Не называй

5:00 АМ — ЛСП, MORGENSHGERN

***

Саша никогда не думал, что зависимость и одержимость чем-либо когда-то его коснётся. Хотя он в каком-то плане уже был зависимым: от игр, компьютера и тому подобного. От работы уж тем более. Цифры, контент, лайки и просмотры — понятная, контролируемая зависимость. Он всегда знал, когда нажать на тормоз. Знал, когда выдохнуть и отстраниться. Но сейчас, когда под боком лежала любимая, как он себе говорил и убеждал, девушка — Каечка, Саша подумал, что возможно, он одержим. Корешем.  Потому что сегодня думал только о нём. О том, что сказал несколько часов назад в отеле. О руках. О глазах. Теле. Обо всём. Они лежали в постели — он, Кая, Бобка и Петрович. Нормальная такая, почти семейная картинка. Кая листала телефон, тихо смеясь над тиктоком. Тёплая, родная, предсказуемая. Саша смотрел на её профиль, освещённый светом экрана, и чувствовал, как где-то под рёбрами пульсирует тупая, ноющая боль. Потому что он хотел, очень хотел, чтобы сейчас на её месте был Лёха. Мысли не уходили. И он не мог понять, что именно он чувствует: тошноту от того, насколько сильно Алексей въелся в мозг, или зависть. Зависть к кому? К Лёхе? К Аньке, которая просыпается с ним рядом каждое утро? Саша запутался. Он давно запутался, просто раньше у него была иллюзия контроля. Казалось сначала, что именно он ведёт эту игру: пишет первым, выбирает отели, начинает всё сам.  А оказалось, что это Лёха давно сидит у него в голове на правах арендатора, который не платит и вообще не собирается съезжать. Саша даже подумал, что если вскроется правда, то реакция их девушек точно будет разной. Он прокручивал этот сценарий в голове уже тысячу раз, начиная с того самого первого раза в «Метрополе», но сейчас мысли стали чёткими, как хирургический разрез прямо на сердце.  Каечка, может, не будет кричать, орать и вот это всё. Наверное, она просто тихо заплачет. Она вообще тихая, когда по-настоящему больно. Не устраивает сцен, не бьёт посуду: просто сжимается в комок и плачет в подушку, чтобы никто не слышал. Саша видел это однажды, когда они поругались из-за его вечных съёмок. И ему тогда стало так мерзко, что он готов был землю есть, лишь бы она улыбнулась. А теперь он делает то же самое. Только хуже. В сотню раз хуже. Аня же другая. Саша знал. Она, скорее всего, будет кричать. Будет скандал. Вишенка — она громкая, яркая, она не умеет терпеть. Прошлые отношения её научили. Она выложит что-нибудь в телеграм, а потом удалит, но скрины уже разойдутся по всем пабликам. Может, скажет что-то со зла на стриме. Она не простит. Не потому что она злая — просто она не умеет делать вид, что ничего не случилось. «Лучше бы она била. Лучше бы она била, чем тихо плакала в подушку.» Но выбор не за ним. Выбор за Лёхой. Всегда за Лёхой. Рядом лежали Бобка и Петрович. Саша поднял руку, погладил обоих. Пёс довольно засопел, прижимаясь к ладони мокрым носом. Петруша лениво приоткрыл один глаз, щёлкнул ухом и снова закрыл. — Ты чего не спишь? — спросила Кая, отрываясь от телефона. В голосе не было подозрения. Только тёплая, сонная забота. Она потянулась, поцеловала его в плечо. — Загоняешься опять? — Ага, — соврал Саша легко, как дышал. — Рекламу доснять надо. Сроки горят. — Ты слишком много работаешь, — Кая вздохнула и уткнулась носом ему в ключицу. — Ложись. Завтра додумаешь. «Завтра» — это слово, которое Саша ненавидел всё больше и больше. Потому что завтра он снова будет врать. И послезавтра. И через неделю. До тех пор, пока Лёха не выберет. Или пока у Саши не кончится воздух, а может совесть. Он закрыл глаза и снова увидел Лёху. Того, из отеля. Мокрые волосы, полотенце на бёдрах, взгляд — испуганный и одновременно наглый. Руку, которая скользнула по его затылку. Хриплый шёпот: «Ты мой». Саша сжал челюсть так, что хрустнуло. Потому что «ты мой» — это неправда. Саша не его. Саша ничей. Даже себя у Саши нет. Но почему тогда эта пустота заполняет всего Сашу без остатка? Почему он готов разбить свою жизнь, свою карьеру, свои отношения — только за то, чтобы Лёха просто посмотрел на него? Не так, как на камеру. Не так как на друга. Не так, как на Аню. А так, как в номере, когда кончилось враньё и осталась только тяжесть их дыхания. — Спи, — прошептала Каечка, уже засыпая. — Я тебя люблю. Саша открыл рот, чтобы ответить привычное «и я тебя». Но слова застряли в горле. Потому что в голове уже звучали другие слова. Чужие. Лёшины.  «Ты пёс. Верный. Преданный». И Саша вдруг понял: он не обиделся на это сравнение. Потому что пёс хотя бы знает, кому принадлежит. А он — нет. Бобка вздохнул во сне и положил голову Саше на ногу. Петька свернулся калачиком у живота. Вокруг тепло и домашний уют. Всё, о чём нормальный человек может мечтать. Саша осторожно вытащил руку из-под Каи, взял телефон, открыл чат с Лёхой. Написал и сразу стёр: «Ты спишь?». Потом: «Я скучаю». Потом: «Встретимся?». Но ни одно сообщение не ушло. Он отложил телефон, закрыл глаза и попытался представить, что Лёха сейчас делает. Спит? Смотрит в потолок? Сидит в ванной, чтобы Аня не слышала, как он говорит по телефону с кем-то, кого не должно существовать у нормального и любящего парня? Саша не узнает. Потому что они договорились: не звонить ночью. Не писать. Не напоминать друг другу, что в нескольких километрах отсюда, в другой постели, лежит человек, который держит их обоих на коротком поводке. — Бля, — прошептал Саша в темноту. — Во что я вляпался. Ответом была тишина. А в голове уже загоралась новая мысль, страшная и одновременно обжигающе честная: «Я не хочу, чтобы это заканчивалось. Даже если это меня убьёт. И, наверное, не только меня.» Он повернулся на бок, прижался носом к Каиным волосам. Пахло её шампунем — кокосом и чем-то сладким. Саша поморщился. Потому что Лёха пах иначе. Ванилью. Кофе. Тем специфическим запахом, который он не мог описать словами, но узнал бы из тысячи. «Завтра», — пообещал он себе. — «Завтра всё решу». Но он врал. Потому что завтра он снова будет выбирать Лёху. Как выбирал последние полгода. Как будет выбирать, наверное, всю оставшуюся жизнь. Если эта жизнь вообще что-то будет значить без Лёхи.

