Железный корсет господина мэра

Прошло два года В 7:45 утра Коннор стоял в холле особняка и читал новости на планшете, быстрыми движениями пальцев проматывая ленту. Николь уже сидела в машине с личным водителем, который каждое утро отвозил её в школу. Но вчера вечером возникла внезапная проблема, нарушающая идеальное расписание. Пожилая миссис Хиггинс, гувернантка Николь, серьёзно заболела. Она жила в доме Дойлов с рождения Николь, ей безгранично доверяла Лиз, так как Хиггинс когда-то работала в их доме няней, знала Лиз и её сестру с пелёнок, а позже стала для выросших сестёр кем-то вроде бабушки. И Хиггинс охотно согласилась растить и воспитывать «правнучку» как гувернантка с огромным опытом. Её болезнь настигла как гром среди ясного неба. Срочно понадобился человек, который бы присматривал за Николь после школы и до его возвращения домой. В поисках подходящей кандидатуры Коннор провёл бы не один день, но внутренний голос подсказал с самого утра: все будут забракованы. Это не секретарь в приёмную и даже не экономка в особняк. Это человек, которому будут доверены жизнь и здоровье его дочери, пусть и в безопасном особняке. А в мире существовала только одна женщина, которой Лиз смогла бы доверить дочь, как себе, ему и Хиггинс. И он, как ни странно, тоже… У него оставалось ровно двенадцать минут до собственного отъезда. Но он знал: его водитель успеет привезти гостью вовремя. Коннор по привычке окинул взглядом холл. Идеально повешенные картины, геометрически правильные искусственные цветы в вазах, выложенные в линию подушки на дорогой мебели без единого дефекта. Посмотрел на себя в зеркало — остался доволен. Сделал медленный, дозированный вдох, чувствуя, как под тонкой тканью рубашки скованы напряжением мышцы живота. Угрозы, едкие сплетни и притянутые за уши предвыборные компроматы целились именно туда — под дых. Туда, где у живого человека мягко и уязвимо. Коннор положил ладонь под рёбра и надавил. Твёрдо. Глухо. Непробиваемо. Никакой бетон больше не мог сравниться с тем сплавом контроля и дисциплины, из которого он сковал себя изнутри. За два года участок тела от солнечного сплетения до паха превратился в его личный центр гравитации, в точку сборки нового Коннора Дойла. Там, где у других людей при стрессе сжимался предательский комок страха, где порхали глупые бабочки волнения или ныла пустота одиночества, у него выстроился железобетонный каркас. Коннор ощущал свой живот как монолитную плиту. Сколоченный невидимый железный корсет намертво держал фасад идеального мэра. Благодаря укрепленным мышцам больше не хотелось согнуться пополам от нервных спазмов. Центр боли окончательно превратился в персональный центр воли, а ещё — в реактор, перерабатывающий эмоции в безразличную энергию действия. Теперь весь свинец чужих словесных ударов, жалость бывших друзей, остроумные пули политических оппонентов просто расплющивались о преграду, не оставляя даже вмятины. Правда, и тепло детских объятий тоже потеряло доступ к телу отца. Звонок в дверь прорезал тишину. Коннор открыл дверь сам, опередив экономку. На пороге стояла женщина. Коннор моментально зафиксировал её внешний вид и чуть не скривился от резко ударившего по глазам контраста с его тёмно-коричневыми и серыми поверхностями в доме. Яркое жёлтое пальто, оранжевая водолазка, бордовые замшевые брюки, деревянная подвеска в виде огромной совы с зелёными камнями вместо глаз. Октябрьский ветер растрепал тёмные кудри, но женщина небрежным жестом предпочла разгладить одной рукой бахрому на рыжем клатче. Во второй руке она держала большую дорожную сумку в пёструю клетку. Слишком яркое цветное пятно. Хаос во плоти среди его идеальной обстановки. — Адриана, — произнёс Коннор и сухо кивнул. Голос не дрогнул, хотя сердце пропустило удар. Сестра-близнец покойной