Пока смерть не разлучит нас

Весна в Ли Юэ всегда была временем обновления. Природа пробуждалась от зимнего сна, деревья покрывались свежей листвой, а воздух наполнялся ароматами цветущих вишен и жасмина. Но в тот год весна принесла Феофану не обновление, а первую в его жизни настоящую потерю. Это случилось в середине апреля, когда сады «Золотой лилии» стояли в полном цвету. Феофан запомнил этот день во всех мельчайших деталях — такие дни врезаются в память навсегда, как шрамы, которые никогда не исчезают. Утро началось как обычно. Он проснулся раньше обычного, оделся сам (пуговицы на рубашке наконец перестали путаться), спустился к завтраку. Отца уже не было — он уехал на рассвете в порт встречать какой-то важный груз. Брат спал наверху. А мама… мама не спустилась к завтраку. Это было необычно. Даже в самые плохие дни, даже когда доктор Бай Чжу прописывал ей строгий постельный режим, она старалась спуститься хотя бы на несколько минут — просто чтобы увидеть Феофана перед тем, как он уйдёт в сад. Это был их ритуал. Их маленькая традиция, которая держалась уже много лет. — Где мама? — спросил Феофан у тёти Линь, которая подавала ему рисовую кашу. — Госпожа ещё спит, — ответила няня, но её голос дрогнул. — Она… она очень устала вчера. Ей нужно отдохнуть. Феофан почувствовал, как внутри что-то сжалось. Тётя Линь никогда не лгала ему — она была единственным человеком в доме, кто всегда говорил правду. Но сейчас она явно что-то недоговаривала. — Я хочу её увидеть, — сказал он, отодвигая тарелку. — Маленький господин, вам пора в сад. Госпожа сама спустится, когда отдохнёт. — Я хочу её увидеть, — повторил он твёрже. Тётя Линь вздохнула. Она знала этот тон. Феофан редко настаивал на чём-то, но когда настаивал, переубедить его было невозможно. — Хорошо, — сказала она. — Но только на минутку. Не разбудите её. Он поднялся по лестнице — той самой, с восемнадцатью ступенями, которые Зандик когда-то сосчитал. Дверь в мамину спальню была приоткрыта. Внутри было темно — шторы задёрнуты, камин не затоплен. Пахло лекарствами и лавандой — её любимыми духами. Мама лежала на кровати. Она была очень бледной — бледнее, чем обычно. Её глаза были закрыты, а дыхание — таким тихим, что Феофан едва мог его расслышать. — Мама? — тихо позвал он. Она не ответила. — Мама! Он подбежал к кровати и схватил её за руку. Рука была холодной. Очень холодной. — Мама, проснись! Пожалуйста, проснись! Она открыла глаза. Медленно, с трудом, как будто веки весили целую тонну. Но она открыла их — и посмотрела на него. Её глаза, сиреневые, как и у него, были полны любви. И усталости. И чего-то ещё, чего Феофан не мог понять. — Мой маленький нефрит, — прошептала она. — Ты здесь. — Я здесь, мама. Я всегда здесь. Что с тобой? Почему ты такая холодная? — Я устала, — сказала она. — Очень устала. Доктор Бай Чжу говорил… говорил, что однажды моё сердце не выдержит. — Не говори так! — он сжал её руку крепче. — Ты поправишься. Доктор Бай Чжу принесёт новые лекарства. Мы поедем в Фонтейн, там лучшие врачи. Мы… — Тише, — она подняла руку и погладила его по щеке. Её пальцы были холодными, но прикосновение — нежным. — Не нужно лекарств. Не нужно врачей. Мне просто нужно, чтобы ты знал… — Что знал? — Что я люблю тебя. Больше всего на свете. Ты — лучшее, что случилось в моей жизни. Ты — мой маленький нефрит. Мой самый драгоценный камень. И я хочу, чтобы ты был счастлив. — Я буду счастлив, — прошептал он, и слёзы потекли по его щекам. — Только не уходи. Пожалуйста, не уходи. — Я не ухожу, — сказала она. — Я всегда буду с тобой. Здесь. — Она коснулась его груди, там, где билось сердце. — И здесь. — Она коснулась его лба. — Я