***

Квартира пахнет новыми вещами. Картон, пластик, та самая фабричная пыль, которая оседает на пальцах липкой серой взвесью. Аня сияет. Она раскладывает на белом пуфике коробки ровными рядами, как в витрине: сумка, кроссовки, две рубашки, ремень, бомбер и духи. Полтора часа в ТЦ, несколько примерочных, два кофе.  Лёха сидит на диване, поджав ногу под себя, и смотрит, как девушка настраивает камеру на телефоне. Кольцевой свет уже включён и отражается в её глазах маленькими белыми бликами. — Так, молю, — Аня поправляет волосы, прикусывает губу, глядя на себя в отражение. — Сиди тихо, ладно? Я тебя вырежу, если что. — Не вырезай, — Лёха улыбается той самой улыбкой. Своей. Она обожает эту его улыбку. Подписчики тоже. — Я сейчас включу, — Аня нажимает запись, делает шаг назад, попадая в кадр. Её голос сразу становится другим: ярче, звонче. — Всем привет, друзья! Сегодня у нас распаковка того, что мы с Лёшей накупили вчера. Лёха молчит. Он знает свою роль: сидеть на диване, иногда кивать, улыбаться, когда Аня поворачивается к нему. Его задача — быть фоном. Надёжным, красивым, молчаливым фоном.  Аня достаёт из первой коробки сумку — тёмно-зеленую, кожаную, с тиснёным логотипом. Вертит перед камерой, подносит к свету.  — Смотрите, какой цвет! Лёша, ты помнишь, сколько она стоила? — Дорого, — отвечает он с дивана. Пауза. Усмешка. — Но это для тебя же. Аня мурлычет что-то одобрительное, кладёт сумку рядом. Достаёт кроссовки — вторую коробку. Розовые. Лёха помнит, как она уговаривала его купить такие же, но мужские, белые. Он сказал «потом». Это «потом» длится уже три месяца. Он смотрит на её руки: длинные ногти, колечко, которое он дарил на годовщину. Аня двигается быстро, профессионально: каждая вещь получает свое экранное время, свою историю, свой комплимент. Она рассказывает про качество, про цену, про то, как будет сочетать с джинсами и платьями. Лёха не слушает. Потому что в голове — другое. Вчера. Саша, который лежал на спине и смотрел в потолок, пока Лёха выходил из душа. Саша, который спросил: «О чём думаешь?». Саша, который не отвёл глаз, когда Лёха сказал про собак. Саша, который ушёл утром и даже не обернулся в дверях. Интересно, что он сейчас делает? Спит? Сидит с Каей и притворяется, что ему не хочется разбить телефон, потому что от Лёхи нет сообщений уже несколько часов? Блять. Лёха трёт переносицу. Аня ловит этот жест, но не останавливается. Думает, что он задумался о работе. Или устал. Или просто такой — её Лёша, который иногда зависает и улетает в свои мысли. — …и последняя, самая вкусная коробка, — Аня берёт маленький пакет из плотной бумаги. — Духи, которые я хотела полгода! Лёша, напомни, как называются? — «Baccarat Rouge», — отвечает он автоматически. Потому что запомнил. Потому что Аня показывала ему этот флакон раз двадцать. Потому что он старается быть хорошим парнем. Для неё. Для камеры. Для всех, кто посмотрит это видео через час. Хороший парень, который полгода трахается с лучшим другом в отелях. Лёша чувствует, как к горлу подкатывает ком. Не от стыда — он уже научился его давить. От усталости. От того, что внутри всё расслоилось: один он — здесь, на диване, с кольцевым светом и Аней, которая пахнет розами. Второй он — там, в номере, где можно не улыбаться, не врать всем вокруг, не быть «Корешем». «Когда я успел разделиться? И смогу ли я когда-нибудь срастись обратно?» Аня заканчивает с духами. Пшикает на запястье, подносит к носу, жмурится от удовольствия. Подходит к нему — камера всё ещё пишет, она мастерски держит ракурс, чтобы Лёха попал в кадр. — Ну что, Лёш? Спасибо? Он поднимает голову. Встаёт с дивана. Подходит вплотную. Опускает взгляд на её губы — накрашенные, блестящие, чуть приоткрытые в ожидании поцелуя. В голове шумит. Её руки пахнут новыми вещами кремом для рук и этими духами. Она улыбается, и в глазах — полное доверие. Если бы она знала. Если бы она знала, о ком он думает, когда целует её. Лёха наклоняется. Медленно, так, чтобы камера успела взять крупный план. Касается её губ — мягко, почти невесомо, как целуют тех, кого любят. Аня выдыхает ему в рот, кладёт ладонь на грудь. Картинка выйдет идеальной: свет, композиция, нежность. Лёха отстраняется ровно настолько, чтобы сказать. Громко. Чётко. Чтобы попало в микрофон. — Для тебя ничего не жалко. Аня тает. У неё в глазах — счастье, умиление от того, что её парень такой заботливый. Она тянется к нему снова, но Лёха уже делает шаг назад. Кивает на камеру. — Всё сняла? — Всё! — Аня выключает запись, пересматривает последние секунды. — Боже, какой ты хороший! Можно это вставить? — Конечно, — говорит Лёха. Улыбается. Отходит к окну. Смотрит на улицу, где вечерние огни уже зажигаются в домах напротив. Аня уже не слушает. Она садится на кровать и, кажется, сразу начинает монтировать. Через час видео будет висеть в тиктоке. А через два в комментариях напишут: «какие они милые», «какой Лёша хороший парень». Да. Очень хороший. Он достаёт телефон. Открывает чат с Сашей. Никто не написал сегодня. Лёша смотрит на экран. Пальцы замирают над клавиатурой. «Как ты?» — слишком нежно. «Скучаю» — слишком честно. «Вали от Каи и приезжай» — просто слишком.  Он не пишет ничего. Убирает телефон в карман. Поворачивается к Ане — она всё ещё возится с монтажом, поджимает губы. Красивая. Добрая. Любящая. Всё, что нужно нормальному парню. Лёха садится обратно на диван. Гладит Чарли, который приполз на незнакомый запах. Пёс довольно жмурится, кладёт голову на колени. Тёплый. Преданный. «Ты мой пёс» Внутри что-то переворачивается — холодное, липкое, тошнотворное. — Люблю тебя, — говорит Аня, не отрываясь от телефона. — И я тебя, Нюрочка, — отвечает Лёха. Враньё выходит таким же гладким, как поцелуй в камеру. Он уже не чувствует горечи. Только усталость. И смутную надежду, что завтра Саша напишет первым. Потому что ждать — слишком тяжело. А врать — слишком легко. Снова Саша. Номер отеля. Вчера. Полотенце на бёдрах. Хриплый шёпот: «Смотри на меня». Грубые руки, которые знают его тело лучше, чем он сам. Аня еще держит телефон, протягивает ему и показывает последний кадр. Он смотрит. На себя со стороны. На того Лёху, который целует свою девушку и дарит ей дорогие подарки, лишь бы она была рада. «Когда я превратился в того, кого ненавижу?» Чарли вздыхает и засыпает у него на коленях. Новая жизнь внутри старой идёт по расписанию. А настоящее, до боли родное и желанное спит в телефоне, в непрочитанных сообщениях, в номере отеля, который уже завтра снова будет ждать их обоих.