жены. Только Элиза была лёгким воздухом, а Адриана — землёй, способной любого вернуть с небес и больно приложить по затылку своей уникальной гравитацией, если понадобится. Но именно она когда-то давно стала его главным советником по вопросу «Как завоевать сердце Лиз и сделать ей предложение». И именно с ней он заключил коалицию «Как уберечь хрупкую Лиз от жестокой реальности». Его и Адриану объединяла любовь к Лиз, других тем для общения у них не находилось. И когда они её потеряли, перестали разговаривать. Каждый предпочёл переживать боль утраты в одиночестве, а всё их сплочение рассыпалось вместе с прахом Лиз, развеянным над океаном. — Привет! Давно не виделись, — бросила она дежурно, не глядя на него. Сделала пару шагов вперёд, осмотрела стены. — Что здесь… — И вдруг резко на каблуках развернулась. — Коннор? — Взгляд зелёно-карих глаз прошил, как рентгеном. — Ты так похудел… Ты что, — голос дрогнул, — заболел… тоже? Она попыталась заглянуть ему в глаза, ища там привычное спокойствие, боль, сочувствие — хоть что-то. Но наткнулась на гладкую серую поверхность. — Я здоров. Ты неправильно прочитала моё сообщение. Няня нужна твоей племяннице. Не мне, — отрезал он. — Сейчас Николь едет в школу. Привезёт её тоже личный водитель после трёх. После школы у неё плотное расписание секций. Здесь, — он всучил ей планшет, — полный график её занятий и передвижений. Раньше её сопровождала Хиггинс. Теперь временно всё это будет делать водитель. Ты будешь приглядывать за ней дома. Пока я не вернусь. У меня очень насыщенный график днём, а вечером первые дебаты на телевидении. Если хочешь, можешь пока навестить Хиггинс. По прогнозам лучших врачей Чикаго ей недолго осталось. Возраст. Адриана моргнула, словно не понимая языка, на котором он говорит. Она снова огляделась по сторонам. — Ты выглядишь так, будто собираешься на фотосессию для журнала Forbes, но лучше бы съездил к врачу, — вдруг заключила она Коннор чуть не застонал от раздражения. Адриана так любила развешивать ярлыки и всему давать названия с пояснениями, в которых он не нуждался. Но, кажется, она только начала тираду… — Твой дом выглядит как частная резиденция королевы или как… реанимация. Но ты говоришь о Хиггинс в настоящей реанимации, как о простой переменной, а не как о няне твоей дочери, которая вложила в Лиз и Николь столько тепла. А это расписание, — она заглянула в планшет, — выглядит как полная фигня. Ты сдурел, Коннор? Это ненормальная нагрузка на семилетнего ребёнка. Он вздохнул. Беззвучно. С молчаливой яростью. Адриана думает, что может говорить с ним, как раньше, что перед ней — прежний Коннор, студент, который послушает её совет. Она помнит его тем наивным мальчишкой, но совсем не знает нынешним. Её память о нём, о его слабостях имела срок давности в двадцать лет. И теперь самое время показать ей, кем он стал, явить другого себя. Утихомирить в зачатке. Не уговорами. А жёсткими условиями. Чтобы она не посмела вытащить воспоминания о его былых слабостях и не начала играть на костях общего прошлого. — Это называется система и распорядок дня, Адриана. Я навёл порядок. И в городе, и в этом доме. И в себе. Она прищурилась. Её взгляд упал на стены в гостиной. — У тебя тут эхо гуляет. Но даже эху здесь одиноко, — осипшим голосом проговорила она. — Где рисунки Никки? Где фотографии? — Рисунки в папках. В её комнате. Фотографии в альбомах. Память должна быть в голове, а не на стенах. На стенах оседает пыль, Адриана. Порядок помогает дисциплине. Дисциплина помогает учёбе. Я сказал: Николь живёт по чёткому расписанию. А тебя я позвал не рамки протирать. Адриана сделала шаг назад, словно он её ударил. — Ты серьёзно? Николь семь лет, Коннор! Она потеряла маму, а теперь ты превращаешь её дом в операционную? — Ей уже семь лет. — Он чётко выделил слово «уже». — Три