Пока смерть не разлучит нас

Лето в Ли Юэ наступало стремительно, как приливная волна в гавани. Ещё вчера деревья стояли в нежно-розовом цвету, а сегодня уже тяжелели от зреющих плодов, и ветви гнулись под их весом, грозя сломаться в любой момент. Воздух становился густым и сладким от запаха нагретой солнцем хвои, цветущего жасмина и морской соли, которую ветер приносил с побережья. Для детей «Золотой лилии» это означало одно: конец учебного года и начало самых длинных, самых свободных, самых волшебных каникул в их пока ещё короткой жизни. Тех самых каникул, о которых они будут вспоминать потом, став взрослыми, с тёплой грустью и лёгкой завистью к самим себе — маленьким, беззаботным, ещё не знающим, что такое настоящие потери и настоящая боль. Феофан сидел на скамейке в саду детского сада и смотрел, как золотые карпы лениво кружат в пруду. Их чешуя вспыхивала в солнечных лучах, рассыпая блики по тёмной воде, и казалось, что в пруду плавают не рыбы, а живые драгоценности. Он любил это место больше всего в «Золотой лилии» — даже больше, чем игровую комнату с мягким ковром и разноцветными кубиками, даже больше, чем библиотеку с её бесконечными полками и запахом старой бумаги, даже больше, чем столовую, где по праздникам давали сладкие рисовые шарики в кунжутной посыпке. Здесь было тихо. Здесь можно было спрятаться от шума, от криков, от вездесущих запахов, которые в жару становились особенно невыносимыми — смесь детского пота, духов, которыми душились некоторые матери, забирая детей, и той особенной какофонии ароматов, которая возникает, когда в одном месте собирается слишком много альф и омег одновременно. Здесь можно было просто сидеть и смотреть на воду. Или не смотреть. Просто закрыть глаза и слушать, как шелестят кроны старых сосен — тех самых, что были посажены ещё при основании «Золотой лилии», когда её создательница, легендарная госпожа Нефритовый Лист, впервые открыла двери для детей из богатых семей Ли Юэ. Как плещется вода в фонтане, переливаясь через каменные края. Как где-то далеко, за стенами сада, шумит порт — гудят корабли, отплывающие в далёкие страны, кричат чайки, дерущиеся за рыбьи головы, скрипят краны, разгружающие товары со всего света: шёлк из Инадзумы, специи из Сумеру, вино из Мондштадта, механизмы из Фонтейна. Он приходил сюда каждое утро в течение последней недели перед каникулами. Это стало его ритуалом — просыпаться раньше обычного, ещё до того, как тётя Линь придёт его будить, одеваться без посторонней помощи (он уже большой, ему шесть лет, он справляется сам, хотя пуговицы на рубашке иногда всё ещё путаются, и приходится перезастёгивать их по два раза), наскоро завтракать в одиночестве (отец уезжал на рассвете, брат спал до полудня, мама не вставала с постели) и бежать в сад, чтобы успеть занять «свою» скамейку до того, как её займёт кто-то другой. Скамейка была старой, очень старой. Деревянные доски, из которых она была сделана, потемнели от времени и непогоды, а в трещинах между ними пророс мох — крошечные, бархатистые островки зелени. Зелёная краска, которой она была когда-то покрашена, облупилась, обнажив серебристую древесину, гладкую от сотен прикосновений. На подлокотниках были вырезаны инициалы — «Л.Ш.», «М.В.», «А.К.», «Т.С.», — кто-то из выпускников прошлых лет оставил свой след. Феофан иногда водил пальцами по этим буквам и гадал, кем были эти дети. Выросли ли они? Стали ли счастливыми? Вспоминают ли они «Золотую лилию» так же тепло, как он будет вспоминать её? Или забыли, как забывают всё, что было в детстве, заслонив воспоминания взрослыми заботами и проблемами? Он надеялся, что не забудет. Он хотел помнить всё. Каждый день. Каждый час. Каждое мгновение, проведённое здесь. Последний день перед каникулами всегда был особенным. Воспитатели разрешали детям не заниматься, а просто играть. Никаких прописей с бесконечными рядами иероглифов, которые нужно выводить с идеальной точностью. Никаких задачек на сложение и вычитание. Никаких «повторите за мной» и «сядьте ровно, спина прямая». Только свобода. Только радость. Только беззаботное веселье, которое, как Феофан уже начинал понимать, с каждым годом будет становиться всё более редким — как вода в