Пока смерть не разлучит нас

Скарамучча появился в жизни Феофана и Зандика не сразу. Он не ворвался, как ураган, не перевернул всё с ног на голову за один день. Он просачивался постепенно, незаметно, как вода в трещины старого фундамента — капля за каплей, день за днём, пока трещины не стали достаточно широкими, чтобы в них могло уместиться целое море. И когда это море наконец хлынуло внутрь, было уже поздно что-либо менять. Первый звоночек прозвенел через две недели после начала нового учебного года. Лето закончилось, каникулы остались позади, и дети «Золотой лилии» вернулись в свои группы — загорелые, отдохнувшие, переполненные впечатлениями. Итто всё утро рассказывал о том, как он «сражался с настоящим диким кабаном» в горах (Горо потом шёпотом уточнил, что кабан был мёртвым — его нашли в лесу, и Итто просто потыкал в него палкой). Кокоми привезла с Ватацуми целую коллекцию ракушек и теперь раздавала их всем желающим, объясняя, какая ракушка как называется и из какого она моря. Тома привёз новые конфеты — на этот раз из Мондштадта, с начинкой из одуванчикового мёда. Хэйдзо научился играть в сёги и теперь искал, с кем бы сразиться. Синобу выучила наизусть всю конституцию Ли Юэ и цитировала её по любому поводу. Феофан тоже изменился за лето — но не так, как другие. Он стал тише. Заметнее бледнее. Под глазами залегли тени, которых раньше не было, а движения стали более осторожными, как будто он постоянно ожидал удара. Он по-прежнему улыбался, по-прежнему сидел на своей скамейке у пруда, по-прежнему ждал Зандика каждое утро. Но что-то в нём надломилось. Что-то, что он тщательно скрывал даже от самого близкого друга. Зандик заметил это первым — как всегда, он замечал всё. Однажды, когда они сидели за своим столиком и решали задачки по математике (Зандик решал, Феофан делал вид, что решает, а на самом деле рисовал в альбоме), он вдруг отложил карандаш и сказал: — Твои показатели ухудшились. — Что? — Феофан поднял голову от рисунка. — Твои показатели. В прошлом году ты решал такие задачи за две минуты. Сейчас — за четыре. Ты стал медленнее. Кроме того, ты рисуешь меньше, чем обычно, и твои рисунки стали темнее. Ты используешь больше чёрного и серого. Это может свидетельствовать о снижении настроения. Что случилось? Феофан открыл рот, чтобы сказать «ничего», но слова застряли в горле. Зандик смотрел на него — не с жалостью, не с сочувствием, а с тем самым научным интересом, с каким изучал всё на свете. И под этим взглядом лгать было невозможно. — Маме стало хуже, — тихо сказал он. — Доктор Бай Чжу говорит, что сердце работает всё слабее. Она почти не встаёт. И ещё… — он замолчал, подбирая слова. — Отец вернулся из Фонтейна. И брат вернулся из лагеря. И они оба… они оба напоминают мне, кто я такой. — И кто же ты такой? — спросил Зандик. — Дефектный, — прошептал Феофан. — Бесполезный. Позор семьи. Зандик долго молчал. Его лицо было непроницаемым — та самая маска, за которой он прятал все свои эмоции. Но пальцы, сжимавшие карандаш, побелели. — Твой отец — идиот, — сказал он наконец. — И твой брат — идиот. Я уже говорил это и повторю снова, если потребуется. — Зандик… — Нет, — перебил он. — Я говорю правду. Они судят о тебе по запаху. Это примитивно. Запах — это всего лишь химический сигнал, смесь летучих органических соединений, которые воспринимаются обонятельными рецепторами. Он не определяет ценность человека. Твоя ценность определяется твоими действиями. Твоим умом. Твоей добротой. А по этим параметрам ты превосходишь большинство людей, которых я знаю. Феофан почувствовал, как к глазам подступают слёзы. Он часто плакал в последнее время — наверное, из-за усталости, из-за постоянного напряжения, из-за того, что дома никогда нельзя было расслабиться. Но здесь, рядом с Зандиком, слёзы были другими. Не горькими. Скорее, очищающими. — Спасибо, — прошептал