***

Съёмочная площадка «Вентилятора» гудела как обычно. Операторы бегали между камерами, кто-то настраивал свет, кто-то спорил из-за звука. За столом уже сидели все четверо. Слева развалился Сатир, лениво листая телефон. Он периодически усмехался чему-то в ленте и даже не пытался делать вид, что готовится к съёмке. Рядом с ним устроился Лёха. Он крутил в руках телефон и время от времени поглядывал на операторов. Дальше сидел Эксайл, откинувшись на спинку стула. Он молча наблюдал за происходящим вокруг, иногда цепляясь взглядом за суету съёмочной группы. С краю расположился Кокошка, который уже минут пять рассказывал какую-то историю про таксиста и никак не мог дойти до сути. — Да короче, он мне говорит… — Андрей активно жестикулировал, чуть не задев локтем стоящую рядом бутылку воды. — Ты уже третий раз начинаешь с этой фразы, — перебил Сатир, не отрывая взгляда от телефона. Он лениво пролистнул экран большим пальцем и даже не посмотрел в сторону Андрея. — Потому что вы меня перебиваете! — Кокошка возмущённо всплеснул руками и наклонился вперёд, словно собирался наконец донести свою мысль до всего человечества. — Потому что история говно, — Сатир наконец поднял глаза. На секунду за столом повисла тишина. Эксайл тихо фыркнул, отвернувшись в сторону, чтобы скрыть улыбку. — Пошёл ты нахуй, — Андрей ткнул в сторону Сатира пальцем. Тот лишь довольно усмехнулся и снова уткнулся в телефон, будто именно такого ответа и ждал. Лёха тоже улыбнулся, но мыслями был далеко. Пока остальные продолжали перекидываться шутками, он машинально разблокировал телефон и снова открыл тот самый чат. Пусто. Последнее сообщение всё ещё висело. «Добрался?» Лёша несколько секунд смотрел на экран, будто за это время там могло появиться что-то новое. Потом заблокировал телефон и положил его на стол экраном вниз. Он говорил себе, что это хорошо. Что так и должно быть. Что люди не обязаны писать друг другу каждую свободную минуту. Получалось плохо. Потому что взгляд всё равно то и дело соскальзывал к телефону. — Лёх, — Голос Ильи раздался совсем рядом. — М? — Лёша поднял голову не сразу, словно возвращаясь откуда-то издалека. Эксайл сидел напротив, наклонившись вперёд и внимательно на него глядя. — Ты вообще нас слышишь? Сатир уже отложил телефон и с интересом наблюдал за происходящим. Кокошка тоже замолчал, ожидая ответа. — Конечно, — Лёха ответил слишком быстро. — Тогда повтори, о чём мы говорили, — Илья тут же усмехнулся. На несколько секунд повисла пауза. Лёха обвёл взглядом компанию, встретился глазами с довольным Сатиром и понял, что его только что поймали. — Вы хуйню несёте, — Он откинулся на спинку стула и тяжело вздохнул. За столом сразу раздался смех. Сатир победно ткнул в Лёху пальцем. — Ну, то есть как всегда, — кивнул он. — Именно поэтому я и не слушал. Смех стал только громче. Лёха тоже усмехнулся, но уже через секунду взгляд сам собой снова скользнул к лежащему рядом телефону. Экран оставался тёмным. Съёмка началась через пару минут. За это время успели обсудить свадьбу Покров и Бабича, новость про ребёнка  Юлика и Мармарис, очередную интернет-отмену какого-то блогера, несколько новых треков, последние звонки у школьников, экзамены и пару премьер фильмов, которые никто из сидящих за столом всё равно не смотрел. — Короче, всё как обычно, — подвёл итог Эксайл, листая карточки с темами. — Кто-то женится, кто-то рожает детей, кого-то отменяют. — А кто-то сидит здесь и сплетничает, — добавил Сатир. Съёмка шла легко. Они постоянно перебивали друг друга, спорили из-за какой-то ерунды, уходили от темы и возвращались обратно. В какой-то момент Сатир минут пять доказывал, что определённый фильм переоценён. Потом Кокошка начал защищать его просто из принципа. Потом Эксайл внезапно сменил тему. Потом все забыли, о чём вообще спорили. — Ладно, — наконец сказал Илья, посмотрев в камеру. На его лице вдруг появилась подозрительно довольная улыбка. — Мне кажется, пришло время немного освежить компанию. — Только не говори, что это снова Коваль, — вздохнул Сатир. — Хуже, — загадочно протянул Илья. Он вдруг выпрямился в кресле и широко развёл руками, будто собирался объявлять победителя какого-то шоу. — Встречаем! Единственный и неповторимый Саша Парадеевич! Последние слова он почти прокричал на всю площадку. И в следующую секунду услышал знакомый, немного картавый голос. — Да ну нахер! Что-то внутри неприятно дёрнулось раньше, чем он успел это остановить. Саша появился на площадке так, словно никуда и не пропадал. Спокойно вошёл в кадр, на ходу стягивая куртку с плеч. За столом сразу поднялся шум. Парадеевич по очереди пожал всем руки. На мгновение задержался возле Лёхи. Совсем ненадолго. Но достаточно, чтобы тот это заметил. — Здорово. — Ага, — коротко. Обычно. Как всегда. Саша уселся на свободное место между Лёшей и Ильёй, придвинув стул ближе к столу. Лёха заставил себя смотреть вперёд. Получалось так себе. — Итак, раз уж ты пришёл, — сказал Эксайл, откидываясь на спинку стула. — Рассказывай, что нового. — Да ничего особо, — Саша пожал плечами и потянулся за бутылкой воды. — Пиздёж. — Почему сразу? — Потому что у тебя всегда что-то происходит. — Это правда, — поддержал Кокошка. По столу прокатилась волна смешков. Саша только усмехнулся, качнув головой. Под столом его колено слегка коснулось лёхиного. Едва заметно. Случайно, наверное. Лёха замер на секунду, чувствуя это прикосновение гораздо отчётливее, чем следовало бы. Но никто из них не отодвинулся. — Ну, вообще… скоро улетаем, — наконец сказал Саша. Он говорил спокойно, будто речь шла о поездке за город. — Куда? — сразу оживился Эксайл. — В Японию, — За столом одновременно раздалось несколько голосов. — Опять? — Ага, — Саша усмехнулся. — Со мной. И Влог Сквадом, — добавил Кокошка. Он выглядел так, будто уже мысленно ходил по токийским улицам. — Будем снимать.  — На сколько? — спросил Сатир. — Недели на две, может. Лёха повернул голову. Впервые за весь выпуск по-настоящему посмотрел на Сашу. Тот рассказывал дальше — что-то про маршрут, про идеи роликов, про то, насколько часто он путешествует и все шутят над тем, что дома он почти не бывает.  