колодце во время засухи. Итто, разумеется, организовал турнир по «сражению на палках». Он нашёл где-то две длинные ветки, обломанные вчерашней грозой, и теперь размахивал ими с таким энтузиазмом, что Горо пришлось отойти на безопасное расстояние — на всякий случай. «Это меч великого воина!» — кричал Итто, и его голос разносился по всему саду, вспугивая птиц с ветвей и заставляя других детей оборачиваться. «Это палка, Итто. Обыкновенная палка. И ты сейчас кого-нибудь ударишь, и这个人 будет плакать, и госпожа Яэ поставит тебя в угол», — пытался урезонить его Горо, но безуспешно. Итто уже представлял себя великим полководцем, ведущим армию в бой против несметных полчищ врагов, и никакие доводы рассудка не могли его остановить. Он размахивал палкой, издавал боевые кличи и периодически врезался в деревья, потому что забывал смотреть по сторонам. Кокоми сидела в тени старой сосны — той самой, что росла у пруда, — и читала очередную книгу. Сегодня это было что-то про подводный мир, с потрясающими картинками диковинных рыб и коралловых рифов, нарисованными от руки каким-то путешественником, который объездил все моря Тейвата. Её светлые волосы, заплетённые в две аккуратные косы, спускались на плечи, а глаза — цвета морской волны — быстро бегали по строчкам, впитывая информацию. Она читала так увлечённо, что не замечала ничего вокруг — ни криков Итто, ни споров Хэйдзо и Синобу, ни даже того, что на её книгу упала сосновая шишка. Феофан иногда думал, что Кокоми читает даже во сне — просто закрывает глаза и видит текст на внутренней стороне век. Синобу и Хэйдзо играли в шахматы на скамейке у фонтана. Это была старая, потрёпанная доска с облупившимися клетками и фигурами, у некоторых из которых не хватало мелких деталей — у одного коня было отбито ухо, у ладьи отсутствовала верхушка. Но это не мешало игре. Хэйдзо, как всегда, выигрывал — его острый, проницательный ум, привыкший к разгадыванию сложных загадок и головоломок, легко просчитывал комбинации на несколько ходов вперёд. Он играл быстро, почти не задумываясь, и его пальцы уверенно передвигали фигуры. Но Синобу с каждым разом держалась всё дольше и дольше — она училась, анализировала свои ошибки, запоминала ходы противника. Феофан подозревал, что скоро она начнёт выигрывать. У неё было терпение, которого не хватало Хэйдзо — тот слишком спешил, слишком хотел поставить мат побыстрее, и иногда совершал ошибки, которыми Синобу тут же пользовалась. Тома, как всегда, раздавал сладости. Он был самым щедрым ребёнком в группе — возможно, потому что его отец, дипломат, постоянно привозил из-за границы целые чемоданы экзотических угощений. Сегодня у него были конфеты из Фонтейна — твёрдые, с жидкой фруктовой начинкой внутри, которые нужно было долго сосать, чтобы добраться до сердцевины. «Берите, берите, — говорил он, раздавая их всем желающим, и его веснушчатое лицо сияло. — Отец привёз целый чемодан. Если не съедим, они испортятся. А выбрасывать еду — это плохая примета». Итто, услышав про конфеты, немедленно бросил свою палку и побежал к Томе, забыв о великих битвах. Горо вздохнул с облегчением. Феофан не участвовал в общих играх. Не потому, что не хотел — иногда ему действительно хотелось просто побегать с другими детьми, забыть о своих тревогах, почувствовать себя частью чего-то большего, чем он сам. Частью стаи. Частью группы. Просто нормальным ребёнком среди других нормальных детей. Но он знал: стоит ему приблизиться к группе альф, как начнутся перешёптывания. Сначала тихие, едва слышные — как шелест листьев перед грозой. Потом громче. «Смотрите, это тот, от которого не пахнет». «Он странный». «Мой папа говорит, что такие, как он, — дефектные, и их нужно держать отдельно, чтобы не портили породу». «Моя мама говорит, что от него лучше держаться подальше, а то ещё заразишься его неправильностью». «Мой старший брат сказал, что таких омег никто никогда не возьмёт замуж, и они умирают в одиночестве». Слова, которые он слышал сотни раз — каждый раз немного разные, но всегда одинаково ранящие, — и которые каждый раз вонзались в самое сердце, как будто их произносили впервые. Поэтому он сидел на своей скамейке и ждал Зандика. Тот обещал принести