года без мамы, два из них в чёткой системе. Она в порядке. Полном порядке. Лицо Адрианы начало краснеть. В ней закипал тот самый гремучий темперамент, которого напрочь была лишена воздушная Лиз. И который его до тошноты бесил. — Да ты в своём уме? — рявкнула она. — Остынь, — тихо, но внушительно рыкнул он. Никто не смел так с ним разговаривать. Даже сестра покойной жены. Тем более сестра покойной жены. — Никаких разговоров о «бедной сиротке». Я не позволю культивировать в ней жалость к себе. — Ты спятил, — выдохнула Адриана. — Нет, не так. Кто ты вообще такой? Он с вопросительным вызовом глянул на неё. — Мы знакомы двадцать лет, — пояснила Адриана. — Пятнадцать из которых ты был женат на моей сестре. Пусть после свадьбы наше общение свелось к нескольким встречам и звонкам в год, в основном на праздники, а последние три года мы вообще не общались. Но я помню, каким ты был до свадьбы… Сейчас передо мной не ты. — Уймись, я сказал, — спокойно отрезал он. — Перед тобой я. Настоящий. Даже за два года можно измениться до неузнаваемости, а ты говоришь про срок в двадцать лет. Да и ты никогда не знала меня настоящим, не обольщайся. — Лиз знала… Она бы тебя возненавидела, если бы увидела таким. Запрещённый приём. Удар ниже пояса. Раньше пободное заставило бы согнулся от боли в желудке. Сейчас он лишь чуть сильнее сжал челюсти. — Элиза мертва, Адриана, — произнёс голосом, в котором не прозвучало ни одной живой ноты. — А я жив. И Николь жива. Моя задача — обеспечить её безопасность и будущее. Эмоции — это уязвимость. Я исключил уязвимость. Адриана смотрела на него с ужасом и, кажется, жалостью. — Я пока не поняла точно, но у меня есть два предположения… — прошептала она. — Ты или носишь её траур, как броню, но внутри ты просто трус, который боится почувствовать боль. Или… ты просто умер вместе с Лиз. Только забыл лечь в гроб. Коннор посмотрел на её дорожную сумку у ног. Она лежала криво и нарушала геометрию пространства. — Я ношу костюм от Brioni, Адриана. Ценник на него моментально возвращает к жизни, а вид — обычно отпугивает шакалов, желающих укусить побольнее. Но этот язык моды понятен только политическим львам, а не совам в стиле бохо. Нам сложно будет общаться, поэтому я постараюсь максимально ясно изъясняться. — Он сделал шаг навстречу, прошивая онемевшую Адриану стальным, неморгающим взглядом. — А теперь слушай внимательно. Очень внимательно, — приказал он. — Первое. Я оплачу твой внеплановый отпуск и накину сверху пятьдесят процентов от твоего ежемесячного заработка за сложные условия работы и напряжённый эмоциональный фон ввиду разности нашего словарного запаса. — Он брезгливо изогнул губы. — Второе. Здесь действует определённый режим. У меня предвыборная кампания через четыре месяца. Как только я прихожу домой — ты уходишь через чёрный ход. Мой водитель везёт тебя в отель. Я оплачу премиум-люкс. Но ночевать ты должна за стенами особняка. — Что? Отель? — переспросила она, глядя на него с вызовом, от которого у старого Коннора перехватило бы дыхание. — Я пролетела тысячу миль не для того, чтобы сидеть в номере и заказывать обслуживание. Я приехала к племяннице. И я останусь здесь. В комнате для гостей. Как делала это раньше, когда… когда мы все были семьёй. — Она выдохнула и раздула ноздри. — Я способна обслужить себя сама и для Николь хотя бы попытаться сделать обстановку домашней. А тебе я не прислуга, мне не нужна оплата моего отпуска. Я сама себе хозяйка, могу позволить отдыхать столько, сколько хочу. — Твоё право. Но мой дом — моя крепость. Сейчас ещё и штаб. Здесь бывают журналисты, спонсоры, аналитики. Мне не нужны здесь женщины. Особенно такие красивые, молодые и экстравагантные, как она. Он сделал ещё один шаг навстречу, максимально сокращая между ними расстояние. Они смотрели друг