Не называй

Токио — ЗоХа.

***

Лёха не писал неделю. И Саша не писал. Только оповестил о дате вылета в Японию. Они с Андреем и Влог Сквадом уже купили билеты, оплатили перелёты, отели и прочую рутину путешествий. Четыре утра. Москва за окном уже проснулась. Саша сидел на кухне, сжимая в пальцах кружку с остывшим кофе. Кая спала. Бобка и Петрович спалич Весь мир спал — кроме него и, возможно, одного человека за несколько километров отсюда. Телефон лежал на столе экраном вниз. Саша смотрел на него так, будто тот мог взорваться. Или, наоборот, никогда больше не загореться. Он уже взял его раз десять за ночь. Набрал сообщение — стёр. Набрал снова — стёр. В голове крутилась одна и та же фраза, которую он так и не отправил: «Ты сказал «пожалуйста». К чему?» Саша знал, что Лёха не ответит. Не потому что занят. А потому что испугался. Испугался собственного «пожалуйста», которое вырвалось в трубку, когда он уже хотел повесить трубку. Лёха Кореш не просит. Он требует, берёт, отталкивает, но не просит. А тут — попросил. И теперь молчит, чтобы не признавать, что это вообще было. — Идиот, — прошептал Саша в пустоту. Непонятно, кого он имел в виду. Он встал, прошёлся по кухне босиком. Плитка холодная, но он не замечал. Открыл холодильник, закрыл. Посмотрел на кофеварку. Заварил новую порцию, хотя прошлая ещё стояла нетронутой. И в этот момент телефон завибрировал. Один раз. Коротко. Саша метнулся к столу быстрее, чем хотел себе признаться. Экран горел: koreshzy: «Не спишь?» Саша выдохнул. Сел на стул, поставил телефон перед собой, как бомбу замедленного действия. paradeev1ch: «Нет. А ты?» koreshzy: «Как видишь — не сплю» Пальцы Лёхи, наверное, зависли над клавиатурой. Саша знал эту привычку: Лёха никогда не печатает быстро, если волнуется. Он делает вид, что просто занят, но на самом деле прокручивает каждое слово. koreshzy: «Выйди на балкон» Саша замер. Посмотрел в сторону спальни. Кая не проснётся, она спит с берушами. Он тихо прошёл на балкон, прикрыл за собой дверь. Ночной холод облепил лицо, и он поёжился. paradeev1ch: «Вышел» Через десять секунд — входящий вызов. Не видеозвонок. Обычный. Голос. Саша принял. — Не молчи, — сказал Лёха вместо приветствия. Грубо. Резко. Так, будто они не три дня игнорировали друг друга, а просто прервались на минуту. — А что ты хочешь услышать? — Саша прислонился спиной к холодной стене балкона. — Не знаю. Правду, блять. В который раз. Саша усмехнулся, но без радости. — Ты её не выдерживаешь, Лёш. Каждый раз, когда я говорю правду, ты отключаешься. Или говоришь «давай без этого». Или просто уходишь в себя. — Потому что ты давишь, — голос Лёхи стал жёстче, но в нём сквозило что-то ещё. То, что он сам, наверное, ненавидел в себе. Обида. Страх. — Ты всегда давишь, Саш. «Давай поговорим», «давай решим», «что мы делаем». А я не хочу решать, я хочу, чтобы просто... было. — Было? — Саша повторил это слово так тихо, что Лёха, наверное, едва расслышал. — Неделя тишины — это для тебя «было»? — А что ты хотел? Чтобы я написал «привет, как дела»? Как будто мы просто коллеги? — Я бы очень хотел, чтобы ты не врал себе, — сказал Саша. — В тот вечер, когда я сказал про Японию, ты припёр меня к стенке в гримёрке из-за какой-то хуйни про эдиты. Но дело ведь было не в эдитах. Лёха замолчал. В трубке слышалось только его дыхание — неровное, как будто он курил или сдерживался. — Ты ревновал к Кокошке, — продолжил Саша спокойно. — Не потому, что боишься, что мы с ним станем ближе. А потому что боишься, что мне станет легче без тебя. — Заткнись, — глухо, но без привычного напора. — Поздно, Лёш. Я уже не заткнусь. Не сегодня. В трубке щёлкнуло — Лёха, наверное, сжал зажигалку. Саша знал этот звук. — Ты улетаешь, — сказал Лёха после паузы. Уже тише, почти без грубости. Почти. — Улетаю. — И что мне делать? — Не знаю, — Саша наконец позволил себе слабую усмешку. — Ты хозяин, ты командуй. Я пёс, я подчиняюсь. Лёха выругался. Длинно, грязно, в полголоса, но Саша расслышал каждое слово. И почему-то стало легче. Потому что это был настоящий Лёха — не тот, который улыбается на камеру и говорит «всё норм», а тот, кто боится, злится и не знает, как выпутаться. — Ты специально, да? — прохрипел Лёха. — Ты меня бесишь, слышишь? — Слышу. — Не улетай. Саша замер. Сердце стукнуло раз, другой, третий — глухо, куда-то в горло. — Повтори. — Не улетай, — голос Лёхи дрогнул. Но он не отступил. В этом весь Кореш — даже когда просит, звучит так, будто приказывает. — Я не хочу, чтобы ты улетал, понял? Я... не знаю, что без тебя делать. Привык, блять. Как к тапкам. Как к... неважно. — Как к псу? — подсказал Саша. — Да. К псу, который всегда рядом. Даже когда я его гоню. В тишине утра, на холодном балконе, Саша закрыл глаза. И представил, что Лёха сейчас делает. Сидит на заднем дворе, в той же серой толстовке, сжимает телефон побелевшими пальцами. Ночью. Один. Потому что Аня спит, а ему нужно было кому-то сказать «не улетай». — Я вернусь, — сказал Саша. — Через неделю.  —Это дохуя, — Лёша хмыкнул — резко, почти по-злому, но Саша уловил в этом звуке что-то другое. Облегчение. Или страх, что он только что сказал слишком много. — Я придурок, — повторил Лёха свою любимую мантру. — Давно знаю. — Не улетай. — Лёш, прекрати. — Не могу, — и это прозвучало честнее всего за весь разговор. — Не могу прекратить. Сказать тебе «давай без этого» — могу. А прекратить — нет. Саша помолчал. Открыл глаза. Москва всё так же серела за окнами, где-то внизу проехала одинокая машина. — Спишемся в Японии, — сказал он наконец. — А сейчас иди спать. — Ладно, — сказал он. — Давай. Спокойной ночи, пёс. — Спокойной ночи, хозяин, — ответил Саша и сбросил вызов. Телефон погас. Он постоял ещё минуту, чувствуя, как холод пробирается под футболку. Потом зашёл в квартиру, тихо прикрыл балконную дверь. Кая не проснулась. Бобка даже ухом не повёл. Саша лёг на спину, уставился в потолок. В голове крутилось одно: «Не улетай». Лёха Кореш, который никогда не просит, попросил его остаться. И это было страшнее любого признания. Потому что теперь у Саши не было иллюзий — он действительно никуда не денется. Даже из Японии. Даже если бы Лёха сказал «иди нахуй», он бы всё равно вернулся. Потому что псы возвращаются. Даже к плохим хозяевам. А хороших Лёха, кажется, так и не заслужил. Но, может быть, однажды перестанет быть плохим. Может быть.