книгу, которую они вместе начали читать — «Атлас мира с комментариями для юных исследователей», толстый, увесистый том в потёртой обложке из тёмно-синей кожи, с золотым тиснением на корешке. Книга пахла старой бумагой, библиотечной пылью и чем-то ещё — может быть, приключениями. Зандик взял её у своего дяди, который, в свою очередь, взял её у кого-то из коллег по больнице. Это была очень старая книга — год издания значился как «6832 от основания Ли Юэ», что было очень, очень давно, больше ста лет назад, — но удивительно хорошо сохранившаяся. В атласе были карты всех семи государств Тейвата, от заснеженных пиков Снежной до знойных пустынь Сумеру, от бескрайних равнин Мондштадта до скалистых островов Инадзумы. Там были описания городов — больших и малых, знаменитых и безвестных. Там были нанесены реки — тонкие голубые линии, извивающиеся по страницам, — и горные хребты, обозначенные коричневыми треугольниками. Там были морские течения, показанные стрелками, и океанские впадины, отмеченные тёмно-синим. А на полях — пометки, сделанные разными людьми в разное время, разными почерками, разными чернилами. «Здесь водятся редкие бабочки с крыльями цвета индиго». «Опасно — разбойники нападают на караваны». «Лучший чай в округе, обязательно зайдите в чайный дом у старого моста». «Не ходить сюда в сезон дождей — дорогу размывает». «Здесь я встретил свою будущую жену». «Здесь похоронен мой лучший друг». Феофану нравилось разглядывать эти пометки и представлять, кто их сделал. Может быть, какой-нибудь путешественник, который объездил весь мир и теперь, состарившись, сидит у камина и пишет мемуары. Может быть, учёный, который изучал миграцию птиц или распространение редких растений. Может быть, просто человек, который любил оставлять следы — маленькие свидетельства того, что он жил, дышал, видел всё это своими глазами. Зандик появился, как всегда, неожиданно. Он просто возник рядом — бесшумно, как тень в сумерках, — и сел на скамейку, положив книгу между ними. Феофан вздрогнул от неожиданности, хотя пора было уже привыкнуть к этой его особенности. — Ты всегда подкрадываешься, — сказал он, прижимая руку к груди, где отчаянно колотилось сердце. — У меня чуть сердце не остановилось. — Прости, — ответил Зандик, но в его голосе не было ни капли раскаяния. — Я не хотел тебя напугать. Просто так получается. Я не умею ходить громко. Дядя говорит, что это из-за того, что в приюте я привык не привлекать к себе внимания. Там, если ты громко ходишь, тебя замечают. А если тебя замечают — у тебя проблемы. Старшие мальчики отбирают еду. Или бьют. Или и то, и другое. — Ты вообще мало что умеешь громко, — заметил Феофан, всё ещё пытаясь унять сердцебиение. — Громкость — это неэффективное расходование энергии, — пожал плечами Зандик. — Если можно сделать что-то тихо, зачем делать это громко? Громкие звуки привлекают внимание. Внимание — это ресурс. Его нужно экономить. Тратить только на то, что действительно важно. Феофан улыбнулся. Типичный Зандик. Всё должно быть эффективно, рационально, логично. Даже ходьба. Даже голос. Даже сама жизнь. От Зандика, как всегда, пахло озоном и перцем — его обычный, сильный альфий запах, от которого у других омег кружилась голова и подкашивались ноги. Феофан помнил, как в первый день, когда Зандик только появился в группе, этот запах буквально сбил его с ног — резкий, мощный, подавляющий, как удар грома. Но теперь, спустя почти два года, он стал привычным. Больше того — он стал… успокаивающим. Как гроза за окном, когда ты сидишь в тёплой, сухой комнате и знаешь, что ты в безопасности, что молния не ударит в твой дом, что гром — это просто звук. Как запах дождя после долгой засухи, который прибивает пыль и освежает воздух, заставляя всё вокруг сиять чистотой. Но сегодня к этому привычному аромату примешивалось что-то ещё. Что-то сладкое, карамельное, с лёгкой химической ноткой, которая щекотала ноздри и вызывала смутные ассоциации с чем-то запретным и опасным. — Ты ел конфеты? — удивлённо спросил Феофан, наклоняясь ближе и принюхиваясь. — От тебя пахнет чем-то сладким. Как от леденцов, которые даёт госпожа Яэ по праздникам. Только… сложнее. Интереснее. Как будто ты съел целую фабрику, а