Курительные травы

Жар. Вокруг него огонь пожирает поместье, где некогда кипела жизнь. Запах жареного мяса и гари бьет в нос, а алое пламя медленно тянет свои языки в его сторону. Крики сгорающих заживо людей заглушает собственный стук сердца. Он только что убил своего хозяина. Деспота, что забрал у него последние кусочки его невинности. Из-под горящих досок в его сторону тянутся руки. Они грязные, волосатые и грубые, местами обуглившиеся. Сяо Цзю держит старый меч, покрытый свежей кровью, но тело не движется, когда десятки мерзких рук хватают его и тянут вниз. Пол с треском обваливается, и Сяо Цзю падает в бездну, где в самых темных углах его уже поджидают твари… Не желающие его убить, нет. Эти монстры жаждут только его унижений. Лорд Пика Цинцзин Шэнь Цинцю резко открывает глаза. Кошмар оставил после себя чувство тревоги и ватные ноги, но Цинцю слишком часто видит подобные сны, чтобы не выработать последовательность действий. Поэтому, взяв в руки Сюя, чтобы успокоиться, он встал с кровати и направился на кухню, по пути зажигая ци-свет во всех комнатах. Темно. Луна еще не ушла за горизонт, а звезды не погасли в утреннем сиянии. Вот блядство. Еще только час Быка! Даже не Тигра! Вроде как есть смысл снова лечь спать, вот только… Навряд ли его ждет спокойная ночь. Ох, если бы не этот Варвар Лю Цингэ… Цинцю сейчас преспокойно бы отдыхал в окружении сестер и запаха пудры. Но даже если ему и удастся улизнуть с горы незамеченным, у этой бешеной обезьяны будто есть ци-локатор, настроенный на Мастера Сюя! А слухи и так ужасные ходят. Остается только коротать время за работой, чтобы дождаться… Рабочих часов. Вся его жизнь напоминает несмешной анекдот. Он вылез из канавы и стал именитым Мастером. Вот только уважения ему никто не выказывает, будто он остался рабом до сих пор. Он потерял брата, хотя тот живет на соседнем пике. Они видятся каждый день, но былой близости у них никогда не будет. Он стал сильным, у Цинцю теперь есть его культивация, и он может себя защитить, если понадобится. Но чувство безопасности не посещает его вне объятий женщин. Вроде всё так поменялось с момента, как он просил милостыню на улицах, а вроде всё так же, как и было. Цзю всё так же жмется по углам, боясь нападений, всё так же презираем и нелюбим. Даже хуже! Когда-то у него был его Ци-гэ. А теперь на его месте зияет сосущая пустота. Было такое ощущение, что чем больше он старается, чем больше пашет, тем чаще все вокруг его обвиняют в лени. Чем он преданней секте и главе школы, тем громче злые языки кричат о саботаже и всевозможных предательствах. Да о чем речь, если все презирают его любовь срывать цветы, когда он так и не потерял свой заслон трав с женщинами! В хорошие дни это даже кажется смешным, но во времена, когда его взгляд, итак, омрачают воспоминания о том треклятом поместье, все слухи и сплетни, которые окружают его имя, кажутся непосильной ношей. Ну и пусть. Он всё равно не оставит это место. Всё равно не оставит чертового Юэ Цинъюаня, даже если тот его предал. Он назло будет работать на благо секты. Но несмотря на его решимость, чернильный текст перед глазами всё равно превращался в размытое нечто. Злые слезы просились наружу, но железная воля Шэнь Цзю не дала свободы ни одной капле. Мастер Сюя чинно сидел и разгребал документы до утра. Сегодня у Цзю трудный день. Нужно подготовить новый план занятий по подготовке к государственным экзаменам, разобрать прошения Мастеров Залов, сходить на Собрание Горных Лордов, не сорваться в искажение ци, проследить за успехами учеников, не сорваться в искажение ци, помедитировать и проследить уже за своими успехами, не сорваться в искажение ци, не забыть поесть хотя бы один раз, проследить, чтобы в бюджете его пика не было дыр, попытаться нормально уснуть и, наконец, не сорваться в искажение ци. Всё просто. Собрание Горных Лордов… Словами не передать, как Цинцю ненавидит туда ходить. Если бы кто-то спросил мнение Цзю, как должно называться мероприятие, где все Лорды Цанцюн приходят обсуждать проблемы секты, то Мастер Сюя без прикрас сказал бы: «Курятник». Собрание Горных Лордов, ага, конечно. Для той кучки сплетников, кем являются почти все Пиковые Владыки, это название слишком претенциозное. Всё, что делали