***

Саша думал, что перелёт в Японию будет похож на анестезию. Долгую, с постепенным засыпанием, где между Москвой и Токио есть пространство для забвения. Он даже специально взял с собой работу: ноутбук с недосмонтированным роликом, список идей для контента, пару книг, которые он всё равно никогда не откроет. План был простой: не думать о Лёхе. Хотя бы долгие часы в самолете. Хотя бы один день в другой стране. Хотя бы минуту — без этого тупого, ноющего чувства под рёбрами, будто у него отняли что-то важное, а он сам согласился. Не вышло. Уже в аэропорту, когда они сдавали багаж, Саша поймал себя на том, что проверяет телефон. Лёха не написал. Не попрощался. Вчера вечером было короткое «з», и всё. Как пнуть пса, который уже стоит у двери с поводком в зубах. «Я улетаю, — думал Саша, глядя, как чемодан уезжает по ленте. — Я реально улетаю на другой конец света, а он даже не написал "береги себя"». Он злился. На Лёху — за то, что тот не дал ему нормального прощания. На себя — за то, что ему это прощание было зачем-то нужно. На весь мир — за то, что даже здесь, в толпе чужих людей, среди своих же друзей, он чувствовал себя одиноким. Потому что единственный человек, с которым он хотел бы разделить этот перелёт, остался в Москве. В постели с Аней. Или на заднем дворе с сигаретой. Или где он там проводит свои ночи, когда не в отеле. — Сань, ты с нами? — голос Андрея выдернул его из мыслей. Кокошка стоял рядом, в любимой брендовой рубашке и с рюкзаком за плечами, похожий на взволнованного туриста. Улыбался. В глазах — предвкушение, детский восторг, который Саша сейчас ненавидел. Потому что сам не чувствовал ничего, кроме усталости. — А? Да, — Саша поправил ремень сумки. — Просто задумался. — Ты последнее время часто задумываешься, — заметил Андрей спокойно, без подкола. — Всё норм? — Норм, — соврал Саша. Легко. Профессионально. Они прошли паспортный контроль, зону дьюти-фри, где Айдар и Ванг как обычно страдали херней и снимали всё, пока Влад ходил за ними как настоящий отец, и вот уже сидят в самолёте. Места у них рядом. Операторы, Влад с Айдаром и Максом — позади, но Саша слышит их голоса: кто-то спорит о фильмах, кто-то уже пытается уснуть. Андрей устраивается в кресле, достаёт наушники, потом убирает их обратно. — Слушай, — говорит он, поворачиваясь к Саше. — А чего это ты такой смурной? Мы летим в Японию, круто же. — Радуйся за меня, ты там уже сто раз бывал, — Саша выдавливает улыбку. Не ту, настоящую, а дежурную — для камеры, для подписчиков, для Андрея, который не виноват, что у Саши внутри всё горит. — Я серьёзно, — Андрей не отстаёт. — Ты, кстати, с Корешем поругался, что ли? Последнее время какие-то... ну, не знаю. Вы будто не в одной комнате. Саша напрягается. Спина выпрямляется сама собой, плечи становятся жёстче. — С чего ты взял? — голос ровный, но внутри тревога. Тупое, животное чутьё: сейчас Кокошка начнёт лезть туда, куда не надо. Или уже начал. — Да просто, — Андрей пожимает плечами. — Раньше вы постоянно вместе торчали, даже когда эта херня про «отдаление» форсилась. А теперь — вроде и общаетесь, но как-то... натянуто. Лёха какой-то злой последнее время. Ты — задумчивый. — Работа, — коротко бросает Саша. — У всех бывает. — Ага, — Андрей не верит. Это видно. Но он не из тех, кто давит. По крайней мере, пока. Он откидывается в кресле, смотрит в потолок