другу глаза в глаза. Сёстры едва до подбородка ему доходили, но Адриана сейчас стояла на высоких каблуках. Пытается быть с ним наравне, смотреть не снизу вверх. Дешёвые уловки. Вот же пёстрая дура. — Именно. — Адриана скрестила руки на груди. — И как будет выглядеть в прессе заголовок: «Мэр Дойл выгнал сестру покойной жены в отель, когда она приехала посидеть с его ребёнком вместо больной няни»? Ты же теперь у нас борец за нравственность, Коннор. Тебе не нужен скандал с родственниками. Она била его же оружием — логикой и пиаром. Какая ирония: хаос по имени Адриана только что сделал шахматный ход. Стоило бы назвать её какой-нибудь фигурой, но королевой — язык не поворачивался. Коннор молчал ровно десять секунд, взвешивая риски. Если она будет в отеле — она бесконтрольна. Она может дать интервью. Может напиться в баре и рассказать, каким он стал сухарём. И ещё хуже — каким она его знала когда-то. Чёртово общее прошлое… Он мог заставить себя стереть память о былом, но не её. Если Адриана здесь — она хотя бы под присмотром. — Ладно, — почти выплюнул он сквозь зубы. — Ты можешь остаться. Лицо Адрианы просветлело, она наклонилась к сумке на полу, но Коннор поднял руку, останавливая её. — На моих условиях. Она замерла, так и не дотянувшись до ручки. — Это ультиматум, Адриана. Слушай внимательно, потому что я не повторяю. Первое: ты живёшь в западном крыле. С Николь ты проводишь время исключительно в особняке с 16:00 до 21:00. С 16:00 до 18:00 она делает уроки, ужинает ровно в 18:00, потом — около двух часов свободного времени и отход ко сну с 20:30. Ты не нарушаешь её график ни на минуту. — Но я… — Второе. — Он повысил голос, перекрывая её возмущение. — Никаких выходов в свет. Никаких появлений на крыльце, в саду или у окон, когда во дворе пресса. Для города тебя здесь нет. Ты — призрак. Он подошёл к ней вплотную. — Мои оппоненты ищут любую грязь или эмоциональную зацепку. «Трагическая родственница», «Слёзы по прошлому» — такие заголовки тоже могут появиться в газетах. Это всё слабости живых людей. А я строю кампанию на силе. Если хоть один папарацци сфотографирует тебя заплаканной или пьяной, или если ты ляпнешь кому-то, что я бессердечный чурбан, — ты вылетишь отсюда быстрее, чем успеешь собрать свой нелепый чемодан. И больше никогда не увидишь Николь. Если она и дальше захочет, будешь до пенсии общаться с ней по телефону, но без права на встречу. Я понятно излагаю? Адриана смотрела на него широко раскрытыми глазами. В них плескался ужас пополам с узнаванием. — Ты торгуешься со мной, — прошептала она. — Ты торгуешься доступом к ребёнку. — Я управляю рисками. Это сделка, Адриана, или трудовой договор, называй как знаешь. Ты получаешь племянницу и крышу над головой. А я — стабильность и отсутствие проблем. Согласна? Адриана подняла руки и сжала кулаки так, что побелели костяшки пальцев. Извращённое удовольствие доставляло понимание: она люто ненавидела его сейчас, но любовь к Николь перевешивала гордость. А, значит, и Адриану тоже можно подчинить, зная, насколько уязвима её броня. Эмоции против логики — итог заранее известен, кому будет засчитана победа. — Я согласна, — без энтузиазма отозвалась она. — Я буду невидимой. Но ты… ты теперь Чудовище. Страшнее, чем в сказке, которую любит твоя дочь. — Я — мэр, — поправил он и коснулся манжетов. — Это почти одно и то же. Добро пожаловать в мой мрачный, стерильный замок, Красавица! И заруби себе на носу — здесь даже пыль живёт по моим правилам. Он нажал кнопку интеркома на стене. — Миссис Лэнг, подготовьте гостевую спальню в западном крыле. У нас гость. Проследите, чтобы шторы там были постоянно задёрнуты. Не прощаясь, он взял свой портфель и вышел в утреннюю прохладу, где его уже ждал чёрный бронированный внедорожник. Сделка заключена. Переменная под контролем.