многоуважаемые Мастера, — перемывали косточки всем, кто придет в голову, и чаще всего это был Цинцю. Кричали друг на друга как базарные бабки, спорили до посинения и были счастливы в своей мерзости и невоспитанности. Но хуже всех там была Ци Цинци… Цинцю сам был удивлен, что на месте самого раздражающего и невоспитанного человека в его топе раздражающих и невоспитанных людей стоял не Лю Цингэ. Но его, на удивление, еще можно было терпеть. Высказывался на собраниях он редко, да и не досиживал до конца. Просто брал интересующую его миссию и на сверхскоростях скрывался за горизонтом. Ци Цинци же… Она будто жила только для того, чтобы чернить репутацию Мастера Сюя. Никакие расследования не проводила, доказательств его злодеяний не имела, зато кричала о недостойности Цинцю громче всех. И распутник он, и негодяй, и подлец, и саботирует работу Цанцюн, и убийца, и вор, и всё разом. Как его еще не погнали? А не погнали его, потому что этот Мастер Сюя волшебно играет на флейте неопытного и наивного Главы школы. Он, такой благородный человек, даже перечить змее, что его постель греет, не может. Бедолага. Поэтому и прощает гнусному Змею все его преступления. Что за герой, ну вы посмотрите. И вот ради этого Цинцю всю жизнь батрачит. Сегодня Цинци так же оправдала все худшие ожидания Цинцю и подняла вопрос о его распутстве и бесчисленном количестве злодеяний. К концу ее гневной речи Цзю уже было хотел ехидно спросить что-то вроде «И какие предложения у Ци-шимэй по этому поводу?», как почувствовал снова то состояние. Сердце забилось, пытаясь выскочить из клетки ребер, холодный пот выступил на спине, а перед глазами всё расплылось. Внешне же он только высокомерно хмыкнул за веером, активно им махая, чтобы не было заметно, насколько сильно его руки дрожат. Чем закончилось то собрание, Цинцю не запомнил. Он чинно вышел на ватных ногах из зала Цюндин и побрел в сторону своего Пика. Родной Цинцзин встретил его привычной тишиной и умиротворяющим шелестом бамбука. Закрыться бы в своем доме, залезть бы под одеяла и не высовываться оттуда до скончания времен. Но у него есть работа. Он ответственный Глава Пика Цинцзин и не может просто спрятаться от мира. Как бы ему этого ни хотелось… В его ноги кто-то упал. — У… Учитель! — раздался испуганный писк. Звереныш… Цинцю зацепился за накатившую на него ярость почти благодарно. Зверенышу сегодня не везет. Лорд Цинцзин пребывает в самом худшем своем состоянии и щадить так удобно упавшую ему в ноги жертву не собирается. Плеть разрывает кожу легко и быстро, а страх и отчаяние, давно грызущие душу Шэнь Цинцю, на время отступают, и дышать становится легче. Взгляд Зверя, обиженный и злой, Цинцю без жалости выбрасывает из памяти. Но камень на душу уже упал. Ему не жаль. Он не испытывает вины и сочувствия. Цинцю не умеет быть хорошим. Шэнь Цзю злой и мелочный. Он бросается как на врагов, так и на друзей. Он неблагодарный и мерзкий в своей злобе. Он не может быть другим. Остальной день, наполненный заботой, проходит быстро и как-то мимо Цинцю. В голове всплывает взгляд Зверя. Смотрел ли Сяо Цзю так же? Видел ли Цю Цзянло то же самое? Чувствовал ли он так же, как и Цинцю сейчас? Он поэтому издевался над ним? Он тоже был несчастен и пытался заглушить свою боль чужой? Даже если и так, с чего вдруг для Цинцю это что-то меняет? Чувства Цзю это никак не меняет. А Зверь? Что он думает по этому поводу? Если бы он узнал причину, по которой Цинцю издевается над ним, это бы что-то поменяло для него? Нет. Точно нет. А если бы поменяло… То Звереныш просто жалкий идиот. Ночью ему приснился старый кошмар. Цю Цзянло первый раз швыряет его на кровать и раздевает. Только на этот раз вместо Цзю брыкался Звереныш, а вместо Цю Цзянло — был Цинцю. Цинцю проснулся рывком, рыдая и искренне жалея, что не умер в пожаре. Его тошнит, он опрокидывает свой стол, кричит и стонет. Сюя привычным весом ложится в руку. Как же он устал от своей ущербности. Всё его нутро переполняет ненависть к себе. Клинок рассекает запястье до кости, кровь течет по локтю, собирается в ручейки и капает на пол. Становится легче. После истерики приходит онемение и безразличие. Цзю осматривает свою комнату бессмысленным взглядом, одевается и сбегает от себя в бордель.