он. — За что? — За то, что ты есть. — Это не моя заслуга, — ответил Зандик. — Это генетика и воспитание. Но я принимаю твою благодарность. Феофан не выдержал и рассмеялся — тихо, сквозь слёзы. Типичный Зандик. Даже благодарность он принимал, как научную констатацию факта. — Ты невозможный, — сказал он. — Это комплимент? — Да. — Тогда спасибо. Они вернулись к занятиям, и Феофан чувствовал себя немного легче. Не хорошо — до «хорошо» было ещё далеко. Но легче. Как будто Зандик взял часть его боли и спрятал куда-то в свои бесконечные формулы и расчёты. А потом в дверях появился Скарамучча. Он вошёл не так, как входят обычные дети — робко, оглядываясь, ища глазами свободное место. Он вошёл, как хозяин, который вернулся в свой дом после долгого отсутствия. Его спина была прямой, подбородок — гордо поднятым, а глаза — те самые, фиолетовые, неестественно яркие — смотрели на мир с привычной смесью презрения и скуки. Он был одет в новый костюм — тёмно-синий, с серебряной вышивкой по вороту, сшитый явно на заказ у дорогого портного. На запястье поблёскивал браслет с крошечными сапфирами. От него пахло белыми лилиями, зелёным чаем и мускусом — сильно, ярко, почти агрессивно. — Доброе утро, — произнёс он, и его голос прозвучал как удар колокольчика — звонко и холодно. — Я вернулся. Госпожа Яэ Мико, которая в этот момент проверяла чьи-то прописи, подняла голову и улыбнулась своей обычной загадочной улыбкой. — А, Скарамучча. Мы ждали тебя. Твой отец прислал письмо — сказал, что ты проведёшь с нами этот год. — Мой отец, — произнёс Скарамучча с таким выражением, будто пробовал на вкус что-то горькое, — решил, что мне нужно «социализироваться». Он считает, что я слишком много времени провожу в одиночестве. Как будто это моя вина. — Ну, здесь у тебя будет много возможностей для общения, — заметила Яэ Мико. — Садись. Свободное место есть за столиком у двери. Или… — она обвела взглядом комнату, и её улыбка стала ещё шире, — может быть, ты хочешь сидеть с кем-то конкретным? Скарамучча обвёл взглядом группу. Его глаза скользнули по Итто (тот в этот момент пытался засунуть в нос карандаш, и Горо его останавливал), по Кокоми (та читала книгу и не обратила на него внимания), по Хэйдзо и Синобу (они спорили о чём-то и даже не подняли головы). А затем остановились на столике у окна. На Зандике и Феофане. — Я сяду здесь, — сказал он, направляясь к ним. Феофан почувствовал, как внутри всё сжалось. Он не забыл прошлый год. Не забыл, как Скарамучча смотрел на Зандика. Не забыл его слов: «Ты — мой интерес». Не забыл его угроз и его странного, пугающего внимания. — Здесь занято, — сказал он, хотя свободных мест было два. — Я не вижу никого, — ответил Скарамучча, садясь напротив Зандика. — Если не считать вас двоих. Но вы же не против, правда? — Вообще-то… — начал Феофан. — Я не против, — перебил его Зандик, не поднимая головы от задачника. — Если ты не будешь мешать. — Я не буду мешать, — пообещал Скарамучча, и его губы изогнулись в знакомой усмешке. — Я буду просто сидеть и смотреть. Феофан переглянулся с Зандиком. Тот едва заметно пожал плечами — мол, «пусть сидит, если хочет, какая разница». Но Феофан знал: разница есть. Появление Скарамуччи за их столиком было не случайностью. Это был первый ход в игре, правил которой Феофан пока не понимал. Но он чувствовал: игра началась. И ставки в ней будут высоки. Следующие несколько дней прошли в странном, напряжённом равновесии. Скарамучча действительно не мешал — он сидел за их столиком, рисовал что-то в своём альбоме (в основном — сложные геометрические узоры, напоминающие снежинки), иногда задавал вопросы. Но в его присутствии было что-то неуловимо дискомфортное — как будто в комнате появился ещё один источник тепла, который менял всю температурную карту. Он больше не говорил гадостей Феофану. Не насмехался над его слабым