буду в твоих воспоминаниях. В твоих снах. В твоих рисунках. Ты никогда не будешь один, мой маленький нефрит. Помни это. — Мама… — И ещё… — её голос стал тише. — Береги своего друга. Того мальчика. Зандика. Он особенный. И он нуждается в тебе. Так же, как ты нуждаешься в нём. — Я буду беречь, — пообещал он, захлёбываясь слезами. — Хорошо, — она улыбнулась, и её улыбка была самой прекрасной вещью, которую он когда-либо видел. — Тогда я спокойна. Она закрыла глаза. Её дыхание стало ещё тише, ещё медленнее. А потом — остановилось совсем. — Мама? — прошептал Феофан. — Мама! Он тряс её за плечи, звал по имени, кричал. Но она не отвечала. Её лицо было спокойным и умиротворённым, как у человека, который наконец обрёл покой после долгой-долгой усталости. Но она не отвечала. В комнату вбежала тётя Линь. Она увидела лицо Феофана, увидела неподвижное тело госпожи — и всё поняла без слов. Она опустилась на колени и обняла мальчика, который рыдал, уткнувшись в холодную руку матери. — Тише, маленький господин, тише, — шептала она, и её собственные слёзы капали на его волосы. — Она ушла. Она больше не страдает. Ей там хорошо. — Я не хочу, чтобы ей было там хорошо! — кричал он. — Я хочу, чтобы она была здесь! Со мной! — Знаю, — тётя Линь гладила его по спине. — Знаю. Они просидели так долго — несколько минут или несколько часов, Феофан потом не мог вспомнить. А потом приехал отец. Он вошёл в комнату, увидел жену, увидел сына — и его лицо не изменилось. Ни слёз, ни криков, ни боли. Только холодная, деловая сосредоточенность. — Когда это случилось? — спросил он у тёти Линь. — Час назад, господин. Маленький господин был с ней. Она умерла у него на руках. Отец кивнул. Затем перевёл взгляд на Феофана. — Перестань плакать, — сказал он. — Слезами горю не поможешь. Иди к себе. Мне нужно заняться организацией похорон. Феофан посмотрел на него. В этот момент он ненавидел отца больше, чем когда-либо в жизни. Ненавидел за его холодность, за его равнодушие, за то, что он не мог даже притвориться, что ему больно. — Вы не любили её, — прошептал он. Отец замер на полпути к двери. — Что ты сказал? — Вы не любили её. Вы никогда её не любили. Она была вам не нужна. И я вам не нужен. — Не говори глупостей, — отрезал отец. — Ты мой сын. Это всё, что имеет значение. — Нет, — сказал Феофан, и его голос дрожал, но был твёрдым. — Это не всё. Он выбежал из комнаты, не дожидаясь ответа. Пробежал по коридору, вниз по лестнице, через сад, мимо фонтана и старого дуба, через ворота — на улицу. Он бежал, сам не зная куда, и слёзы застилали ему глаза. Он бежал, пока не оказался у знакомого дома — небольшого, с вывеской «Медицинская практика доктора Карима». Дом Зандика. Он постучал. Дверь открыл дядя Карим — высокий, худой мужчина с уставшими глазами и добрым лицом. Увидев заплаканного мальчика на пороге, он сразу всё понял. — Проходи, — сказал он, отступая в сторону. — Зандик у себя. Зандик был в своей комнате — маленькой, заставленной книгами и инструментами, с микроскопом на столе и картами на стенах. Он сидел за столом и что-то писал, но когда Феофан вошёл, сразу отложил перо. — Твои показатели в критическом состоянии, — сказал он, оглядывая друга. — Расширенные зрачки, учащённое дыхание, повышенная частота сердечных сокращений, следы слёз на лице. Что случилось? — Мама, — выдохнул Феофан и рухнул на стул. — Она… она… Он не мог произнести это слово. Оно застревало в горле, как кость. Зандик смотрел на него, ожидая, и его лицо было спокойным, но в глазах — тех самых, тёмных, — промелькнуло что-то, чего Феофан раньше не видел. — Твоя мама умерла, — сказал Зандик. Это был не вопрос. Феофан кивнул и разрыдался. Он