая всё без прикрас. И всё равно она была красивая. Любой мужчина счёл бы за счастье обладать ей. Но в сердце Малека ей не было места. Там вообще ни для кого не было места — он позаботился об этом давным-давно. Малек припарковался у гостиницы. Дирти, отогревшаяся в машине и заправившаяся энергетиком, уже не выглядела затравленной. Она расчесала и по-другому уложила волосы, поправила макияж и вновь превратилась в красотку. Только глаза выдавали её с потрохами. — Идём, я оплачу тебе номер, — сказал Малек, выходя на парковку. И увидел Одри. Что ж, вселенная всегда обладала отвратительным чувством юмора. То мгновение, пока Одри смотрела на него, оказалось растянутым до бесконечности, а весь остальной мир в одно мгновение потерял резкость. Сколько бури было в её мимике, сколько невысказанного пролегло вдруг между ними после той ночи. — Доброе утро, детектив, — произнёс он наконец, осознав, что пауза затянулась. — Привет, — кивнула ему Одри и открыла дверь пикапа. Вышедшая из тачки Дирти впилась в неё взглядом. Конечно же её женское чутьё подсказало, что эта девушка не просто знакомая. В воздухе завибрировало напряжение. Но она промолчала, явно не желая усугублять своё шаткое положение. — Как пикап? Летает? Одри рассмеялась. — До этого старичку далеко. Но ты определённо продлил ему жизнь. Спасибо. Деньги я переведу по номеру. — Оставь это, Одри. Я не возьму с тебя ни цента. — Я всё равно сделаю по-своему. — Не сомневаюсь, — сказал Малек. Говорить больше было не о чем. Одри первой отвела взгляд. — Хорошего дня, — она села в машину и завела двигатель. — Кто это? — спросила Дирти, стоило пикапу скрыться из вида. — Ты же слышала. Детектив, — ответил он, даже не взглянув на неё. — Я поняла, что не флорист. Твоя новая киска? — Кажется, ты не имеешь права требовать от меня каких-то объяснений, — холодно ответил Малек. — Да ты бы всё равно соврал. — Ну нет, Доротея. На этот раз я был с тобой честен. Это действительно просто детектив.