запахом. Не пытался утвердить своё превосходство. Напротив — он был подчёркнуто вежлив, почти дружелюбен. Но именно эта подчёркнутость и настораживала. Феофан не верил в такие быстрые перемены. Он слишком хорошо знал людей — даже в свои шесть лет, — чтобы поверить, что человек может измениться за одно лето. Однажды, когда Зандик отошёл к доске решать какую-то особенно сложную задачу (Яэ Мико любила устраивать «интеллектуальные дуэли» между ним и Хэйдзо), Скарамучча вдруг повернулся к Феофану и сказал: — Ты боишься меня. Феофан вздрогнул. Он не ожидал такого прямого вопроса. — Я не боюсь, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Боишься, — Скарамучча покачал головой. — Я вижу. Твои зрачки расширяются, когда я смотрю на тебя. Твои плечи напрягаются. Ты дышишь чаще. Это классические признаки страха. Я читал об этом. — Ты читал о признаках страха? — Я читаю обо всём, — пожал плечами Скарамучча. — Когда ты один в огромном доме, у тебя много времени для чтения. А я был один. Почти всегда. Феофан не нашёлся, что ответить. В словах Скарамуччи прозвучала та же самая грусть, которую он уловил в прошлом году — когда тот сказал, что «тратить деньги всё равно не на кого». За всей этой надменностью, за дорогими костюмами и холодными усмешками прятался одинокий ребёнок. Такой же одинокий, как сам Феофан. — Я не боюсь тебя, — сказал он уже мягче. — Я… осторожен. Это разные вещи. — Осторожен, — повторил Скарамучча, пробуя слово на вкус. — Это разумно. Я бы на твоём месте тоже был осторожен. Я не очень хороший человек. Мне говорили это много раз. — Кто говорил? — Воспитатели в пансионе. Другие дети. Мой отец. — Скарамучча криво усмехнулся. — Особенно отец. Он говорит, что я «трудный». Что со мной «невозможно иметь дело». Поэтому он и отсылает меня куда подальше при первой возможности. — Это неправильно, — тихо сказал Феофан. — Неправильно? — Скарамучча удивлённо поднял брови. — Ты защищаешь меня? После всего, что я тебе говорил? — Я не защищаю тебя. Я говорю, что твой отец неправ. Родители не должны так говорить о своих детях. Скарамучча долго смотрел на него. Его лицо было непроницаемым, но в глазах — тех самых, фиолетовых, — промелькнуло что-то новое. Что-то, похожее на удивление. Или на благодарность. — Ты странный, — сказал он наконец. — Такой же странный, как твой друг. — Это комплимент? — Наверное. — Скарамучча отвернулся и снова начал рисовать свои узоры. — Но не слишком на это рассчитывай. Я всё ещё хочу того же, что и в прошлом году. Я не изменился. — Ты хочешь Зандика, — произнёс Феофан. — Да. И я получу его. Рано или поздно. Феофан сжал кулаки под столом. — Зандик — не вещь. Его нельзя «получить». — Всех можно получить, — возразил Скарамучча. — Вопрос только в цене. Я готов заплатить любую цену. — Даже если эта цена — его счастье? Скарамучча на мгновение замер. Его карандаш остановился на полпути, и на бумаге осталась неровная линия. — Ты думаешь, я сделаю его несчастным? — спросил он тихо. — Я думаю, что ты не умеешь делать людей счастливыми, — ответил Феофан. — Ты сам говорил: тебя никто не учил. — А ты умеешь? — Я учусь. У Зандика. У Кокоми. У всех, кто меня окружает. Я не идеален. Но я хотя бы стараюсь. Скарамучча ничего не ответил. Он снова склонился над альбомом, и его карандаш задвигался быстрее — резкие, ломаные линии, не похожие на его обычные аккуратные узоры. Феофану показалось, что он увидел, как пальцы Скарамуччи дрожат. В этот момент к столику вернулся Зандик. Он выиграл «дуэль» у Хэйдзо и теперь выглядел довольным — насколько вообще мог выглядеть довольным человек, чьё лицо обычно выражало только сосредоточенность. — О чём вы говорили? — спросил он, садясь на своё место. — О счастье, — ответил Феофан. — О цене, — одновременно с ним сказал Скарамучча. Зандик перевёл взгляд с одного на другого. — Это связанные темы, — заметил