плакал так, как никогда раньше — громко, навзрыд, захлёбываясь слезами. Вся боль, которую он копил в себе последние часы, прорвалась наружу. Зандик не двигался. Он сидел на своём стуле и смотрел на друга. Его лицо было непроницаемым, но пальцы, сжимавшие край стола, побелели от напряжения. — Что мне делать? — спросил Феофан сквозь слёзы. — Как мне жить без неё? — Я не знаю, — честно ответил Зандик. — Я не умею отвечать на такие вопросы. Но я могу быть рядом. — Этого достаточно? — Не знаю. Но это всё, что у меня есть. Феофан поднял на него заплаканные глаза. Зандик сидел напротив — серьёзный, спокойный, неловкий в своей попытке утешить. Он не умел говорить красивых слов. Не умел обнимать. Но он был здесь. И это было важнее всего. — Спасибо, — прошептал Феофан. — За что? Я ничего не сделал. — Ты здесь. Зандик кивнул. А потом — медленно, неуверенно — протянул руку и положил её поверх руки Феофана. Его пальцы были холодными, но прикосновение — уверенным. — Я здесь, — повторил он. — И я не уйду. Похороны состоялись через три дня. Это был пасмурный, дождливый день — как будто сама природа оплакивала маму. Феофан стоял у могилы в чёрном костюме, который был ему немного великоват, и смотрел, как гроб опускают в землю. Он не плакал — все слёзы кончились за эти дни. Он просто стоял и смотрел. Рядом с ним стояли Зандик и Скарамучча. Они оба пришли, хотя Феофан их не звал. Зандик пришёл, потому что обещал быть рядом. Скарамучча — потому что сам настоял. — Я знаю, что такое терять, — сказал он, когда Феофан спросил, зачем он здесь. — Я не терял мать. Но я терял… других. Это больно. Я не хочу, чтобы ты был один. И теперь они стояли втроём у могилы — Феофан, Зандик и Скарамучча. Три маленькие фигурки под серым небом. Три ребёнка, которые уже познали вкус потери. Три души, связанные чем-то большим, чем просто дружба. Отец стоял поодаль, окружённый деловыми партнёрами. Он не плакал. Его лицо было каменным. Брат стоял рядом с ним — тоже без слёз. Они были похожи — отец и старший сын. Два холодных, безэмоциональных человека. Феофан смотрел на них и думал: «Я не хочу быть таким. Я никогда не буду таким». Когда церемония закончилась и люди начали расходиться, Феофан подошёл к могиле в последний раз. Он положил на свежую землю ветку цветущей вишни — мама любила вишни — и прошептал: — Я буду счастлив. Обещаю. Ради тебя. А потом он повернулся и пошёл прочь. Зандик и Скарамучча последовали за ним — молча, без слов, просто держась рядом. Они вышли с кладбища и направились в город. Дождь прекратился, и сквозь тучи начали пробиваться первые солнечные лучи. Феофан поднял голову к небу и почувствовал, как что-то внутри него меняется. Что-то, чему он ещё не мог дать названия. — Куда ты хочешь пойти? — спросил Зандик. — Не знаю. Куда-нибудь. Подальше отсюда. — Можно пойти к нам, — предложил Скарамучча. — У нас большой дом. И пустой. Отец в отъезде. Мы могли бы… ну, просто посидеть. Помолчать. Феофан посмотрел на него с удивлением. Скарамучча никогда не приглашал никого к себе домой. Он вообще редко говорил о своём доме. — Ты серьёзно? — Да. — Скарамучча отвёл глаза. — Это не потому, что я стал добрым или что-то в этом роде. Просто… я знаю, каково это — быть одному в пустом доме. И я не хочу, чтобы ты был один. Феофан переглянулся с Зандиком. Тот едва заметно пожал плечами — мол, «решай сам». И Феофан кивнул. — Хорошо. Пойдём к тебе. Так они впервые оказались в доме Скарамуччи. Это был огромный особняк в центре города, окружённый высоким забором. Внутри было роскошно — мраморные полы, хрустальные люстры, картины на стенах. Но всё это великолепие казалось мёртвым. Безжизненным. Как музей, в