***

По дороге в мэрию он заехал в свой круглосуточный ресторан, который построил сразу же, как обрёл статус вдовца. Это всегда шумное место стало единственной кухней, куда он мог приходить. Но Коннор построил пятизвёздочный ресторан с пятьюдесятью посадочными местами, с металлодетекторами и ненавязчивой охраной не только для себя. Цены на любые блюда — хоть для богатого, хоть для нищего — были одинаковыми, чтобы любой мог себе позволить фуа-гра и мраморную говядину. Люди с толстыми кошельками избегали посещать заведение с сомнительной репутацией и разношёрстным контингентом. А мэр — по официальной версии — завтракал, обедал и ужинал здесь, чтобы быть ближе к своему народу. Даже если за соседним столиком оказывался немытый бродяга. Но на самом деле главным условием существования ресторана «Gray House» являлись не кухня, не интерьер, не блюдо от шеф-повара. Коннор нуждался в шуме. Гул голосов, звон приборов о фаянс, шипение кофемашины — всё это создавало плотную звуковую завесу, которая не давала тишине разорвать его изнутри во время трапезы. Коннор занял свой столик у окна. Его охрана, водитель и глава аппарата управления Виктор Пирс привычно расположились у него за спиной. Дома, на его собственной кухне, воздух казался спёртым и мёртвым. С тех пор как умерла Лиз, он не мог даже открыть холодильник без тошноты. Запах всего домашнего ассоциировался только с потерей. Там, где раньше пахло её выпечкой и утренним кофе, теперь пахло пылью и отсутствием. А здесь специально для него готовили строго выверенный диетологами, сбалансированный рацион, в котором не было ничего лишнего и пахнущего домом. Только необходимое топливо — никаких удовольствий. По сухому расписанию. Официант подошёл быстро, дежурно улыбаясь. Здесь работали только мужчины. Ещё одно условие его совершенной кухни для поддержания сил. — Доброе утро, господин мэр. Меню по десятому дню вашего рациона или что-то ещё? — Десятый день. Я просил не спрашивать. Сразу подавать, когда я приезжаю. Официант кивнул и исчез, словно тень. Через минуту перед Коннором поставили тарелку. Никакого декора. Никаких соусных разводов или веточек зелени — всего того, чем рестораны пытаются заигрывать с гостем. На стерильно-белом фарфоре лежали три идеально ровных ломтика телятины, приготовленной в вакууме методом су-вид. Бледно-розовые, влажные, лишенные даже намёка на поджаристую корочку. Рядом — стопка с мутноватым, но прозрачным костным бульоном, из которого удалили весь жир. Никакого вкуса жизни — ровно то, что ему нужно, чтобы прожить этот день, не вспоминая, как Лиз когда-то жарила бекон. Еда, которая не пахнет ничем, кроме слабого железа. Еда, которая не напоминает о воскресных обедах, о духовке, о тепле. Еда, которая подпитает его на день, если вдруг придётся пропустить обед и ужин из-за дел. Завтраки он не пропускал никогда. Чтобы существовать и успешно функционировать дальше как мэр для города… Коннор смотрел на свои руки, сложенные на белой скатерти. Он испытывал острую потребность быть среди людей. Чужие жизни, протекающие вокруг, служили доказательством того, что мир всё еще существует, что время идёт. Если бы он попытался поесть в особняке, кусок просто встал бы поперёк горла. Еда в одиночестве казалась предательством. Еда на людях стала необходимостью, как заправка машины. Он взял нож и вилку. Движения были чёткими, отработанными. Разрезать. Наколоть. Положить в рот. Жевать. Глотать. Калории. Белки, жиры, углеводы. Поддержание стабильности