он. — Счастье часто имеет цену. Вопрос в том, стоит ли оно этой цены. — Стоит, — сказал Феофан. — Не всегда, — возразил Скарамучча. Зандик задумался. — Это интересный философский вопрос, — произнёс он наконец. — Я прочитаю об этом. Должна быть литература. Феофан и Скарамучча переглянулись. На мгновение между ними промелькнуло что-то похожее на понимание — два человека, которые пытались достучаться до Зандика на языке эмоций, а он переводил всё на язык науки. — Ты невозможный, — сказали они хором и тут же удивлённо уставились друг на друга. Зандик посмотрел на них с лёгким недоумением. — Вы сказали одно и то же одновременно. Это статистически маловероятно. — Но возможно, — улыбнулся Феофан. — Всё возможно, — согласился Зандик. — Кроме невозможного. И они втроём рассмеялись — впервые за всё время. Смех был негромким, коротким, но он был. И Феофан подумал, что, может быть, не всё потеряно. Может быть, Скарамучча не безнадёжен. Может быть, они смогут найти общий язык. Но это был лишь первый акт. Настоящая драма только начиналась. --- В середине осени «Золотая лилия» готовилась к Празднику урожая. Это был один из главных праздников в Ли Юэ — день, когда благодарят богов за щедрый урожай, украшают дома гирляндами из колосьев и сухих цветов, пекут лунные пряники с начинкой из сладкой фасоли и устраивают ярмарки на главной площади. Для детей «Золотой лилии» это означало две вещи: во-первых, неделю каникул (о, радость!), во-вторых — традиционный праздничный спектакль, который каждая группа готовила самостоятельно. — В этом году, — объявила Яэ Мико, и её глаза хитро блеснули, — мы будем ставить «Легенду о Лунном зайце». Это история о том, как маленький заяц пожертвовал собой, чтобы накормить голодного путника, и боги в награду вознесли его на луну. — Я буду зайцем! — немедленно закричал Итто, вскакивая с места. — Ты будешь деревом, — отрезала Яэ Мико. — Деревом? — Деревья не разговаривают и не размахивают ветками. Идеальная роль для тебя. Итто открыл рот, чтобы возразить, но Горо снова дёрнул его за рукав и что-то зашептал на ухо. Судя по тому, как загорелись глаза Итто, Горо пообещал ему что-то интересное — возможно, что у дерева будут «секретные суперспособности». Роли распределили быстро. Кокоми стала рассказчицей (у неё был самый красивый голос в группе, и она умела читать с выражением). Хэйдзо — голодным путником (он insisted, что это роль с психологической глубиной). Синобу — луной (она должна была висеть над сценой на качелях, и это была самая опасная роль). А на роль Лунного зайца Яэ Мико назначила Феофана. — Ты хорошо играл принца в прошлом году, — сказала она. — У тебя получается передавать эмоции. Заяц — эмоциональная роль. Он должен вызывать у зрителей сочувствие. — Я постараюсь, — тихо ответил Феофан, хотя внутри у него всё дрожало. Главная роль. Опять. В прошлом году он играл принца — и справился. Но тогда у него была поддержка Зандика, который играл дракона. А теперь… — А как же я? — раздался голос Скарамуччи. Он сидел за их столиком и рисовал свои узоры, но теперь отложил карандаш. — Какая роль достанется мне? Яэ Мико заглянула в свои записи. — Ты будешь тенью зайца, — сказала она. — Опять тенью? — Скарамучча скривился. — В прошлом году я был тенью дракона. В этом — тенью зайца. Вы намекаете на что-то? — Тени — самые интересные персонажи, — ответила Яэ Мико. — Они знают то, чего не знают герои. Они видят то, что скрыто. Они говорят то, о чём другие молчат. Разве это не интереснее, чем просто стоять на сцене и читать текст? Скарамучча задумался. Феофан видел, как в его голове крутятся шестерёнки — он анализировал, взвешивал, принимал решение. — Хорошо, — сказал он наконец. — Я согласен. Но при одном условии. — Каком? — У тени будет больше текста, чем в прошлый раз. Я хочу говорить. — Договорились, — улыбнулась Яэ Мико. — Я добавлю тебе