самолёта, и Саша надеется, что разговор закончен. Не надеялся бы. Самолёт набирает высоту. За иллюминатором — плотные слои облаков, а над ними — нереально синее небо, будто другой планеты. Саша смотрит туда и пытается дышать ровно. Не думать. Не вспоминать, как Лёха сжимал его пальцы в отеле. Как шептал «ты мой» утром, когда сам не верил в это. Как молчал в трубку, а потом вдруг сказал «не улетай». «Не улетай». Два слова, которые разбили весь его план. Потому что если Лёха может попросить, значит, ему не всё равно. А если ему не всё равно, значит, у Саши есть надежда. А надежда — это самое опасное, что может быть в его положении. Надежда заставляет ждать. Надежда заставляет прощать. Надежда заставляет садиться в самолёт и думать не о Японии, а о том, когда он сможет набрать заветный номер и услышать хриплое, уже выученное и любимое «алло». — Саш, — снова Андрей. — Можно вопрос? Немного личный? — Нет, — говорит Саша быстрее, чем надо. Потом смягчается. — Смотря какой. Андрей делает паузу. Собирается с мыслями. Саша смотрит на его профиль — добрый, наивный в каком-то смысле. Кокошка не умеет врать, хоть он и король маринадов. И не умеет делать вид, что чего-то не замечает. — У тебя с Каей всё нормально? — В каком смысле? — В прямом. Ты с ней... ну, не знаю. Будто не рядом. Даже редко сейчас все вместе собираемся.  Саша молчит. Долго. Смотрит в кресло впереди себя, где чья-то макушка. — Всё нормально, — наконец говорит он. — Просто усталость накопилась. И работа. И у меня, и у неё. — Ну, работа — это понятно, — кивает Андрей. — Но я не про работу. Я про то, что ты... — он подбирает слово, — потух. Как будто тебя что-то грызёт изнутри, а ты не говоришь. — А должен? — Саша поворачивается к нему. В голосе — налёт грубости, которой он не хотел. Но она вылезла сама. Защитная реакция. — Не должен, — Андрей не обижается. Только смотрит спокойно, по-доброму. — Я просто переживаю. Ты мой друг, Сань. Если что — я рядом. Это добивает. Потому что Андрей — настоящий. И хороший друг. Без подвоха. Без намёков. Он не знает про отели, про Лёху, про ночные звонки. Он видит только то, что Саша ему показывает: уставшего, задумчивого, немного потерянного друга. И хочет помочь. А Саша не может принять помощь. Потому что он не может сказать правду. Потому что правда — это: «Я люблю Кореша. Я изменяю девушке с ним. Я зависим от него, как наркоман, и даже перелёт через полмира не помогает забыть его лицо». — Спасибо, Андрюх, — говорит он тихо. — Я в порядке. Правда. Кокошка кивкивает. Отворачивается, надевает наушники. И через минуту уже стучит пальцами по подлокотнику в такт какой-то песне. Саша выдыхает. Свободен. На время. Он закрывает глаза и пытается представить что-то приятное. Токио. Огни. Уличную еду. Новые впечатления. Людей, которые не знают его имени. Место, где можно быть просто Сашей, а не Парадеевичем, не блогером, не частью «Хазяев», не чьим-то псом. Не получается. Потому что в голове — Лёха. Как он сидит на краю кровати в отеле, опустив голову. Как держит сигарету дрожащими пальцами, и как же красиво он её выкуривает. Как говорит «я не знаю, кто я без всего этого». Как обнимает со спины и утыкается носом в макушку, будто боится, что Саша исчезнет. «Может, так и надо, — думает Саша. — Может, если я исчезну на две недели, он поймёт. Или наоборот — поймёт, что ему без меня легче».