потом ещё и вывалялся в сахарной вате. — Нет, — Зандик нахмурился, и его брови — тёмные, чётко очерченные — сошлись на переносице. — С чего ты взял? Я не люблю сладкое. Оно вызывает резкие скачки глюкозы в крови, а это вредно для поджелудочной железы. — Тогда почему ты так пахнешь? Зандик принюхался к своему рукаву — сначала к левому, потом к правому. Его ноздри — тонкие, изящные — раздувались, втягивая воздух, а лицо приобрело то сосредоточенное выражение, которое появлялось у него всегда, когда он сталкивался с загадкой, требующей немедленного разрешения. Феофан заметил, что когда Зандик принюхивается, он становится похож на настороженного дикого зверя — опасного, непредсказуемого, но в то же время странно уязвимого. — Это, вероятно, запах реагентов, — заключил он после тщательного анализа, длившегося не менее минуты. — Дядя разрешил мне присутствовать при нескольких опытах в его лаборатории. Мы делали много интересного. Например, смешивали глюкозу с концентрированной серной кислотой — знаешь, сахар обугливается, выделяется водяной пар, и запах остаётся сладким, почти как карамель на палочке. Ещё мы нагревали бензойную кислоту в фарфоровой чашке — она возгоняется, то есть переходит из твёрдого состояния сразу в газообразное, минуя жидкое, и пахнет чем-то средним между ванилью и лекарством. И дихромат аммония — когда его поджигаешь, он разлагается с выделением азота и оксида хрома. Это выглядит как миниатюрный вулкан: зелёный пепел рассыпается во все стороны, искры летят, дым поднимается столбом. Очень красиво. Но пахнет потом химией. Дядя сказал, что когда он был студентом, они часто делали этот опыт на лекциях, чтобы развлечь студентов. — Ты был в настоящей лаборатории? — глаза Феофана загорелись неподдельным интересом. Он отложил книгу, которую до этого держал в руках, и полностью развернулся к Зандику, поджав под себя ноги. — Расскажи! Всё расскажи! Как она выглядит? Что ты там видел? Это страшно? И Зандик рассказывал. Он говорил долго и подробно, и его обычно монотонный, почти механический голос становился оживлённым и быстрым, как горный ручей весной, когда тает снег и вода сбегает по склонам, переливаясь через камни. Феофан иногда думал, что Зандик похож на засохший цветок, который распускается, когда его поливают. Только вместо воды ему нужна была наука. Или, может быть, возможность говорить о ней с тем, кто действительно слушает — не просто кивает, делая вид, что ему интересно, а впитывает каждое слово. — Лаборатория дяди находится в подвале больницы, — начал Зандик, устраиваясь поудобнее на скамейке. — Это большое прямоугольное помещение с белыми кафельными стенами и яркими лампами, которые гудят, когда работают. Там всегда холодно — температура поддерживается на уровне восемнадцати градусов, не выше, чтобы реагенты не портились и бактерии не размножались слишком быстро. Дядя говорит, что в лаборатории должно быть холодно, как в погребе, и стерильно, как в операционной. Вдоль стен стоят высокие металлические стеллажи с банками и колбами. В банках — образцы тканей, плавающие в формалине. Есть кусочки печени, похожие на тёмно-красные губки. Есть почки, похожие на бобы. Есть сердце — оно разрезано пополам, чтобы было видно камеры и клапаны. Один раз я видел целый мозг — он похож на большой грецкий орех, только серый, мягкий и весь в извилинах. Дядя сказал, что это мозг человека, который завещал своё тело науке, чтобы студенты могли учиться на нём. — Настоящий мозг? — Феофан почувствовал, как по спине пробежал холодок, но это был приятный холодок — как от страшной сказки, которую рассказывают у камина долгой зимней ночью, когда за окнами воет метель. — Настоящий. — Зандик кивнул с самым серьёзным видом. — Дядя разрешил мне потрогать его. Конечно, в перчатках. Без перчаток нельзя — можно занести инфекцию или повредить образец. Дядя очень строг насчёт правил безопасности. У него есть целый список, написанный на большом листе бумаги и приклеенный к стене при входе: всегда надевай халат, всегда надевай перчатки, всегда мой руки после работы, никогда не ешь и не пей в лаборатории, никогда не нюхай реагенты прямо из пробирки, всегда убирай за собой. Он говорит, что большинство великих