монолог. — А Зандик? — спросил Феофан. — Кем будет он? — Зандик… — Яэ Мико заглянула в список и нахмурилась. — Странно, я не записала его. Должно быть, ошибка. — Я не ошибка, — раздался голос Зандика. Он сидел на своём обычном месте и, казалось, вообще не участвовал в обсуждении. — Я просто не хочу играть. — Но это обязательно, — возразила Яэ Мико. — Каждый ребёнок должен участвовать. — Тогда дайте мне самую маленькую роль. Я не люблю быть в центре внимания. Это вызывает ненужный стресс. Яэ Мико задумалась, а потом её лицо озарилось той самой улыбкой, которая всегда предвещала что-то необычное. — Хорошо, — сказала она. — Ты будешь луной. — Но луну уже играет Синобу, — напомнил Хэйдзо. — У нас будет две луны. Близнецы. Это добавит постановке символизма. Зандик будет Молчаливой луной — той, которая не говорит, но освещает путь. А Синобу — Говорящей луной. Синобу, которая уже прикидывала, как будет висеть на качелях, кивнула. — Мне нужен кто-то, кто будет меня страховать. Две луны лучше, чем одна. — Вот и решили, — подвела итог Яэ Мико. — Репетиции начинаются завтра. --- Репетиции «Легенды о Лунном зайце» стали для Феофана настоящим испытанием — и не только из-за сложности роли. Главная проблема заключалась в том, что его партнёром по сцене был Скарамучча. Тень зайца, согласно сценарию, должна была следовать за главным героем повсюду, нашёптывать ему сомнения и страхи, а в финале — попытаться остановить его от самопожертвования. — Ты не должен этого делать, — репетировал Скарамучча, и его голос звучал на удивление убедительно. — Люди неблагодарны. Ты отдашь им всё, а они забудут тебя через день. — Я делаю это не ради благодарности, — отвечал Феофан по тексту. — Я делаю это, потому что так правильно. — Правильно? — Скарамучча обходил его по кругу, и его движения были плавными, гипнотическими. — Кто решает, что правильно, а что нет? Боги? Они молчат. Люди? Они эгоистичны. Только ты сам можешь решать. И я говорю тебе: не жертвуй собой. Это того не стоит. Феофан должен был ответить, глядя прямо в глаза Скарамучче. Но каждый раз, когда он встречался с ним взглядом, его слова застревали в горле. В глазах Скарамуччи было что-то слишком настоящее. Слишком реальное. Как будто он говорил не по сценарию, а от себя. — Ты слишком вживаешься в роль, — заметил однажды Феофан после репетиции. — А ты недостаточно, — парировал Скарамучча. — Твой заяц — святой. Слишком идеальный. Слишком правильный. Настоящие люди не такие. — Откуда ты знаешь, какие настоящие люди? — Я наблюдаю за ними. Всю свою жизнь. — Скарамучча пожал плечами. — Когда ты один, у тебя много времени для наблюдений. Феофан не нашёлся, что ответить. Он уже понял, что за маской надменного богатого мальчика скрывается что-то более глубокое и тёмное. Но каждый раз, когда это что-то прорывалось наружу, он чувствовал себя неуютно. Как будто он случайно заглянул в чужую комнату и увидел то, что не предназначалось для посторонних глаз. Зандик, который должен был висеть над сценой в роли Молчаливой луны, относился к репетициям с обычной для него отстранённостью. Он выучил свои реплики (вернее, отсутствие реплик — его роль действительно была без слов) и теперь использовал время репетиций для чтения. Яэ Мико несколько раз делала ему замечания, но потом махнула рукой. — По крайней мере, он не мешает, — сказала она. — В отличие от некоторых. «Некоторые» — это был Итто, который, играя дерево, умудрялся создавать хаос. Он постоянно ронял декорации, путался в собственных «ветках» (которые сам же и мастерил из палок) и однажды чуть не обрушил всю конструкцию с качелями, на которых должны были висеть луны. Горо, как всегда, героически исправлял последствия его действий. За неделю до спектакля случилось событие, которое Феофан запомнил на всю жизнь. Это была поздняя репетиция — солнце уже село, и в зале зажгли свечи, создавая