***

Самолёт трясёт. Пассажиры вокруг спят, укутавшись в пледы. Операторы в задних рядах давно вырубились. Влад храпит в трёх креслах от них. Андрей снял наушники. Потягивается. Смотрит на Сашу — тот сидит с открытыми глазами, смотрит в потолок, не спит. — Ты вообще отдыхаешь когда-нибудь? — спрашивает Кокошка. — Нет, — честно отвечает Саша. — Я заметил. Тишина. Саша думает, что сейчас снова начнётся про «всё ли норм». Но Андрей молчит. Долго. Потом достаёт телефон, смотрит на часы, убирает. — Слушай, — говорит он другим тоном. Без прежней мягкости. Как-то... нерешительно, что ли. — Можно я спрошу... не про Каю? Саша напрягается сильнее, чем в первый раз. В груди неприятно сжимается. — Давай. — Ты и Лёха... — Андрей замолкает, подбирает слова. — Вы правда просто друзья? Внутри Саши что-то обрывается. Холодный пот выступает на спине, хотя в самолёте нормально. Он не смотрит на Андрея. Смотрит вперёд, на спинку кресла. — В каком смысле? — голос не дрожит. Молодец, Саша.  — В прямом. — Андрей говорит тихо, чтобы никто не услышал. — Просто я вижу, как вы друг на друга смотрите, когда никто не видит. Я не дурак, Саш. И я... не осуждаю. Я просто хочу понять, всё ли у тебя в порядке. Саша молчит. Пульс стучит в висках. Он знает, что нужно сейчас сделать. Отшутиться. Сказать «ты чего, Андрюх?», засмеяться, перевести тему на что угодно. Это делают все нормальные люди в его ситуации. Профессиональные лжецы. Но он устал. Честно. Устал врать. Устал делать вид. Устал от того, что даже здесь, на высоте в тысячи метров, он не может сбежать от правды. — Андрюх, — наконец говорит Саша. Тихо. Так, что Андрей наклоняется ближе. — Я правда очень ценю, что ты переживаешь. Но это не то, о чём я могу сейчас говорить. Понял? Андрей кивает. Медленно. На его лице — не удивление, а что-то вроде подтверждения. Он уже знал. Или догадывался. И теперь просто получил ответ, который не хотел, но принял. — Понял, — говорит он. — Я никому. — Я знаю, — Саша выдыхает. — Просто... не лезь, ладно? Это всё равно ничем хорошим не кончится. — Почему? — Андрей искренне не понимает. — Если вы... — Потому что будет пиздец. Для всех, — перебивает Саша. Голос становится жёстче, но не на Андрея. На ситуацию. На всю их дурацкую историю.  Андрей молчит. Кладёт руку ему на плечо — тепло, по-дружески.  — Знай, что я всегда помогу. Ты мне не чужой, — Надевает наушники, откидывается в кресле. И через минуту уже спит. Саша остаётся один. Телефон в режиме полёта. Сообщения не приходят. Лёха не напишет до посадки. Он смотрит в иллюминатор. Там, внизу, уже другая страна. Другая жизнь. Где его никто не знает. Где он может быть просто Сашей. Не псом. Не любовником. Не человеком, который ждёт. Но внутри всё равно сидит эта глупая, тупая надежда. Что Лёха напишет. Что Лёха соскучится. Что Лёха, может быть, впервые в жизни скажет «я твой», а не «ты мой». — Пёс, блять, — шепчет Саша в темноту салона. И улыбается. Потому что даже здесь, на пути в Токио, он знает: когда он вернётся, Лёха будет ждать. Не потому что Лёха хороший. А потому что Саша не умеет иначе. И потому что псы всегда возвращаются. Даже к плохим хозяевам.