учёных прошлого умерли именно потому, что пренебрегали правилами безопасности. И он не хочет, чтобы я пополнил их список. — Большинство? — переспросил Феофан, широко раскрыв глаза. — Их было так много? — Достаточно, — Зандик пожал плечами, как будто речь шла о чём-то совершенно обыденном. — Например, Карл Вильгельм Шееле, шведский химик, который открыл кислород и хлор. У него была привычка пробовать все вещества на вкус — он считал, что это лучший способ понять их свойства. Он умер от отравления тяжёлыми металлами, которые накопились в его организме за годы работы. Или Мария Кюри, которая открыла радий и полоний — она носила пробирки с радиоактивными веществами прямо в кармане, потому что они красиво светились в темноте, и умерла от лучевой болезни. Её лабораторные записи до сих пор настолько радиоактивны, что хранятся в свинцовых коробках. Я не хочу повторить их судьбу. Поэтому я всегда следую правилам. Даже если это скучно. — Это не скучно, это разумно, — заметил Феофан. — А какой мозг на ощупь? — Упругий, как резина. И весь покрыт извилинами. Извилины — это складки коры головного мозга. Чем больше извилин, тем умнее был человек. Вернее, тем больше площадь поверхности коры, а именно в коре происходят мыслительные процессы. У дяди есть книга с фотографиями мозга разных животных — у мыши почти нет извилин, мозг гладкий, как фасолина. У кошки уже есть небольшие извилины. У дельфина их очень много, почти как у человека — дельфины вообще удивительно умные, они узнают себя в зеркале и общаются с помощью сложной системы звуков. Я хочу когда-нибудь изучить мозг дельфина. Феофан слушал затаив дыхание. Слова, которые произносил Зандик — «формалин», «кора головного мозга», «радиоактивность», «площадь поверхности», — были ему почти незнакомы. Он не знал, кто такие Шееле и Кюри, и никогда не слышал о дельфинах, узнающих себя в зеркале. Но это было неважно. Важно было то, как Зандик говорил — с горящими глазами, с дрожью в голосе, с той удивительной, заразительной страстью, которая преображала его лицо. Обычно бледный и отстранённый, он становился… живым. По-настоящему живым. — А что ещё ты видел в лаборатории? — спросил Феофан, подавляя желание пересесть поближе. — Кроме мозга? — Центрифугу, — с готовностью ответил Зандик. — Это такая машина, которая вращается с огромной скоростью, до десяти тысяч оборотов в минуту. Она разделяет жидкости на фракции. Представь, что ты очень быстро крутишь ведро с водой и песком — песок оседает на дне, а вода остаётся сверху, чистая. Центрифуга делает то же самое, только в тысячи раз быстрее и точнее. С её помощью можно отделить плазму крови от клеток, например. Ещё есть микроскоп — дядя показал мне каплю крови под увеличением в четыреста раз. Это было… как попасть в другой мир. — Какой? — прошептал Феофан. — Мир внутри нас, — ответил Зандик, и его голос стал тише, как будто он рассказывал секрет. — В одной крошечной капле крови, меньше булавочной головки, живут миллионы клеток. Красные клетки — эритроциты — похожи на крошечные монетки, круглые и приплюснутые. Их так много, что в капле крови их больше, чем людей во всём Ли Юэ. Они переносят кислород от лёгких ко всем органам. Белые клетки — лейкоциты — больше и двигаются, как амёбы. Они защищают организм от инфекций. Я видел, как одна белая клетка поглотила бактерию — просто окружила её своей мембраной и всосала внутрь. Это называется фагоцитоз. А потом она её переварила. Как будто съела. И ещё есть тромбоциты — они самые маленькие, похожи на осколки стекла. Когда ты режешься, тромбоциты слипаются и образуют пробку, которая останавливает кровотечение. А потом на этой пробке вырастает струп. — Удивительно, — выдохнул Феофан. — У тебя кровь такая же? — У всех людей кровь устроена одинаково, — кивнул Зандик. — Но есть группы крови — это открыл учёный по имени Карл Ландштейнер в начале века. Он обнаружил, что если смешать кровь двух разных людей, она может слипнуться в комки. Это называется агглютинация. Он выделил четыре группы: A, B, AB и 0. У разных групп — разные антигены на поверхности красных клеток. Если перелить человеку кровь неправильной группы, его иммунная система начнёт атаковать чужие клетки, и он