Но Лёша уже почти не слушал. Две недели. Он слышал только это. Почему Саша ему ничего не сказал? Они виделись недавно. Лежали в одной постели. И ни слова. Будто это неважно. Будто Лёха не имеет права знать. Словно они действительно просто друзья. Парадеевич вдруг повернулся к Лёше и поднял глаза. Их взгляды встретились. На мгновение. Всего на секунду. Лёха не понял, специально это было или нет. Но Саша взгляд не отвёл. Продолжал говорить. Улыбаться. Отвечать на вопросы. А его колено под столом всё ещё касалось его ноги. Лёха первым отвернулся. Саша улетает. Скоро. Без него. Без их сообщений среди ночи. Без случайных встреч. Без отелей. Без этого бесконечного ожидания следующего раза. И от этой мысли внутри почему-то стало пусто. А потом пришла другая мысль. Может, так даже лучше? Может, им обоим нужна пауза. Передышка. Чтобы перестать думать друг о друге каждую свободную минуту. Чтобы вспомнить, как выглядит нормальная жизнь. Не ждать сообщений. Не проверять телефон. Не искать глазами одного конкретного человека в толпе. За две недели люди успевают отвыкнуть. Успевают прийти в себя. Успевают понять, что, может, всё это было ошибкой. Лёха слушал, как Саша рассказывает про Токио, про автоматы с едой и какие-то необычные места, которые они собираются посетить. И убеждал себя, что рад. Что это к лучшему. Что так правильно. Что он наконец сможет нормально дышать. Затем разговор давно ушёл куда-то в сторону. Уже никто не помнил, с какой новости всё началось. Обсудили фильмы. Поспорили про музыку. Потом зачем-то вспоминали старые тренды. Потом вообще скатились в обсуждение интернета образца двадцать первого года. Лёха почти не участвовал. Иногда вставлял пару слов. Иногда смеялся. В основном просто слушал. — Блин, какие времена были, — задумчиво сказал Кокошка, покачиваясь на стуле. — Реально пик интернета. Хоть и изоляция, но всё равно столько звёзд поднялись в то время. — Каждый день какая-то херня происходила, — согласился Эксайл. Он потянулся за стаканом и отпил воды. — И тиктоки были смешнее. — Потому что мы все были моложе. — Потому что вы были тупее, — поправил Сатир. За столом сразу раздался смех. Сатир довольно откинулся на спинку стула, наслаждаясь произведённым эффектом. Потом вдруг задумчиво почесал подбородок. — О! — Все сразу насторожились. — Сейчас будет какая-то хуйня, чувствую, — тяжело вздохнул Кокошка. — Я ещё кое-что из тех времён помню. Улыбка Сатира становилась всё шире. Лёша уже знал, что ему это не понравится. — Кореш и Парадеевич в ванной!— Стол взорвался смехом раньше, чем он договорил. — И старые тиктоки ваши. Пацаны, ну надо возвращать прайм. Лёха закатил глаза. Как же его это заебало. Сначала был Гориллыч. Теперь этот. Словно у людей других шуток не существует. — Какой же ты придурок, — беззлобно сказал он. Все снова заржали. Даже сам Лёха усмехнулся. Рядом Саша тоже смеялся. Сначала просто смеялся. А потом вдруг сказал: — А мне нравилось, — Шум за столом немного стих. — Что именно? — спросил Эксайл. Саша ненадолго задумался. Покрутил в руках бутылку воды. Лёха сам не понял, почему вдруг посмотрел на него. Наверное, потому что тон изменился. Потому что это прозвучало слишком спокойно. Слишком искренне. — Время то. И Саша снова посмотрел на него. Совсем ненадолго. Но Лёха почему-то не смог отвернуться сразу. Что-то неприятно кольнуло внутри. Саша моргнул первым. Слегка улыбнулся уголком губ и как ни в чём не бывало перевёл взгляд на остальных. — Старый вайб, — спокойно добавил он через секунду. И разговор за столом снова продолжился. Только Лёха ещё какое-то время смотрел перед собой, делая вид, что тоже слушает остальных. И все продолжают смеяться, а Лёха ещё несколько минут думает, что именно тот имел в виду. Для остальных — про контент. Для Лёхи — вообще не про это. Мотор закончился минут через двадцать. — Всё, снято! — крикнул кто-то из команды. Сразу стало шумнее. Петлички выключили и сняли. Пацаны ещё несколько минут сидели за столом. Кто-то доедал виноград, кто-то таскал клубнику из общей тарелки. — Бля, опять всё самое вкусное разобрали, — возмутился Кокошка, заглядывая в почти пустую миску. Он подцепил вилкой последнюю ягоду, но её тут же перехватили раньше него. — Потому что ты полчаса пиздел вместо того, чтобы есть, — ответил Сатир. — Да иди ты, — Кокошка возмущённо уставился на него. Сатир только усмехнулся и потянулся за бутылкой воды. Потом посмотрел на часы и резко поднялся. — Всё, мужики, я погнал, — Он хлопнул ладонями по коленям и встал из-за стола. — Уже? — Эксайл поднял голову от телефона. — Мне Таю забирать. — А, точно, — Илья понимающе кивнул. — Передавай привет. — Передам, — он быстро попрощался со всеми и ушёл первым.  Через несколько минут начали расходиться и остальные. Лёха поднялся из-за стола. — Щас подойду, — Он поправил толстовку и задвинул стул обратно. — Ты куда? — спросил Эксайл. — В туалет, — Лёха уже сделал несколько шагов в сторону выхода. Илья кивнул и снова посмотрел в телефон. Никто не обратил внимания. Лёха закрыл за собой дверь и упёрся ладонями в раковину. Посмотрел на своё отражение. Какого хуя? Серьёзно. Какого хуя? Он ведь виделся с Сашей буквально вчера. Они разговаривали. Лежали рядом. И ни слова про Японию. Ни одного. Зато сейчас сидит такой довольный и рассказывает всем. «Мы с Андрюхой летим». Мы с Андрюхой. Лёха поморщился. В последнее время их слишком часто стало слышно вместе. То съёмки. То какие-то идеи для роликов. То ещё что-нибудь. Нашёл себе друга, блять. Он открыл кран. Плеснул водой в лицо. Сразу стало чуть легче. Ненамного. И ещё эта фраза. «А мне нравилось» Какого хера вообще? Не ты ли, Сашенька, когда-то на стримхате говорил, что не любишь вспоминать те времена? Не ты ли каждый раз закатывал глаза, когда кто-нибудь вспоминал старые тиктоки? Не ты ли говорил, что это всё осталось в прошлом? Лёха выдохнул. Постоял ещё пару секунд. Потом вышел. Когда он вернулся в гримёрку, там всё ещё сидели ребята. Кокошка что-то показывал на телефоне. Эксайл смеялся вместе с Андреем. Саша листал ленту. Через пару минут дверь снова открылась. — Илюх, Андрей, — заглянула Лиза. — Есть время? Надо выпуск обсудить. — Уже идём. Кокошка поднялся первым. Эксайл следом. — Не скучайте тут. — Идите уже, — отмахнулся Лёха. Дверь закрылась. Стало тихо. Слишком тихо. Саша продолжал смотреть в телефон. Лёха смотрел на