***

Аня вообще не планировала этот визит. Честно. Всё началось с того, что Лёха в очередной раз сказал «я на работе» и уехал, даже не поцеловав на прощание. Аня осталась в их доме, с Трикосом и Чарли, который грустно смотрел на дверь, и с ощущением, что она сама сходит с ума. Она перебрала в голове всё. Последние месяцы. Как Лёха стал другим. Не с ней — с ней он был по-прежнему нежным, заботливым, тем самым Лёшей, которого она полюбила. Но внутри него будто поселился кто-то ещё. Кто-то, кто требовал внимания. Кто-то, кому он звонил по ночам. Кто-то, по кому он скучал, даже когда был рядом с ней. kosstochka: «Ты где?» koreshzy: «С Илюхой в офисе». Враньё. Она знала. Потому что проверяла. Потому что однажды, когда он забыл телефон на кухне, она открыла его. Не от недоверия. От отчаяния. Увидела сообщения — стёртые, не все, но достаточно. «Освободился?» «Бронь на 21:00» Она не прочитала, кто это. Просто закрыла и положила на место. И несколько дней не могла смотреть на Лёху. Но сейчас — сейчас ей нужно было поговорить с кем-то, кто поймёт. С кем-то, у кого такая же история. С кем-то, чей парень тоже стал… не тем. Она написала Кае первой.

***

Каечка. Она сидела на кухне с кружкой чая, когда пришло сообщение. От Ани. Не от лучшей подруги, а от настоящей. Короткое, без смайликов: «Привет, Каюш. Можешь говорить?» Девушка замерла. Сердце ёкнуло. Потому что она чувствовала то же самое. Последнее время Саша стал другим. Не грубым — Саша вообще не умеет грубить. Но он стал… отсутствующим. Как будто его настоящее тело здесь, а всё остальное — где-то в другом месте. Кая думала, что это работа. Что он устал. Что она выдумывает. Но вчера ночью, прямо перед перелётом, он вышел на балкон и говорил по телефону. Тихо. С хрипотцой в голосе, которую Кая не слышала никогда. И когда вернулся, лёг рядом, обнял, поцеловал в плечо и сказал: «Спи, милая». Как будто ничего не случилось. Она не спала. «Да, — написала она. — Что-то случилось?» «Можно я приеду?»