может умереть в течение нескольких часов. Поэтому перед переливанием всегда проверяют совместимость. — Ты знаешь свою группу крови? — Да. У меня группа AB. Это самая редкая — только восемь процентов людей в мире имеют такую группу. Дядя проверил, когда я в прошлом году порезался и ему пришлось накладывать швы. — Тебе накладывали швы? — Феофан ахнул и инстинктивно схватил Зандика за руку. — Ты не рассказывал! — Ты не спрашивал. — Зандик закатал рукав своей рубашки, обнажая предплечье. На бледной коже, чуть ниже локтя, виднелся тонкий белый шрам — ровный, аккуратный, явно зашитый умелой рукой. — Я разбил пробирку. Она была из тонкого стекла и треснула, когда я слишком сильно сжал её. Осколок вонзился в руку и задел вену. Кровотечение было сильным, потому что вены несут кровь обратно к сердцу и давление в них достаточно высокое. Дядя наложил восемь швов. Было больно, но я не плакал. Плакать неэффективно — это не ускоряет заживление и не останавливает кровь. Феофан осторожно, едва касаясь, провёл пальцем по шраму. Кожа под пальцами была гладкой, но слегка приподнятой — след от швов всё ещё ощущался, хотя рана давно зажила. — Ты очень смелый, — сказал он. — Это не смелость, — возразил Зандик. — Это отсутствие эмоциональной реакции на боль. Смелость — это когда боишься, но всё равно делаешь. А я не боялся. Мне было интересно, как дядя будет накладывать швы. Я попросил его объяснять каждый шаг. — Ты попросил объяснять, как тебя зашивают? — Феофан недоверчиво покачал головой. — Да. Это было познавательно. Дядя показал мне, как правильно держать иглу — тремя пальцами, как писчее перо. Как завязывать хирургический узел — особым образом, чтобы он не развязался. Как обрабатывать рану антисептиком — мы использовали раствор карболовой кислоты. Теперь я теоретически знаю, как накладывать швы. Но на практике не пробовал — дядя говорит, что для этого нужно учиться много лет. И нужна лицензия. — Ты будешь хорошим врачом, — убеждённо сказал Феофан. — Самым лучшим. — Я хочу быть не просто врачом, — ответил Зандик, и в его голосе прозвучала та самая сталь, которая появлялась, когда он говорил о своих настоящих целях. — Я хочу быть учёным. Врачом-исследователем. Тем, кто не просто лечит болезни, а находит их причины. Кто изобретает новые лекарства. Кто понимает, как устроен человеческий организм на самом глубоком уровне — клеточном, молекулярном. Я хочу понять, почему люди болеют и умирают. И как это остановить. — Ты сможешь, — сказал Феофан. — Я знаю. Зандик посмотрел на него долгим, изучающим взглядом — тем самым, от которого другим детям становилось не по себе, но который Феофан находил странно успокаивающим. — Ты всегда говоришь «я знаю», — заметил он. — Но ты не можешь знать. Ты не видишь будущее. — Не вижу, — согласился Феофан. — Но я верю. Вера — это не то же самое, что знание. Но иногда она сильнее. — Вера не имеет научного обоснования. — Не имеет. Но она помогает жить. Зандик задумался над этими словами. Его лоб прорезала знакомая вертикальная морщинка — верный признак того, что он столкнулся с концепцией, которая не укладывалась в его стройную систему знаний. — Это иррационально, — сказал он наконец. — Да, — улыбнулся Феофан. — Но люди — иррациональные существа. Даже ты. — Я не иррационален, — возразил Зандик. — Я просто… ещё не всё изучил. Они замолчали. Где-то вдалеке Итто, размахивая палкой, наконец-таки врезался в дерево, и Горо побежал к нему, качая головой. Кокоми перевернула страницу. Хэйдзо объявил «шах и мат», и Синобу вздохнула. Тома раздавал последние конфеты. А Феофан и Зандик сидели на скамейке у пруда, и между ними лежала старая книга с картами далёких стран, и солнце медленно карабкалось по небу, и жизнь была хороша. Сейчас, вспоминая этот день много лет спустя, Феофан думал: это был последний по-настоящему спокойный день в его жизни. Последний день перед тем, как всё начало меняться. Перед тем, как их дружба подверглась первым испытаниям. Перед тем, как в их жизнь вошёл Скарамучча — не как сторонний наблюдатель, а как активный участник. Но это будет потом. А пока — они сидели у пруда, и Зандик рассказывал о чудесах, скрытых в капле крови, и Феофан слушал, и всё было правильно.