таинственную, почти мистическую атмосферу. Они репетировали финальную сцену: заяц решает пожертвовать собой, тень пытается его остановить, луны освещают путь. — Ты глупец, — говорил Скарамучча, и его голос дрожал. — Ты отдашь свою жизнь за людей, которые даже не знают твоего имени. Зачем? — Потому что я могу, — отвечал Феофан. — Потому что если не я, то кто? — Пусть кто-нибудь другой! Почему именно ты? — Потому что я здесь. Потому что я вижу голодного путника. Потому что у меня есть то, чем я могу поделиться. — У тебя есть только твоя жизнь! — Скарамучча почти кричал. — И ты готов отдать её? Просто так? — Не просто так, — Феофан покачал головой. — Ради того, чтобы кто-то другой жил. Скарамучча замер. Его лицо, всегда такое надменное, на мгновение стало беззащитным. А потом он сказал — тихо, почти шёпотом, явно отходя от текста: — Ты действительно в это веришь? Что можно отдать жизнь за другого? Что это… правильно? Феофан не знал, что ответить. Это был уже не сценарий. Это был настоящий разговор, который шёл поверх ролей. — Я верю, — сказал он наконец. — Что есть вещи, которые стоят того, чтобы за них умереть. — Например? — Например, защитить того, кого любишь. Скарамучча долго смотрел на него. А потом медленно, очень медленно кивнул. — Я тоже, — прошептал он. — Я тоже в это верю. И в этот момент Феофан понял: Скарамучча не враг. Он соперник. Он сложный, колючий, временами невыносимый. Но он не враг. Потому что враг не может смотреть на тебя с такой болью в глазах. Враг не может верить в то же, во что веришь ты. — Скарамучча, — позвал он. — Что? — Может быть, мы могли бы… попробовать? Быть друзьями? Настоящими? Скарамучча отвернулся. — Я не умею, — сказал он. — Я говорил тебе. — А ты попробуй. Как я. Как мы все. Скарамучча долго молчал. А потом — едва заметно — кивнул. — Я попробую, — сказал он. — Но ничего не обещаю. — Этого достаточно, — ответил Феофан. — Этого всегда достаточно. С качелей над сценой, где висел Зандик, раздался тихий голос: — Это было очень трогательно. Но если вы закончили, может быть, продолжим репетицию? Я тут вишу уже двадцать минут. Феофан и Скарамучча переглянулись и неожиданно для себя рассмеялись. Даже Зандик, кажется, едва заметно улыбнулся. — Продолжим, — сказала Яэ Мико, которая всё это время молча наблюдала за ними. — И, Скарамучча, оставь эту импровизацию для спектакля. Она была хороша. Скарамучча кивнул, но Феофан заметил, как его щёки чуть порозовели. Кажется, он не привык к похвале. --- Спектакль «Легенда о Лунном зайце» прошёл с оглушительным успехом. Зал был полон — родители, воспитатели, приглашённые гости. Даже госпожа Райдэн, директриса, сидела в первом ряду и внимательно следила за происходящим. Итто-дерево, вопреки всем прогнозам, ни разу не уронил декорации. Горо, который стоял за кулисами и держал наготове запасные крепления, выдохнул с облегчением. Кокоми-рассказчица читала текст так проникновенно, что несколько зрителей прослезились. Хэйдзо-путник добавил в роль столько драматизма, что Яэ Мико потом сказала: «Ему нужно в театральный». Но главный успех был у Феофана и Скарамуччи. Их финальная сцена — та самая, где тень пытается остановить зайца, — заставила зал замереть. Когда Скарамучча произнёс свой монолог (тот самый, с импровизацией), в зале стало так тихо, что было слышно, как потрескивают свечи. А когда Феофан ответил ему — «Я делаю это, потому что так правильно», — кто-то из зрителей всхлипнул. После спектакля, когда актёры вышли на поклон, зал взорвался аплодисментами. Феофан стоял на сцене, щурясь от яркого света, и чувствовал, как внутри разливается тепло. Он снова справился. Он снова был хорош. И рядом с ним стояли двое — Зандик (Молчаливая луна) и Скарамучча (тень), — и это было правильно. За кулисами, когда зрители разошлись, а дети переодевались, к Феофану подошёл Скарамучча. — Ты