***

Кая открыла дверь не сразу. Аня уже собралась уходить — ну, мало ли, передумала, занята, спит. Но через минуту замок щёлкнул, и на пороге появилась Каечка: в домашних штанах, в растянутой футболке, без макияжа. Глаза припухшие. — Привет, — сказала Аня бодрее, чем чувствовала. — Ты одна? — Ага, — Кая посторонилась, пропуская её внутрь. — Саша в Японии. Ты знаешь. — Знаю, — Аня кивнула, скинула кроссовки у порога. Огляделась. В квартире было чисто, но какая-то... мёртвая тишина. Будто воздух застыл. Бобка лежал на диване, поджав лапы, и даже не вильнул хвостом. Петька спал на подоконнике. — Чай будешь? — спросила Кая, уже уходя на кухню. Не дожидаясь ответа. Аня пошла за ней. Села на табуретку. Смотрела, как Кая ставит чайник, достаёт кружки, роняет ложку. Не поднимает. — Кай, — позвала Аня. Та не обернулась. — Каечка, посмотри на меня. Кая замерла. Потом медленно повернулась. И Аня увидела то, что Кая прятала от всех: красные глаза, раздражённую кожу вокруг носа — плакала, вытирала салфетками. Не вчера. Не сегодня. Похоже, последние дни. — Что случилось? — спросила Аня уже тише. — Ты по нему скучаешь? Или... — Или, — перебила Кая. Села напротив, обхватила себя руками. — Не знаю, Анют. Я не знаю, что со мной. С Сашей. С нами.  Вишвенкова ждала. Не торопила. Чайник закипел, щёлкнул. Кая встала, залила воду. Села обратно. Помолчала. — Он стал другим, — сказала она наконец. Голос ровный, но в нём дрожь. — Не со мной. Я не про то. Он со мной — хороший. Ласковый. Говорит «люблю»... но это не то. — А что? — спросила Аня, хотя сама боялась ответа. — Он отсутствует, — Кая подняла на неё глаза. — Даже когда он дома, даже когда он рядом... его здесь нет. Он головой где-то в другом месте. И я не знаю, где. С кем. О чём он думает, когда смотрит в потолок ночью и думает, что я сплю. Аня молчала. Потому что узнавала. Потому что Лёха делал то же самое. Сидит на диване, листает телефон — но не читает. Смотрит сквозь неё. Улыбается, целует, говорит «всё хорошо», а в глазах — пустота. Или, наоборот, что-то тяжёлое, что он прячет. — Ты знаешь, — продолжила Кая, — я бы поняла, если бы он изменился из-за работы. Усталость, съёмки, проекты новые. Но это не так. Это другое. Будто... будто он скучает. Будто кто-то есть, кого рядом нет, и он не может этого сказать. Аня выдохнула. Сцепила пальцы на коленях. — А ты спрашивала? — осторожно сказала она. — Прямо? — Спрашивала, — Кая усмехнулась. Горько. — Он говорит «всё нормально, загоняешься». Улыбается. Целует в лоб. И я чувствую себя дурой, которая выдумывает проблемы на пустом месте. — Ты не дура, — твёрдо сказала Аня. — И не выдумываешь. Кая подняла на неё взгляд. В нём — надежда. И страх. — Нюр… ты что-то знаешь? Аня замерла. Потому что нет. Она ничего не знала. Только чувствовала. Так же, как Кая. Одну и ту же пустоту, одного и того же отсутствующего человека, которого не было рядом, даже когда он был дома. — Я не знаю, — честно ответила Аня. — Но я чувствую то же самое. Лёха... он тоже не здесь. Последние месяцы особенно. Раньше он был другой. Внимательнее, заботливее, что ли. А сейчас — будто ему всё время нужно куда-то бежать. Или от кого-то. — Ты думаешь... — Кая запнулась. Слова не шли. — Что думаю? — Нюра, — Кая наклонилась вперёд, понизила голос, хотя в квартире никого не было. — Ты когда-нибудь думала... а если они?.. Аня замерла. Внутри всё похолодело. Потому что да. Да, она думала. Сто раз. Сто ночей, когда Лёха возвращался поздно и пах не так, как обычно. Сто утра, когда он улыбался телефону, но если она спрашивала «кто написал?», отвечал «никто, реклама». Сто мелочей, которые по отдельности ничего не значат, а вместе складываются в одну огромную, невозможную, страшную картину. — Думала, — сказала Аня тихо. — Много раз. Но это же бред, правда? Они просто друзья. Раньше… это всё были приколы. Они всегда были друзьями. — Друзьями, — повторила Кая. Горько. — Да. Которые видятся чаще, чем с нами. Которые смотрят друг на друга так, будто... Она не договорила. Закусила губу. — Будто нас нет, — закончила за неё Аня. В кухне повисла тишина. Чай остывал в кружках. Бобка спрыгнул с дивана, подошёл, запрыгнул Кае на колени. Она