World Arena

Год 1633 от Рождества Христова (9-й год года Канъэй). Восьмой день первого месяца. Земли провинции Ямасиро, окраины Киото. Зима в предгорьях Киото всегда дышала сырым, пронизывающим до костей холодом. Ветер, спускавшийся с вершин Хиэй, шуршал сухими стеблями бамбука и глухо бился в плотную бумагу сёдзи старого уединенного поместья. Внутри дома пахло горькой полынной гарью, сырой соломой свежих татами и застоявшимся, тяжелым запахом крови. Мэзио Сакура лежала на спине, тяжело и прерывисто дыша. Её бледное, почти прозрачное лицо, лишенное привычных придворных румян, казалось маской, вырезанной из кости. Роды были долгими, изнуряющими, но та боль, что разрывала её тело последние несколько часов, была ничем по сравнению с той ледяной пустотой, что сковала её сердце. Рядом, завернутые в грубые куски неокрашенного шелка, копошились два крошечных свертка. Они только что явились в этот мир и заявляли о себе слабым, еще хриплым плачем. Акеми — молодая женщина с мягкими чертами лица и глубокими, печальными глазами, бережно обтерла младенцев и, опустившись на колени у футона госпожи, тихо произнесла: — Сакура-сама… Посмотрите на них. У вас родились сыновья. Два здоровых мальчика. Близнецы. Сакура даже не повернула головы. Её взгляд, устремленный в темные деревянные балки потолка, оставался неподвижным, стеклянным и отрешенным. В её ушах всё еще стоял не этот детский плач, а проклятый, чужой шум прибоя и скрип корабельных снастей. Гайдзин. Белый демон. Белый демон явился из бескрайних океанских вод, откуда его никто не звал. Чужак речью, похожей на карканье ворон. Он не знал ни чести, ни стыда, ни законов богов этой земли. Он ошеломил, осквернил и жестоко использовал её, оставив после себя лишь несмываемый позор, а затем трусливо скрылся в морской дали, уйдя безнаказанным обратно к своим чужеземным берегам. Для Сакуры, чья кровь была неразрывно связана с волей и духом зарождающегося Сёгуната Токугава, эти дети не были благословением. Они были карой. Проклятием, рожденным от варвара, грязным пятном на её имени и на теле всей поднебесной страны. — Унеси их, Акеми, — едва слышно, но пугающе твердо прошелестела Сакура. Голос её треснул, как сухой лед. — Мои глаза не желают видеть то, что должно было сгнить во чреве. — Но Сакура-сама… — Акеми испуганно прижала один из свертков к груди. Ребенок в её руках зашевелился, и из-под края шелковой ткани на мгновение показались крошечные, влажные глазки. Сакура резко, с тихим гортанным звуком, повернула лицо к няне. В её темных глазах вспыхнула смесь яростной ненависти и глубокого, нечеловеческого отчаяния. — Они — не мои дети! У них нет матери. У них нет рода. У них не будет имен, которые я могла бы произнести, не осквернив свой язык. Боги отвернулись от меня, когда эти существа пустили корни в моем теле. Отвергни их и ты, если тебе дорога твоя жизнь. Мальчик в руках Акеми заплакал громче, словно почувствовав ледяной холод, исходивший от женщины, которая подарила ему жизнь. Мальчик кричал требовательно, во весь голос, сотрясая крошечными кулачками. Второй близнец, лежал тихо, лишь изредка издавая жалобный, плаксивый писк, и в его маленьких глазках застыли первые слезы. Но Сакура осталась слепа и глуха к их первому зову. Она отвернулась к стене, закрыв глаза, и мысленно навсегда вычеркнула этих близнецов из своего мира. Для неё они перестали существовать в ту самую секунду, когда раздался их первый вздох. Когда за стеной умолк тяжелый, леденящий душу шелест голоса Сакуры-сама, Акеми осторожно, едва ступая по циновкам, выскользнула из её покоев. Сердце женщины бешено колотилось в груди, отдаваясь глухими ударами в ушах. Она до боли прижимала к себе одного из младенцев, пока второго, укутанного в такой же отрез бледного шелка, бережно нёс её супруг — Такахаси