него несколько секунд. Потом встал. Подошёл. Саша даже голову поднять не успел. Лёха остановился рядом и ладонью упёрся в стену возле его плеча. Не сильно. Но достаточно, чтобы перекрыть путь. — Ты чё за хуйню несёшь? — Лёха смотрел прямо на него, слегка нахмурившись. Саша наконец поднял взгляд. Моргнул. — Чего? — Не прикидывайся, — Лёша чуть наклонил голову набок. — Кореш, ты о чём вообще? — Саша непонимающе усмехнулся. — Да всё ты понял, Саш. Саша нахмурился. Искренне. Будто действительно не понимал. Это почему-то взбесило ещё сильнее. — Что это было за: «А мне нравилось»? — Лёха специально передразнил его интонацию. Саша несколько секунд просто смотрел на него. Потом его брови медленно поползли вверх. А потом вдруг понял. И улыбнулся. Сука. Улыбнулся. Своей идеальной улыбочкой. Лёха тут же недовольно цокнул языком. — Ты серьёзно сейчас? — Саша покачал головой, всё ещё пытаясь не засмеяться. — Более чем, — Лёха даже не моргнул. — Из-за этого? — Саша откинулся назад и вопросительно посмотрел на него. — Из-за этого. — Лёш… — Он потёр переносицу, будто пытался собраться с мыслями. Тихо усмехнулся и отложил телефон рядом с собой. — Ты больной. — Очень смешно, — Лёха закатил глаза. — Нет, правда, — Саша только пожал плечами. — Тогда объясни, — Лёха слегка наклонился вперёд. — Что мне объяснить? — Саша поднял на него взгляд. На его лице всё ещё играла эта дурацкая улыбка. — Какого хуя ты вдруг начал любить те времена? — Лёха прищурился. Саша несколько секунд молчал, разглядывая его так, будто ответ был абсолютно очевидным. Потом отвёл взгляд. И усмешка почему-то стала слабее. — Может, не времена нравились. — А что тогда? — Лёха замер. Саша снова посмотрел на него. Прямо. Слишком прямо. И впервые за весь вечер выглядел не весёлым. — А ты сам как думаешь? На секунду в комнате стало совсем тихо. Где-то за стеной смеялись люди. Кто-то хлопнул дверью. Но здесь словно выключили звук. Лёха смотрел на него. И внезапно пожалел, что вообще начал этот разговор. — Перестань, блять, на эдиты работать. — Это вроде ты у нас на тиктокерских работаешь, — Саша усмехнулся. — Я серьёзно. Илья же точно вставит это. Потом снова начнётся эта хуйня, — Лёха передразнил противным голосом: — «Паракореши в прайме!» «Ура, паракореши!» — О-о-о, — Саша поднял бровь. — Что? — Лёха тут же нахмурился ещё сильнее. — Так вот что тебя зацепило, — Кажется, до него наконец что-то дошло. Он посмотрел на Лёху уже совсем другим взглядом. — Ничего меня не зацепило, — Лёха сразу отвёл взгляд в сторону. — Конечно, — Саша только хмыкнул. Он скрестил руки на груди и продолжил наблюдать за ним с едва заметной улыбкой. Лёха заметил это и недовольно цокнул языком. — Не ты ли, Сашенька, — продолжил Лёха, копируя его интонацию, — говорил мне постоянно, что ненавидишь вспоминать те времена? — Говорил когда-то, — Улыбка на лице Саши дрогнула. Повисла короткая пауза. Лёха вдруг понял, что стоит слишком близко. Настолько близко, что видит мелкие светлые ресницы и едва заметную щетину на подбородке. Саша тоже это заметил. Его взгляд на мгновение скользнул по лицу Лёхи. Но не отодвинулся. — Лёш, — Саша произнёс это тихо, уже без смеха. — Что? — Лёха ответил почти сразу. Слишком быстро. — Ты реально из-за эдитов сейчас пришёл? — Он слегка склонил голову набок, внимательно наблюдая за его реакцией. Лёха замолчал. Потому что нет. Не из-за эдитов. Совсем не из-за них. Саша смотрел на него ещё секунду. Потом его глаза чуть сощурились. Понял. Опять понял. — А-а-а, — Уголок его губ дёрнулся вверх. Лёха сразу помрачнел. Саша тихо усмехнулся. — Так дело не в тиктоках. — Заткнись. — В Японии? — Он сделал короткую паузу, внимательно наблюдая за его лицом. — Ты что, ревнуешь к Андрюхе?  — Ты сейчас договоришься, — Лёха прищурился. Саша выдержал его взгляд буквально секунду. А потом не выдержал и рассмеялся. — Блять, Кореш… — Ты серьёзно? Чего ты ржёшь? — Лёха раздражённо оттолкнулся от стены ладонью, но отходить всё равно не стал. Саша поднял на него взгляд. Улыбка всё ещё никуда не делась. — Потому что это пиздец. — Что именно? — То, что ты сейчас стоишь тут и предъявляешь мне за Японию, — Саша развёл руками, будто это было самым очевидным фактом на свете. — Я не предъявляю. — А что ты делаешь? Лёха открыл рот. И сразу закрыл. Потому что сам не знал ответа. Саша смотрел на него ещё несколько секунд. Потом улыбка постепенно исчезла. И он произнёс уже совсем другим голосом: — Ты бы всё равно не поехал, Лёх.  — С чего ты решил? — Лёха нахмурился. — Потому что у тебя Аня. Потому что у тебя съёмки. Потому что у тебя всегда находится причина мне отказать. Это взбесило сильнее всего. Не Япония. Не Кокошка. То, что Саша прав. Будто давно уже смирился. Будто заранее знал, что Кореш никогда не выберет его первым. Лёша постоял ещё секунду. Потом раздражённо провёл ладонью по лицу и отошёл. Он рухнул на диван возле стены и широко расставил ноги, уперев локти в колени. Выдохнул. Саша остался стоять напротив. Между ними наконец появилось нормальное расстояние. И почему-то стало только хуже. — И когда вы летите? — Пока без понятия, — Саша пожал плечами. — В смысле? — Может, через неделю. Может, через две, — Он на секунду опустил взгляд, будто прикидывал сам. Потом снова посмотрел на Лёху. — Ясно. На этом разговор должен был закончиться. Лёха даже кивнул. Будто принял информацию. Но внутри неприятно скреблось. Саша смотрел на него. Ждал. Наверное, понимал, что это ещё не конец. Лёха молчал секунд десять. Потом всё-таки спросил: — Это, типа… мы не увидимся? Саша замер. Совсем ненадолго. Но Лёха заметил. Конечно заметил. Потом Саша усмехнулся. Не весело. Как-то криво. Горько. — А ты что, скучать по мне будешь, пока я в другой стране? И вот опять эта интонация. Лёха её ненавидел. Потому что она всегда означала одно и то же. Сейчас Саша опять начнёт шутить о том, о чём нельзя говорить всерьёз. — Или по ночам нашим? — добавил он тише и тут же коротко усмехнулся. — Господи, — Лёха закатил глаза. — Что? — Саша сразу поймал это. — С тобой невозможно разговаривать. — Так будешь скучать или нет? — Саша тихо засмеялся. — Нет, — Лёха резко фыркнул. — Врёшь. — Отъебись. — Лёш, — Саша поднял голову и коротко улыбнулся, но улыбка уже держалась хуже. — Что? — Лёха моргнул