машинально погладила его, но глаза не отрывала от Ани. — Что нам делать? — спросила Кая. — Если это правда? — А если это неправда? — ответила Аня вопросом на вопрос. — Если мы просто сходим с ума от ревности? Если мы выдумали то, чего нет, и разрушим всё своими подозрениями? — Ты в это веришь? — Кая посмотрела ей прямо в глаза. Аня выдержала взгляд. Потом медленно покачала головой. — Нет, — сказала она. — Не верю. — И я нет. Они сидели друг напротив друга. Две девушки, которые любили двух парней. Которые видели их лучшие и худшие стороны. Которые знали, как пахнут их подушки, как они пьют кофе, как улыбаются по-настоящему — не для камеры. И которые теперь боялись признать очевидное. — Хочешь, я скажу тебе самую страшную вещь? — спросила Аня. — Говори. — Я иногда ловлю себя на мысли, что если бы это был кто-то другой — какая-нибудь девушка, новая знакомая, фанатка, кто угодно — я бы уже устроила скандал. Собрала бы вещи. Ушла. Или выгнала его. — Она замолчала, сжала кружку так, что побелели костяшки. — Но это же Саша. Друг. Его лучший друг. И тем более, наш друг. Как я могу ревновать к нему? Это же смешно. — Это не смешно, — тихо сказала Кая. — Это пиздец. — Согласна. Кая встала. Подошла к окну. За стеклом — обычный московский день, серый, неуютный. Люди идут по своим делам, ничего не знают. — Ань, — позвала она. — Ты когда-нибудь пробовала проверить? Ну, телефон его, может? Аня резко подняла голову. — Специально — нет. А ты? — Нет, — Кая обернулась. — Боюсь. — Чего? — Что найду. И что не найду. Оба варианта — ужас. Аня кивнула. Потому да. Если найдут — конец. Если не найдут — придётся жить с этим подозрением дальше, и оно сожрёт изнутри. — Мы можем поговорить с ними, — предложила Аня. — Вместе. Вчетвером. Без криков. Просто спросить. — Ты серьёзно? — Кая усмехнулась. — Ты сможешь спросить у Лёхи «ты спишь с моим парнем?» и не закричать? Аня представила. Лёха. Её Лёха. Грубый, резкий, любящий. Который называет её Нюрочкой и целует в макушку. Который может быть нежным, когда никто не видит. И жестоким, когда что-то не так. — Не смогу, — призналась она. — Я разобью что-нибудь. Или заплачу. Или то и другое. — Вот именно, — Кая вернулась за стол. — Поэтому мы просто будем ждать. Наблюдать. А потом... потом решим. — А если они нас обманывают? — спросила Аня. — Прямо сейчас. Если они — я не знаю — там, в отеле, пока мы тут чай пьём? Кая закрыла глаза. По щеке скатилась слеза. Она не вытерла. — Тогда мы обе дуры, — сказала она. — Которые любили не тех. — Эй, — Аня встала, подошла, обняла её. Крепко. Кая сначала напряглась, потом обмякла, уткнулась носом в плечо. — Мы не дуры. Мы просто... верили. — Я до сих пор верю, — глухо сказала Кая. — В него. В нас. Что это просто усталость, просто кризис, просто... не знаю. Всё, что угодно, только не это. — Я тоже, — прошептала Аня. — Но если это правда... Она не договорила. Кая подняла голову. Глаза красные, но взгляд твёрдый. — Если это правда, — сказала Кая, — то они нас потеряют. Обоих. Навсегда. Аня кивнула. Отошла, вытерла лицо тыльной стороной ладони. — Чай остыл, — сказала она глупо. — Сделать новый? — Давай, — Кая села обратно. — И печенья у нас есть. Саша купил перед отлётом. Странно, да? Улетает, а печенье оставляет. — Может, хотел, чтобы ты была сытая, но грустная, — Аня попыталась улыбнуться. Не вышло. Кая посмотрела на неё долгим взглядом. — Ань, — спросила она вдруг. — А если мы всё придумали? Если они просто друзья? Если мы сейчас тут плачем и подозреваем, а они вообще... ну, не знаю. Не в этом смысле. — А ты сама в это веришь? — спросила Аня. Кая подумала. Долго. Потом покачала головой. — Нет, — сказала она. — Не верю. Аня поставила чайник. Замерла, глядя на пузырьки на дне. — Тогда будем искать правду, — сказала она. — Даже если она убьёт нас обеих. — Договорились, — ответила Кая. Они больше не плакали. Чайник закипел. Где-то в Японии, в другом часовом поясе, Саша сидел в отеле и смотрел на телефон, не решаясь написать Лёхе. А Лёха в Москве сжимал пачку сигарет и думал о том же. А две девушки на кухне пили горячий чай. И обе знали: что-то должно случиться. Скоро. И это будет нечто, что они не смогут контролировать.