котором никто не живёт. — Здесь очень красиво, — сказал Феофан, оглядываясь. — Здесь очень пусто, — поправил Скарамучча. — Я здесь один. Почти всегда. Отец приезжает раз в несколько месяцев. Прислуга не в счёт. Они прошли в гостиную, где Скарамучча усадил их на огромный диван, обитый бархатом. Прислуга принесла чай и сладости — молча, бесшумно, как тени. — Как ты живёшь здесь один? — спросил Феофан. — Тебе не страшно? — Привык, — пожал плечами Скарамучча. — Сначала было страшно. Потом я понял, что страх не помогает. Он только мешает. — Это очень по-зандиковски, — заметил Феофан. — Я учусь у него, — признался Скарамучча, и в его голосе не было обычной насмешки. — Он многому меня научил. — Например? — Например, тому, что эмоции можно анализировать. Что страх — это просто химическая реакция. Что одиночество — это не навсегда. — Он помолчал. — И тому, что друзья — это не обуза. Зандик, который до этого молчал, поднял голову. — Я этого не говорил, — сказал он. — Не говорил. Но показывал. Своими действиями. Тем, что ты делаешь для Феофана. — Скарамучча посмотрел ему прямо в глаза. — Я хотел бы иметь такого друга, как ты. Но я понимаю, что не заслуживаю. — Заслуживаешь, — тихо сказал Феофан. — Все заслуживают. — Даже я? — Особенно ты. Скарамучча долго молчал. Его пальцы сжимали чашку с чаем так, что побелели костяшки. А потом он вдруг улыбнулся — не своей обычной надменной усмешкой, а по-настоящему. Тепло и немного грустно. — Спасибо, — сказал он. — За это. За то, что вы здесь. — Мы здесь, — подтвердил Зандик. — И мы никуда не уйдём. И они втроём сидели в огромной, пустой гостиной, пили чай и молчали. И это молчание было лучшим утешением, которое Феофан мог себе представить. Следующие несколько недель прошли как в тумане. Феофан ходил в сад, сидел на занятиях, рисовал в альбоме, но всё это происходило как будто не с ним. Как будто он смотрел на свою жизнь со стороны, через мутное стекло. Зандик был рядом постоянно. Он не говорил лишних слов, не пытался развлечь или отвлечь. Он просто был. Сидел рядом на скамейке у пруда. Приносил книги и читал вслух — не дожидаясь, пока Феофан попросит. Делился булочками, которые давала тётя Линь. И однажды, когда Феофан снова начал плакать без видимой причины, он сказал: — Ты можешь плакать столько, сколько нужно. Слёзы содержат кортизол — гормон стресса. Когда ты плачешь, ты выводишь его из организма. Это полезно. Феофан рассмеялся сквозь слёзы. — Ты даже плач анализируешь? — Я всё анализирую. Это помогает. — Тебе помогает? — Мне помогает понимать, — ответил Зандик. — Когда я понимаю, почему происходит то или иное явление, мне становится легче. Может быть, тебе тоже поможет. — Может быть, — согласился Феофан. И он попробовал. Попробовал думать о своей боли как о химической реакции. О своём горе — как о естественном процессе, который однажды закончится. И это действительно помогало. Не сразу. Не полностью. Но помогало. Скарамучча тоже изменился за это время. Он стал меньше язвить, меньше задираться. Он всё ещё смотрел на Зандика тем самым долгим взглядом, но теперь в этом взгляде было что-то другое. Не одержимость. Скорее — благодарность. Однажды, когда они остались вдвоём (Зандик ушёл к доске решать очередную «интеллектуальную дуэль» с Хэйдзо), Скарамучча сказал: — Я должен извиниться перед тобой. — За что? — удивился Феофан. — За то, что говорил тебе в прошлом году. Что ты слабый. Что ты не сможешь удержать альфу. Что ты тень. — Он поморщился, как будто эти слова причиняли ему физическую боль. — Я был неправ. — Я знаю, — спокойно ответил Феофан. — Ты знаешь? — Я знаю, что ты был неправ. Я знал это и тогда. Но я рад, что ты сам это