хорошо играл, — сказал он. — Ты тоже. — Я знаю. Феофан улыбнулся. Типичный Скарамучча. — Знаешь, — сказал он, — когда ты говорил со мной на сцене, ты смотрел не на зайца. Ты смотрел на меня. — Потому что это была не роль, — неожиданно признался Скарамучча. — Я действительно… завидую тебе. — Завидуешь? Мне? — У тебя есть то, чего у меня никогда не было. Друг. Настоящий. Который принимает тебя. Который не бросает. — Он помолчал. — Ты счастливчик, Феофан. Береги это. — Я берегу, — ответил он. Скарамучча кивнул и пошёл к выходу. — Ты куда? — спросил Феофан. — Домой, — бросил он через плечо. — Меня никто не ждёт, но экипаж уже подали. И в этих словах было столько одиночества, что у Феофана сжалось сердце. После праздника всё пошло своим чередом. Осень сменилась зимой, зима — весной. Дети росли, учились, ссорились и мирились. Скарамучча стал меньше язвить и больше слушать. Он всё ещё смотрел на Зандика тем самым долгим, собственническим взглядом, но теперь в этом взгляде было меньше агрессии и больше грусти. Как будто он знал, что проиграет, но не мог остановиться. В один из тёплых весенних дней, когда сад «Золотой лилии» утопал в цветущих вишнях, а воздух был напоён ароматом лепестков и свежей травы, Феофан, Зандик и Скарамучча сидели на скамейке у пруда. Они уже не были теми маленькими детьми, которые встретились здесь два года назад. Они выросли — не только физически, но и внутренне. Они стали ближе. Или, по крайней мере, пытались. — Знаете, — сказал вдруг Скарамучча, глядя на карпов, — я, кажется, понял кое-что. — Что именно? — спросил Феофан. — Почему вы двое так привязаны друг к другу. — Он перевёл взгляд на Зандика, потом на Феофана. — Вы дополняете друг друга. Как две половины одного целого. Ты, Феофан, даёшь ему эмоции, которых у него нет. А он даёт тебе защиту, которой у тебя нет. Вы — симбиоз. — Я говорил то же самое, — заметил Зандик. — Про симбиоз. — Значит, я у тебя научился, — Скарамучча криво усмехнулся. — Я многому у тебя научился за эти годы. Хотя ты, наверное, этого не замечал. — Я замечал, — ответил Зандик. — Просто не комментировал. — Почему? — Потому что наблюдение не всегда требует комментария. Скарамучча покачал головой, но в его глазах было что-то похожее на благодарность. — Вы оба невозможные, — сказал он. — Но, наверное, именно поэтому я всё ещё здесь. — Мы рады, что ты здесь, — сказал Феофан. — Правда? — Правда. Скарамучча отвернулся, но Феофан успел заметить, как дрогнули его губы. Может быть, это была улыбка. А может быть, просто игра света. — Ладно, — сказал он, вставая. — Пойду, поищу Итто. Он обещал научить меня «боевому кличу великого воина». Кажется, это включает в себя много крика и размахивания руками. Должно быть забавно. И он ушёл, оставив Феофана и Зандика вдвоём. — Как думаешь, — спросил Феофан, глядя ему вслед, — он действительно изменился? Или просто притворяется? — И то, и другое, — ответил Зандик. — Люди не меняются полностью. Они адаптируются. Но его адаптация, кажется, искренняя. — Ты можешь определить искренность? — Могу. Я анализирую мимику, жесты, интонации. У Скарамуччи снизился уровень агрессии на сорок три процента по сравнению с прошлым годом. И он перестал смотреть на тебя как на соперника. — А как он смотрит на меня теперь? — Как на друга, — просто ответил Зандик. — Возможно, не самого близкого. Но друга. Феофан улыбнулся. Друг. Скарамучча — его друг. Кто бы мог подумать? — А ты? — спросил он. — Как ты смотришь на меня? — Как на константу, — ответил Зандик. — Я уже говорил. — Это не меняется? — Никогда. И они остались сидеть у пруда, глядя на золотых карпов, которые всё так же лениво кружили в тёмной воде. Солнце медленно клонилось к закату, окрашивая небо в оттенки розового и золотого. Где-то вдалеке Итто издал свой знаменитый боевой клич, и Скарамучча, судя по звуку, пытался его повторить.