***

Токио. Номер отеля. Полночь. Саша не включал свет. Он вошёл в номер, на автомате скинул кроссовки, прошёл мимо кровати к окну. За огромным стеклом — Токио. Миллиарды огней, неон, реклама, технологии, движение, которое не затихает никогда. Город, который не спит. Город, в котором никто не знает его имени. Он стоял и смотрел на эту иллюминацию, как заворожённый. Уже четвёртую ночь подряд. И каждый раз думал одно и то же: «Как же здесь классно». Здесь — не в отеле. Хотя отель был хороший: чисто, тихо, кондиционер гудит ровно, кровать мягкая, вид — чудесный. Здесь — в целом. В этой стране. В этой жизни, где он — никто. Никто. Саша не думал, что это слово может звучать так сладко. Сегодня они снимали для ролика Кокошки — странные отели. И там они познакомились с Хиро-саном. Мужчина лет пятидесяти, с вежливой улыбкой и идеальным английским. Он показал им всё, рассказал про историю каждого отеля, даже чаем угостил. Простой. Добрый. Который смотрел на них как на людей, а не как на контент. — Вы популярны в своей стране? — спросил Хиро-сан, когда они уже прощались. — Да, — ответил Андрей с привычной гордостью. — А здесь? — улыбнулся японец. — Здесь никто нас не знает, — сказал тогда Саша. И улыбнулся впервые за несколько дней по-настоящему. Хиро-сан кивнул, будто понял что-то важное. — Это приятно, — сказал он. — Иногда хорошо быть никем. И ушёл. А Саша всё смотрел ему вслед и думал: «Как же он прав». Потом был день с Айдаром и Вангом — для ролика Саши. Музей паразитов. Саша думал, что это будет мерзко. И да, чучела червей в банках — зрелище не для слабонервных. Но почему-то именно там, глядя на двухметрового солитера в формалине, он почувствовал странное спокойствие. Паразиты живут внутри хозяина. Питаются им. Не убивают, потому что хозяин нужен живым. Удобная, выгодная связь. «Как мы с Лёхой», — подумал Саша. И тут же отогнал мысль. Не здесь. Не сейчас. Потом кафе с собачками и свинками. Милые животные, которые лезли обниматься, пахли странно и спали на коленях. Айдар смеялся, Ванг снимал, а Саша сидел с крошечным пёсиком на руках и чувствовал, как внутри отпускает. Мопс сопел, тыкался мокрым носом в ладонь и не знал, что человек, который его гладит, — блогер с миллионами подписчиков. Он просто был. Тёплый. Живой. Саша тогда подумал: «А ведь я мог бы так жить. Взять и уехать. Никому ничего не объяснять. Отключить телефон. Забросить каналы. Стать никем». Он даже представил: маленькая квартира где-нибудь в Осаке, утренний кофе с видом на храм, работа в местном кафе, никакой Каи, никакого Лёхи, никакой ответственности и блога. Тишина и покой. Но потом он вспомнил Лёху. И понял, что сбежать не получится. Не потому что Лёха не отпустит. А потому что Саша сам не сможет жить без этого чувства. Без ожидания. Без надежды, что однажды всё изменится. — Я зависимый, — прошептал он в темноту номера. Голос прозвучал глухо, будто не его. Он отошёл от окна, сел на край кровати, снял часы. Положил на тумбочку. Потом телефон. Экран вспыхнул. Уведомлений много: от Каи, от Андрея по работе, от Влада с вопросом про завтрашний план. Он пролистал их механически. Ответил на пару. Кае написал «люблю, спокойной ночи» — привычно, как дышать. И уже хотел отключить звук и лечь спать, как вверху экрана всплыло новое сообщение. Koreshzy: «Кажется, Аня догадывается» Саша замер. Внутри всё оборвалось. Сердце сначала пропустило удар, потом забилось где-то в горле, быстро, панически. Он смотрел на эти три слова, перечитывал, пытался найти в них намёк на шутку. Не находил. Пальцы сами набрали ответ. Стерли. Набрали снова. Стерли. Что писать?  «Как это?» — глупо.  «Ты сказал ей?» — панически.  «И что теперь?» — бесполезно. Он так и не отправил ничего. Просто сидел на краю кровати, сжимая телефон в руке, и смотрел на экран, будто там мог появиться ответ на все вопросы сразу. Но Лёха больше не писал. Саша подошёл к окну. Токио горел миллионами огней. Где-то там, за океаном, была Москва. Была Аня, которая теперь, кажется, знала. Была Кая, которая, возможно, тоже в курсе. Был Лёха — грубый, дерзкий, его Лёха, который сейчас, возможно, сидел на заднем дворе в серой толстовке, курил и ненавидел себя. А здесь, в Токио, никто не знал его имени. Никто не ждал от него правды. Никто не собирался плакать в подушку из-за того, что он сделал. «Остаться бы здесь», — снова подумал Саша. Но он знал, что не останется. Потому что псы возвращаются. Даже когда дома их ждёт не любовь, а разбитое корыто. Он посмотрел на телефон. Сообщение Лёхи всё ещё горело на экране. Саша не ответил. Не мог. Не знал, что сказать. Он просто лёг на кровать, уставился в потолок и стал ждать. Чего? Сам не знал. Утра. Возвращения. Развязки. Которая, он чувствовал, была уже близко.