и чуть выпрямился. — Будешь? Пауза повисла сразу плотная, почти физическая. Лёха смотрел на него: на ухмылку, которая стала уже слабее, на пальцы, которые не находили покоя, на взгляд, который всё ещё пытался шутить, но уже ждал слишком честно. И вдруг понял. Саша тоже нервничает. Тоже. Просто прячет лучше. — Не знаю, — буркнул Лёха и на секунду отвёл взгляд в стену. Саша тут же чуть усмехнулся, но быстро, как будто по инерции. — Ого, — он поднял брови. — Обычно ты говоришь «нет». — Пиздец ты душный, — Лёха резко провёл ладонью по шее и выдохнул. Саша улыбнулся. На этот раз уже нормально. Тепло. И это почему-то окончательно испортило Лёхе настроение. Потому что он понял одну очень тупую вещь. Если Саша реально улетит на две недели, и если они реально не увидятся, то ему будет херово. По-настоящему. Не из-за секса. Не из-за отелей. Не из-за привычки. Просто херово. И признавать это не хотелось совершенно. Впервые за весь разговор Саша отвёл взгляд первым. Поправил толстовку, забрал со стола телефон. — Давай, поздно уже. Мне ехать надо. Лёха кивнул. И мог бы на этом остановиться. Мог бы просто сказать «давай». Мог бы промолчать. Но язык, как всегда, оказался быстрее головы. — Каечка ждёт? Сука. Ну вот кто тебя за язык тянет? Саша уже сделал шаг к двери. И остановился. Всего на секунду. Но остановился. Лёха сразу пожалел. Сразу. Потому что плечи у Саши едва заметно напряглись. Потому что он тяжело выдохнул. Потому что ничего не ответил. Вообще. Несколько секунд в комнате стояла тишина. Потом Саша обернулся. Не злой. Не обиженный. Просто уставший. Очень. — Спишемся, Лёш. Если ты, конечно, соизволишь не игнорировать меня хотя бы день. Лёха открыл рот. Хотел что-то сказать. Любую хуйню. Отшутиться. Но ничего не придумал. И Саша только усмехнулся уголком губ. После чего развернулся и вышел из гримёрки. Дверь закрылась. Лёха остался один. Минуты через две дверь снова открылась. Вошли Илья и Андрюха. — Бля, завтра надо будет к Раговскому съездить, — пробормотал Эксайл, даже не поднимая головы. Он уже что-то печатал в телефоне. Быстро. Сосредоточенно. Будто кроме экрана вокруг ничего не существовало. Андрюха плюхнулся в кресло напротив. Лёша откинулся на спинку дивана. Потёр лицо ладонями. Почему-то вспомнилось, как Саша замолчал после вопроса про Каю. Как тяжело вздохнул. Как посмотрел на него. Будто устал объяснять очевидные вещи. Будто устал вообще ждать чего-то. — Лёха, ты живой вообще? — донёсся голос Андрюхи. — А? — Лёха поднял голову. — Сидишь как после похорон. Что-то случилось? — Да нет, я заебался просто. Андрюха снова засмеялся и вернулся к телефону. Илья всё ещё что-то печатал. Никто ничего не замечал. Конечно. Потому что Лёха Кореш умеет выглядеть нормально. Это его главный талант. Он взял телефон, открыл их чат. Koreshzy: Напиши, когда будут даты. Отправил. И сразу заблокировал телефон. Будто сообщение могло взорваться. Сердце почему-то колотилось сильнее, чем должно было.

***

Аня сидит в постели, поджав ноги, а на коленях лежит ноутбук. На экране какое-то аниме, мелькают яркие картинки, но девушка уже клюёт носом, а веки всё тяжелеют. Рядом, уткнувшись мордой в лёхину подушку, дрыхнет Чарли. Трикс свернулся калачиком в ногах, периодически подёргивает лапой, будто кого-то догоняет во сне. Лёша лежит на спине, уставившись в потолок. Руки за головой. Не спит уже часа два. Телефон на тумбочке вибрирует. Один раз. Коротко. Лёха тянется, берёт. Экран вспыхивает — уведомление от Саши. Paradeev1ch: Занят?  Лёха замирает. Сердце проводит глухой удар, потом ещё один. Он смотрит на сообщение, перечитывает. Смотрит на Аню. Она зевает, поправляет макбук, глаза слипаются. Не смотрит на него. Не видит. Koreshzy: Смотря для чего Отправляет. Сжимает телефон в ладони. Ждёт. Через минуту — новая вибрация. Paradeev1ch: Позвоню? Лёха выдыхает. Закрывает глаза на секунду. Блять. Какой звонок, Саш? Ты серьёзно? Среди ночи, когда Аня рядом? Вроде был договор. Но внутри разливается что-то тёплое, тягучее, опасное. Голос Саши. Он бы сейчас хотел услышать его. Не сообщения, не сухие строчки в чате, а голос. С хрипотцой. Спокойный. Который говорит «тише» и «всё будет» — даже когда ничего не будет. Он открывает глаза. Садится на кровати. Медленно, бесшумно, чтобы не скрипнули пружины. — Ты куда? — Аня почти шепчет, отрываясь от подушки.  Лёха замирает на секунду. Потом находит голос — ровный, обыденный, ничего не значащий. — Выйду. Курить хочу — пиздец.  Аня приоткрывает глаза, смотрит на него тёплым, полусонным взглядом, от которого внутри всё переворачивается. Потому что она заботится. Потому что она рядом. Потому что она ничего не знает, а он — козёл, который встаёт среди ночи, чтобы сбежать от неё.  — Хорошо. Только накинь что-нибудь, там прохладно. — Понял, — Лёша кивает, не поднимая взгляда на девушку.  Он натягивает толстовку — ту самую, серую, мягкую, которую Аня купила ему на прошлый новый год. Находит кроксы. Выходит из спальни, прикрывая дверь так, чтобы не щёлкнул замок. Спускается по лестнице. Проходит через гостиную, открывает входную дверь. Ночь прохладная. Майская и обманчивая — днём жара, а к ночи холод окутывает тело, заставляя ёжиться. Лёша идёт на задний двор. Здесь тихо. Соседские окна тёмные. Где-то вдалеке лает собака. Он падает в кресло. Достаёт телефон. Смотрит на сообщение. «Позвоню?» Не отвечает. Нажимает вызов сам. — Алло? — голос Саши. Низкий, чуть с хрипотцой, будто он тоже не спал.  — Ты серьёзно, Саш? Ночью. Ты охренел? — он выдыхает, запрокидывает голову на спинку, закрывает глаза на секунду. — Охренел. Давно, вроде. Ты только заметил? — Саша на том конце коротко усмехается. Лёха молчит. Водит пальцем по подлокотнику кресла — шершавое дерево, трещинка на самом краю. — Аня рядом была. Чуть не спалился, — добавляет Лёша, чуть тише, как будто боится, что его слышно. — А ты не спалился? — Не знаю. Может, и спалился. Она спит уже, вроде, — он говорит это легко, но пауза после фразы чуть длиннее, чем нужно. — Врёшь.  — Что? — Говорю — ты врёшь. Она не спит. Она лежит и думает, куда ты вышел и почему так долго. Лёха сжимает телефон так, что пластик скрипит. — Зачем ты звонишь, Сань? Лёха слышит, как Саша дышит — ровно, спокойно. Мирно. Так дышат, когда собираются с мыслями. — Соскучился, — слово падает в ночную тишину тяжёлым камнем. — Саш… — Лёша прикрывает глаза и выдыхает. — Я знаю. Нельзя. Не надо. Всё это я знаю. Но я всё равно звоню. Потому что я, блять, не железный. Лёха молчит. Внутри пустота. Нет, не пустота — хаос. Слова крутятся, но не могут выстроиться в предложения. — Ты улетаешь. — Улетаю.  — Надолго, — он кивает сам себе, как будто это что-то, что можно зафиксировать движением. — Не уверен, — Саша говорит это тихо, и на фоне слышно что-то бытовое: лёгкий шум, может, шаги по комнате. Лёха трёт лицо свободной рукой. Щетина колет пальцы. — А что я? — Он спрашивает резко, но голос всё равно выходит глухим. Саша молчит. И это молчание хуже любого ответа. — А что ты хочешь? Вопрос повисает в воздухе. Лёха не знает ответа. Или знает — но не может произнести вслух. — Почему мне ничего не сказал? — Боялся. — Ты? Боишься? — Лёша усмехнулся. — Тебя. Твоей реакции. Думал, скажешь «ну и лети» и забудешь. — Забуду? — осекается, сбавляет тон, оглядывается на тёмные окна таунхауса. — Забуду, Саш? Ты серьёзно? — А что мне думать? — наконец тихо говорит он. — Ты сам сказал: «не готов». — Я придурок, — Лёха опускает взгляд в пол, сжимает челюсть. — Это я знаю, Лёш. — он усмехается коротко, без радости. — Я не хочу, чтобы ты улетал. — Сказал. Сказал вслух. Телефон прижат к уху так сильно, что начинает болеть. Саша молчит. Долго. Так долго, что Лёха думает — связь оборвалась. — Повтори. — Не хочу, чтобы ты улетал, — Саша снова не отвечает сразу. И это уже начинает бесить. — Лёш, — наконец говорит Саша. И всё. Без продолжения. Без спасения. Лёха усмехается резко, коротко. — Не надо так говорить, — бросает он. — Как будто я сейчас что-то важное сказал. — А ты разве не сказал? Лёха дергает плечом, хотя Саша этого не видит. — Я сказал фигню, — отвечает он быстрее, чем думает. — Забей. И вот тут становится неприятно. Потому что он действительно пытается забрать обратно то, что уже вылетело. Саша не ведётся. — Ты врёшь сейчас, — спокойно говорит он. — Да хватит уже это повторять, — Лёха сжимает челюсть. — Ты всегда так делаешь, — Саша не повышает голос. Просто констатирует. И это хуже крика. Лёха отводит взгляд в темноту двора. — Ну вот что ты услышать хочешь, Сашенька? — Голос выходит кривой, раздражённый, как будто он говорит не с ним, а с самим собой, с этой идиотской ситуацией, с ночным воздухом, с телефоном, с тем, что вообще всё это происходит. В трубке тишина. Такая, где слышно даже чужое дыхание. И ещё — отдалённо, как из другой комнаты, мяуканье. Тонкое, ленивое. Петька, наверное. Саша молчит. И от этого молчания Лёха начинает злиться ещё сильнее. — Ты написал, — Лёха говорит уже жёстче, — и теперь что? Будешь сидеть и молчать? Он проводит ладонью по лицу, с силой, будто хочет стереть с себя это состояние. Ночь холодная, но его будто перегрело изнутри. Саша наконец выдыхает в трубку. Не отвечает сразу. И это хуже любого ответа. — Ты опять всё усложняешь, — говорит он наконец тихо. — Я усложняю? — Лёха усмехается, коротко. — Саш, ты мне среди ночи звонишь, я сижу на улице как идиот, у меня дома девушка спит, у тебя там вообще другая страна скоро, и это я усложняю? Он сам слышит, как голос срывается на конце фразы, и злится на это ещё больше. Саша на том конце меняется в дыхании. Едва заметно, но Лёха это слышит. — И что ты тогда хочешь, Лёш? — голос Саши тише обычного. Без насмешки. Почти усталый. Лёха закрывает глаза. И вот тут его накрывает по-настоящему — не злость, не раздражение, а что-то липкое, неприятное, честное. — Я не знаю, — говорит он наконец. И это звучит хуже любого крика. Пауза затягивается. — Ты улетаешь, — повторяет Лёха уже спокойнее, но от этого не легче. — И ведёшь себя так, будто это… нормально. Как будто ничего не было и не будет. — А как мне вести себя? — Саша тихо усмехается  без радости. И в этом вопросе нет защиты. Только усталость. Лёха сжимает телефон сильнее. — Хотя бы не делай вид, что тебе всё равно. — Я не делаю, — Саша отвечает почти шёпотом. Лёха открывает глаза и смотрит в темноту, будто там есть ответ. Но там ничего нет. — Саш, — говорит он наконец глухо. — Давай ты просто скажешь, зачем ты действительно позвонил. — Я ведь уже сказал тебе. Скучаю. Пальцы на телефоне холодеют, хотя ладонь вспотела. Внутри сразу поднимается злость — привычная, удобная, та, которой можно прикрыться. Лёха хватает её, как спасательный круг. — Перестань. — Голос выходит резче, чем он хотел. Рвётся в конце, как нитка. — Я же тебе говорил, — Лёха продолжает уже быстрее, будто боится, что если остановится, всё развалится, — не надо вот этого. Никаких «скучаю», никаких… ночных звонков, понял? Он сам слышит, как звучит — сухо, грубо, как инструкция. И внутри неприятно тянет. Саша наконец говорит, но голос у него уже другой. Не мягкий. Не тёплый. Чуть глуше. — Понял. И всё. Одно слово и будто дверь закрылась. Лёха на секунду теряется. Он ожидал чего угодно: спор, усмешку, «да ладно тебе», привычное сашино давление обратно. Но не это. Не согласие. — Вот и отлично, — быстро бросает он, слишком быстро. — Давай без вот этого всего. — Как скажешь, — Саша тихо усмехается — коротко, безрадостно. И Лёха вдруг злится ещё сильнее. Потому что это звучит не как «окей». А как «я понял, что тебе это не нужно». И он сам не понимает, почему от этого хочется ударить телефон об стену — или наоборот, вернуть назад сказанное. Он проводит рукой по лицу, с силой, до боли. — Мне идти надо, Саш. Там… Аня ждёт. Он сам слышит, как это звучит. Как оправдание, которое он не до конца понимает, кому адресует — Саше или себе. В трубке короткая пауза. Саша отвечает тихо: — Я понял, Лёш. И после этого, почти сразу, уже другим тоном: — Зря я написал, да? Лёха замирает. На секунду у него просто пропадает следующий вдох. Как будто внутри всё резко пустеет и становится слишком тихо. Он открывает рот — и ничего не выходит сразу. — Саша… — наконец, глухо. И обрывается. Он сам не знает, что именно хочет сказать. «Нет»? «Да»? «Не надо было»? «Останься»? Всё одновременно неправильное. — Пожалуйста, — добавляет он тише. К чему это? К тому, чтобы Саша не отступал? Или наоборот — чтобы перестал давить? Саша не переспрашивает. Не уточняет. Только дышит в трубку — ровно, почти спокойно, но в этом спокойствии уже нет лёгкости. — Я пойду, Саш, — наконец говорит он тише. — Спокойной ночи. Саша снова отвечает не сразу. И когда отвечает, голос у него другой — мягче, почти домашний: — Спокойной ночи, Лёш, — Слишком тихо. Слишком близко по ощущению, будто он не через тысячи километров, а просто в соседней комнате. Лёха сбрасывает звонок, и экран телефона ещё пару секунд светится в темноте, как будто не хочет выключаться. Он сидит ещё немного на улице, не двигаясь. В груди странное чувство: не облегчение и не злость, а что-то между. Как недосказанность, которая застряла поперёк горла. Проводит ладонью по лицу, резко, будто стирает с себя весь этот разговор. Не получается. — Блять… — тихо, почти беззвучно. Потом встаёт. Дом встречает его темнотой и знакомыми звуками: тихий гул техники, тиканье чего-то в стене, сонная тишина. Он идёт по коридору медленно, почти на автомате, не включая свет. Поднимается по лестнице, стараясь не наступать на скрипящие ступени. В спальне темно, только слабый свет от улицы через шторы. Аня спит. Свернулась на своей половине кровати, макбук давно погас, одеяло сбилось к ногам. Лицо расслабленное, тёплое, живое. Лёша замирает на секунду в дверях. Смотрит. Потом тихо выдыхает и подходит ближе. Он осторожно ложится рядом, стараясь не задеть её резко, не разбудить. Кровать чуть проседает. Аня не шевелится. Лёха медленно придвигается ближе и обнимает её сзади. Не сильно, не демонстративно — просто цепляется, как будто ему нужно за что-то держаться, чтобы не остаться одному внутри собственной головы. Он утыкается лицом ей в шею. Тепло. Реальное. Осязаемое. Не через телефон, не через паузу в разговоре, не через «понял» и «как скажешь». Аня тихо вздыхает во сне, чуть двигается ближе, и это движение выбивает из него последний остаток напряжения. Лёха закрывает глаза. И всё равно не отпускает. В голове снова всплывает голос. «Зря я написал, да?» И его собственное — «пожалуйста», сказанное непонятно кому и непонятно для чего. Он сжимает пальцы сильнее на ткани её футболки. Дышит медленно. И пытается понять, в какой момент всё стало таким… неправильным. Как всё вообще докатилось до этого? Почему у него всегда всё в любви как будто с перекосом? С Акулич было проще. Почти смешно сейчас вспоминать, насколько проще. Там всё было как будто из другой жизни: подростковой, черновой, где чувства яркие, но не до конца настоящие. Где можно обидеться, разойтись, потом снова сойтись и думать, что это «навсегда», хотя на деле это просто первая попытка понять, как вообще «любовь» работает. Потом Нюрочка. И это уже другая конструкция. Спокойнее, взрослее, устойчивее. Она как будто из мира, где всё должно быть правильно: звонки вовремя, слова аккуратные, чувства без лишних углов. И Лёха в этом живёт, старается соответствовать, потому что так надо, потому что так «нормально». Парадеевич не вписывается никуда. Он как шум, который появляется там, где должна быть тишина. Слишком живой, слишком лёгкий в контакте, слишком близкий в моментах, где не должен быть близким вообще. И Лёха ловит себя на том, что рядом с ним всё время есть это странное ощущение, будто собственные границы смещаются, но никто не говорит об этом вслух. Он вспоминает сегодняшний день. Шутки. Эти дурацкие намёки. Как Сатир бросил фразу, и все засмеялись, а у него внутри почему-то так дёрнулось, будто это не шутка, а слишком точное попадание. И сразу — старые времена. Когда всё только начиналось. Когда «Хазяева» ещё не были тем, чем стали сейчас. Когда они были просто группой людей, которые случайно оказались рядом и начали существовать вместе в этом странном ритме стримов, поездок, сумашедших идей, ночных разговоров и бесконечных шуток, которые постепенно перестали быть просто шутками. Тогда Саша был другим в его голове. И он сам был другим рядом с Сашей. Проще. Ближе. Без всей этой сегодняшней сложности, без слоёв «нельзя», «не надо», «не так поймут», «не то подумают». И именно тогда, думает Лёха, что-то, возможно, и начало формироваться. Как привычка. Как зависимость от присутствия. От того, что рядом есть человек, который всегда как будто чуть ближе, чем все остальные. А сейчас это просто неправильно выросло. Он ловит себя на слове, которое неприятно щёлкает внутри: это нездорово. Да, именно так. Потому что если честно — это не похоже на что-то правильное. Это похоже на постоянное напряжение. На качели, где никто не сидит устойчиво. Где есть моменты тишины, а потом резкие слова, звонки ночью, «скучаю», «не надо», «позвони», «не надо звонить». И самое страшное — он в этом участвует. Не наблюдает. Участвует. Поддерживает. Отталкивает. Возвращается обратно. И Саша тоже. Саша — не спасение и не проблема. Он часть этой нездоровой связки, где границы давно уже не выглядят чётко. И от этой мысли Лёхе становится неприятно до физического ощущения — как будто внутри всё сжалось и не хочет расправляться обратно. Он не замечает, как пальцы сильнее сжимаются на ткани Аниной футболки. Если Саша уедет? Если он будет в Японии, где дни идут по-другому, где нет этих случайных пересечений, взглядов, шуток, недосказанностей? То что останется? Лёха сначала отмахивается от вопроса, как от глупого. У него есть Аня. Есть Нюрочка. Есть девушка. Есть жизнь, которая выглядит нормальной, правильной, выстроенной. Но мысль не уходит. Она просто становится честнее. И вдруг он понимает не красиво и не драматично — а почти сухо, как факт, который неприятно признавать: что всё, что он привык считать устойчивым, не перекрывает того, что он чувствует с Сашей. И хуже всего не это. А другое. Что без Саши внутри может стать не просто пусто. А бессмысленно в каком-то тихом, бытовом плане. Не «жизнь закончится». А «жизнь потеряет напряжение, которое почему-то всё время держало его в тонусе». И он пугается этой мысли не романтически — а по-настоящему. Потому что это не про любовь, как в фильмах. Это про зависимость от присутствия человека, который даже молчит — и всё равно влияет. Он медленно выдыхает. И впервые за ночь не пытается назвать это нормально или ненормально. Он просто понимает: если Саша действительно уедет, мир не станет хуже или лучше. Он станет тише. И в этой тишине Лёха может не узнать себя.