Такеши. В коридорах усадьбы царил полумрак. Скользящие тени падали на деревянные перегородки. Такеши, чье лицо казалось высеченным из камня, мрачно посмотрел на жену. Будучи олицетворением города Эдо, он обладал прагматичным умом и суровым характером самурая. Он понимал то, о чем Акеми боялась даже подумать вслух: Сакура-сама была не просто в глубоком отчаянии. В её ослепленной позором, израненной душе зрело страшное горе, способное толкнуть её на детоубийство. Олицетворение Сёгуната не потерпит рядом с собой живое напоминание о грехе гайдзина. — Им нельзя оставаться здесь, — глухо произнес Такеши, указав подбородком в сторону главных покоев. — Её ярость утихнет нескоро. Если она увидит их при свете дня, прольется кровь. — Мы спрячем их, Такеши-доно, — прошептала Акеми, судорожно сглотнув слезы. Как олицетворение древнего Киото, она олицетворяла саму милость и защиту, её душа требовала спасти эти хрупкие жизни во что бы то ни стало. — В восточном крыле. Туда никто не заходит, кроме слуг, которым я доверяю. Там госпожа их не услышит. Мужчина молча кивнул. Было решено поместить близнецов в самую дальнюю, скрытую от посторонних глаз часть поместья, где восточное солнце первыми лучами согревало холодные стены. Но оставлять детей без благословения богов в такое смутное время было немыслимо. Без имен они оставались лишь беззащитными тенями, уязвимыми для злых духов — ёкаев. Поэтому, дождавшись, когда ночная метель утихнет, а небо на востоке окрасится в нежно-розовые тона, супруги укутали поплотнее младенцев в теплые шерстяные накидки и тайно покинули усадьбу. Их путь лежал к подножию горы, где среди вековых сосен и криптомерий прятался старый синтоистский храм. Снег хрустел под их деревянными сандалиями-гэта. Воздух был настолько чистым и морозным, что казался осязаемым. Близнецы вели себя совершенно по-разному: тот, что был крупнее, постоянно возился в руках Такеши, кряхтел и недовольно упирался крошечными ножками; второй же, находившийся на руках у Акеми, затих, широко распахнув свои необычные, пугающие своей глубокой океанской синевой глаза. Пожилой служитель храма, каннуси, встретил их у деревянных ритуальных ворот — тории. Его седые брови удивленно взметнулись вверх, когда он заглянул под шелковые капюшоны и встретился взглядом с младенцами. Синие, словно чужеродное зимнее небо, глаза детей заставили старого монаха на мгновение застыть, но он не произнес ни слова осуждения. Священнослужитель почувствовал: перед ним непростые человеческие дети. От них веяло древней, тяжелой силой ками — божеств самой земли. Старик провел ритуал очищения хараи, обмахнув младенцев бамбуковой ветвью с белыми бумажными лентами сидэ, отгоняя скверну. Затем он долго всматривался в черты лица каждого из братьев, прислушиваясь к их дыханию и шороху ветра за стенами святилища. Наконец, старый монах повернулся к Акеми, державшей тихого, смышленого на вид мальчика, который смотрел на алтарь с каким-то недетским, молчаливым пониманием. — Этот ребенок принесет этой земле величие, пройдя через великие бури, — нараспев произнес каннуси. — Его имя будет Арэта (荒太). Его род — Мэзио (明治王), знаменующий рассвет правления. Затем монах перевел взгляд на второго близнеца, который в этот самый момент звонко и требовательно закричал на весь храм, словно заявляя о своих правах на это место. Такеши ухмыльнулся, крепче перехватив буяна. — А этот… этот станет щитом и мечом, его голос заставит содрогнуться горы, — старик коснулся крошечного лба мальчика. — Его имя будет Хиро (広) Вернувшись в восточное крыло усадьбы, Акеми бережно уложила Арэту и Хиро на мягкий футон. Теперь у них были имена, защищавшие их от тьмы. Но за стенами их тайного убежища, в главных покоях, Мэзио Сакура продолжала погружаться в пучину своего молчаливого, смертоносного безумия