понял. Скарамучча покачал головой. — Ты удивительный, — сказал он. — Любой другой на твоём месте возненавидел бы меня. А ты… ты даёшь мне второй шанс. Почему? — Потому что все заслуживают второй шанс, — ответил Феофан. — Даже ты. — Даже я, — повторил Скарамучча. — Звучит как название книги. — Может быть, когда-нибудь я напишу такую книгу. — Я куплю первый экземпляр. — Скарамучча криво усмехнулся. — У меня есть деньги. Феофан рассмеялся. Впервые за долгое время — искренне, от души. И Скарамучча, глядя на него, тоже улыбнулся. — Знаешь, — сказал он, — кажется, я начинаю понимать, почему Зандик выбрал тебя. — Почему? — Потому что ты — свет. А мы — тьма. И нам нужен кто-то, кто будет светить. Феофан не знал, что ответить. Он просто сидел и чувствовал, как внутри разливается тепло. Тепло, которого он не ощущал с тех пор, как умерла мама. Может быть, он действительно был светом. Может быть, в этом было его предназначение. Год подходил к концу. Выпускной в «Золотой лилии» приближался, и дети готовились к прощанию с садом, который стал для них вторым домом. Феофан смотрел на знакомые лица — Итто, Горо, Кокоми, Синобу, Хэйдзо, Тома, — и думал о том, как сильно они все изменились за эти годы. Они пришли сюда малышами, которые едва умели читать и писать. А уходили — почти взрослыми, готовыми к новым испытаниям. На выпускном вечере Феофан сидел между Зандиком и Скарамуччей и слушал речь госпожи Райдэн. Она говорила о будущем, о новых горизонтах, о том, что знания, полученные здесь, останутся с ними навсегда. Но Феофан думал о другом. О том, что настоящие сокровища «Золотой лилии» — это не знания. Это люди, которых он здесь встретил. — Куда ты пойдёшь теперь? — спросил он у Зандика, когда церемония закончилась. — В школу «Небесный нефрит», — ответил тот. — Дядя говорит, это лучшая подготовка к Академии Сумеру. А ты? — Туда же, — Феофан улыбнулся. — Отец хотел отдать меня в «Академию торговли», но я настоял. Сказал, что хочу учиться там, где учится мой друг. — Ты спорил с отцом? — удивился Зандик. — Да. Впервые в жизни. — Феофан помолчал. — Мама хотела, чтобы я сам выбирал свою судьбу. И я выбрал. — Это смело. — Это необходимо. К ним подошёл Скарамучча. Он был одет в свой лучший костюм — тёмно-фиолетовый, с серебряной вышивкой, — но выглядел непривычно задумчивым. — Я тоже иду в «Небесный нефрит», — сказал он. — Отец хотел отправить меня в Натлан. Но я… в общем, я тоже настоял. — Ты спорил с отцом? — переспросил Феофан. — Нет. Я просто сказал, что если он отправит меня в Натлан, я сбегу и больше никогда не вернусь. — Скарамучча усмехнулся. — Он поверил. — Это шантаж, — заметил Зандик. — Это эффективный метод убеждения. Они втроём рассмеялись — и этот смех был похож на обещание. Обещание того, что их дружба не закончится вместе с детским садом. Что впереди — ещё много лет, много приключений, много всего. — Значит, мы снова будем вместе? — спросил Феофан. — Похоже на то, — кивнул Скарамучча. — Хотя я не уверен, что это хорошая идея. Мы втроём — это гремучая смесь. — Я анализировал, — сказал Зандик. — Вероятность того, что мы устроим хаос в новой школе, составляет примерно семьдесят три процента. — А вероятность того, что мы справимся со всем, что нас ждёт? Зандик задумался. — Девяносто семь процентов, — сказал он наконец. — Плюс-минус два процента погрешности. — Отлично, — улыбнулся Феофан. — Тогда вперёд. И они втроём вышли из ворот «Золотой лилии» в большую жизнь. Впереди были школа, Академия, Фатуи — всё то, что сделает их теми, кем они станут. Но сейчас, в этот момент, они были просто тремя детьми, которые держались за руки и верили, что вместе смогут всё. И они были правы.