***

— И она мне сказала! Знаешь что? — прощебетала Хуа-хуа. Ей только исполнилось четырнадцать, Цзю позаботился, чтобы продажу ее девственности отложили хотя бы до шестнадцати. — И что же? — лежа на подушках и уже почти расслабленный, поднял бровь Шэнь Цинцю. — Что, если я научусь так же ловко управляться с метлой, как с созданием неприятностей, цены мне не будет! — радостно сообщила она. — А я умею метлой! Я вчера во дворе так пыль подняла, что курицы разбежались! — она засияла от гордости. Несколько проституток рядом с Цзю деликатно постарались скрыть смех за кашлем, а Мэй-мэй и Янь-янь даже стараться не стали. Смех стих, и в комнате повисла та особенная, тёплая тишина. Хуа-хуа примостилась на подушках рядом с Цзю и теперь теребила край его рукава, довольно улыбаясь и иногда тихо хихикая — видимо, вспоминала разбежавшихся куриц. Янь-янь, поправляя волосы, бросила быстрый взгляд на Шэнь Цинцю. Он лежал с закрытыми глазами, и со стороны могло показаться, что он спит. Но она слишком хорошо его знала. Дыхание было слишком ровным, слишком контролируемым. — Цинцю, — позвала она негромко, почти шёпотом, чтобы не спугнуть тишину. — Ты же не спишь. Он не ответил, но открыл глаза. Янь-янь усмехнулась уголком губ и потянулась к столику у стены, где среди прочих безделушек стояла небольшая лакированная шкатулка. Она открыла крышку, и по комнате поплыл тонкий, чуть сладковатый аромат сухих трав. — Попробуешь? Травки тут хорошие, мягкие. А ты сегодня какой-то... — она замялась, подбирая слова, и вдруг выдала: — Слишком громко молчишь. Она пододвинула шкатулку чуть ближе к его подушкам. Цзю сначала хотел отказаться — уж очень он не любит терять контроль, но сегодня было так тяжело, и та тревога от кошмара всё еще не развеялась. Чуть-чуть, он попробует совсем немного. Приосанившись, он чинно и решительно кивнул. А дальше всё стало туманно. Буквально. Дым от курительной трубки быстро заполнил и помещение, и легкие, и голову. Он весело смеялся, как, кажется, никогда не умел, травил какие-то совсем уж пошлые шутки, которые вообще не соответствовали величавому и гордому господину, которым он старался прикинуться, но его это не смущало. Ему было хорошо и безопасно. — Заклинатель спрашивает заклинателя… — начал он новый анекдот, как только смех немного стих, и тут — бабах! Дверь куда-то делась, была и исчезла, магия, не иначе. Девушки завизжали и заметались по комнате как курицы, которых Хуа-хуа разогнала во дворе. Цзю показалось это страшно смешным, но он сдержался. Кажется. — Шэнь Цинцю! — раздался чей-то злой и громкий голос. — Ты же заклинатель! Как смеешь ты… — тут голос как-то неловко затих. Что смеет? Цзю попытался приподняться на подушках, чтобы лучше видеть, но тело слушалось плохо. Голова была лёгкой и тяжёлой одновременно, перед глазами всё плыло, и ему показалось, что если он пошевелится слишком резко, то просто уплывёт куда-нибудь в стену. — Что вы с ним сделали? — уже тише возмущался голос. — Что за балаган! — раздался уже более знакомый голос хозяйки борделя и давней подруги Цинцю. — Это что? Моя дверь? И вот он уже выворачивает свой желудок под деревом. Как он оказался на улице, остается для Цинцю загадкой. Но с учетом того, что он слышал госпожу Фа, голосу пришлось не сладко. — Всё? Закончил? — раздраженно произнес голос, и так высокомерно еще! Цзю выпрямился, вытер рот рукавом и развернулся к источнику звука. Подумал секунду. Потом показал ему язык. Пусть знает! В ответ голос схватил его за запястье и поволок. — Ей-богу, как с малым ребенком. Да как этот голос смеет? Он прославленный заклинатель! Поэт! Ученый! Между прочим! Возмущение требовало выхода, и этот прославленный заклинатель, поэт и ученый, недолго думая укусил голос за плечо. Хотя навряд ли результат как-то бы поменялся, если бы Цзю подумал подольше. Цзю упирался ногами в землю, периодически выдирал запястье и пытался уйти в кусты, но его ловили и тащили дальше. Голос не замолкал ни на минуту: — ...