биологической оболочки. Вкуса не ощущалось. Мясо могло быть картоном, глиной или мокрой бумагой. Его рецепторы работали — он чувствовал температуру, текстуру, волокна, — но сигнал удовольствия не доходил до мозга. Вместе с Лиз из мира исчезли краски и вкусы. Осталась только форма и проклятая необходимость. Коннор ел, глядя сквозь стекло на улицу. Вдруг за соседним столиком засмеялась женщина. Звонкий, живой звук. Коннор на секунду замер, перестав жевать. Что-то внутри болезненно сжалось, но тут же отпустило, снова превратившись в привычную серую пустоту. Он сделал глоток воды, чтобы протолкнуть безвкусную массу. Нужно доесть. Нужно прожить ещё один день для города, принять важные решения. Вдруг вилка стала тяжёлой. Нестерпимо тяжёлой, будто сделанной из свинца. Коннор смотрел на кусок мяса, наколотый на зубцы. Он выглядел правильно. Идеально… Но для Коннора — просто как кусок мёртвой материи. Чужеродный объект. — Давай, — прошептал он одними губами. Никто не услышал в общем шуме. Он поднёс вилку ко рту. Губы разжались неохотно, словно слиплись. Как только металл коснулся языка, по телу прошла холодная волна. Не отвращение в привычном смысле. Страх. Животный, иррациональный страх перед вторжением. Он заставил себя положить кусок в рот и вытащить вилку. Жевать. Челюсти двигались, но механически, с трудом. Мясо не имело вкуса, но у него ощущалась текстура. Вязкая, волокнистая, сопротивляющаяся. Она казалась огромной, заполняющей весь рот, распухающей с каждой секундой. Словно Коннор пытался прожевать кусок старой тряпки или ком сырой глины. Глотать. Он напряг горло. Ничего. Мышцы гортани окаменели. Коннор попытался ещё раз, собрав всю волю в кулак, приказывая телу выполнить простейшую, базовую функцию, с которой справлялся любой младенец. Глотать, чёрт возьми. Это просто еда. Горло сжалось спазмом. Путь оказался закрыт. Как будто внутри сработал аварийный клапан, перекрывший доступ. К глазам подступили слёзы — не от горя, а от физического усилия и паники. Он не мог вдохнуть. Ком во рту стал удушающим. Коннор резко, судорожно схватил салфетку, прижал её к губам и выплюнул всё, что было во рту. Грудь ходила ходуном, он жадно хватал воздух носом. Сердце колотилось где-то в ушах, заглушая звон посуды вокруг. Коннор смотрел на скомканную белую салфетку в руке с ужасом и искренним непониманием. — Что за бред… — просипел он. Он потянулся к стакану с водой. Жидкость. Может быть, ему нужна просто жидкость? Рука дрожала так сильно, что вода расплескалась на скатерть тёмным пятном. Он поднёс стакан к губам. Глоток. Вода ударилась о невидимую стену в горле и пошла обратно. Коннор закашлялся, давясь, брызги полетели на стол. Люди за соседними столиками начали оборачиваться. Все давно привыкли видеть здесь мэра. Но люди не привыкли видеть, как мэр давится своим идеально выверенным рационом без единого признака жизни на тарелке. — Сэр, вы в порядке? — одновременно спросили Виктор и подоспевший к столику испуганный официант. Коннор сухо кивнул, не глядя на них. «Почему? — билось в голове. — Я не болен. У меня нет ангины. Я должен съесть чёртово мясо». Он чувствовал себя сломанным механизмом. Роботом, у которого перегорела плата питания. Он сидел перед полной тарелкой, окружённый людьми, и понимал, что не сможет пропихнуть в себя ни крошки. Логика рухнула. Остался только стол, серое мясо и не сдавленное узлом Виндзор горло, которое и без удушения галстуком перестало вдруг впускать идеальное топливо внутрь.