позор на всю секту... глава пика... в таком состоянии... если Чжанмэнь-шисюн узнает... Цзю пропускал это мимо ушей. Ему было интереснее смотреть на звёзды. Они кружились. Красиво так кружились, прямо в такт его шагам. Или не в такт? Он попытался поймать ритм, споткнулся и чуть не упал, но голос снова его поймал и выругался. Пока Цинцю вставал в позу и периодически кусал разбрасывающийся неуместными комментариями голос, он не заметил, что его куда-то приволокли, точнее — не куда-то, а к кому-то. Кому-то усатому и пахнущему лазаретом. Запах Цинцю не понравился. Усы — тоже. Поэтому, пока голос и этот лазаретный о чем-то говорили, Цзю за эти усы дернул. На силу он не поскупился, поэтому половина усов осталась в бедовых руках Цинцю. Дальше его что-то укололо в акупунктурные точки. Ощущения были не из приятных, поэтому Цзю попытался применить зубы уже на полубезусого. — Да успокойся ты! — с отчаянием взмолился голос, но Цзю было всё равно. Он вошёл в раж, и попытки удержать его сопровождались риском быть укушенным. И вот Цинцю вдыхает знакомый морозный и свежий воздух дома. Так тихо, спокойно и так хорошо. Голос шел чуть позади — надувшийся и угрюмый, и не затыкающийся. — ...иди уже, осталось немного... если ты сейчас снова в кусты полезешь, я тебя там оставлю... честное слово, оставлю... Цзю хотел ответить, что оставить его — это подло, но язык опять отказался формулировать. Вместо этого он икнул и попытался сорвать проплывающий мимо листок бамбука. Листок увернулся. Цзю обиделся. — Ты что творишь? — голос дёрнул его за руку, не давая свернуть с тропинки. — Туда, говорю! Не в кусты, а прямо! — Листок, — важно объяснил Цзю, тыкая пальцем в воздух. — Увернулся. Гад. Голос издал звук, похожий на всхлип. Потом они куда-то поднимались. Ступеньки. Много ступенек. Цзю посмотрел под ноги, и ступеньки зашевелились. Он моргнул — замерли. Ещё моргнул — снова зашевелились, но уже в другую сторону. — Иди уже, не останавливайся, упадёшь ведь! — Не упаду, — уверенно заявил Цзю и, чтобы доказать свою правоту, шагнул прямо в пустоту, потому что ступенька в этот момент решила уйти влево. Голос поймал его. Дальше была какая-то калитка. Потом двор. Потом бамбук. И голос издал звук, будто он наконец выпил воды после двух месяцев, проведенных в пустыне. — Всё, пришли, — выдохнул Голос. — Давай, иди в дом. Спать ложись. Цзю послушно сделал шаг к двери, потом остановился, развернулся и уставился на Голос. — Ты, — важно сказал Цзю, — молодец. Лю Цингэ дёрнулся, будто его ударили. — Чего? — Молодец, — повторил Цзю и попытался похлопать его по плечу. Попал куда-то в район ключицы, но не суть. — Донёс. Не бросил. Хоть и Варвар. — Я тебя сейчас здесь оставлю, — устало пригрозил Лю Цингэ. — Прямо здесь, на пороге. Пусть ученики утром любуются. — Не оставишь, — уверенно заявил Цзю и, развернувшись, наконец-то вошёл в дом. Внутри было темно и тепло. Цзю на ощупь добрался до постели, рухнул на неё плашмя и блаженно выдохнул в подушку. — Разденься хоть! — донеслось раздражённое. — В верхней одежде спать будешь? — Угу, — согласно промычал Цзю в подушку. — И обувь сними! — Угу. — Ты издеваешься? Цзю не ответил. Он уже погружался в спокойный сон, в котором нет ни кошмаров, ни вины, ни голоса с его нравоучениями. Последнее, что он смутно осознал, — чьи-то руки стаскивают с него сапоги и накрывают одеялом. Грубо и неаккуратно. — Спи уже, — буркнул Голос где-то очень далеко. — Горе луковое. И Цзю решил послушаться.