Железный корсет господина мэра

Чёрный служебный внедорожник скользил по улицам, но для Коннора каждое торможение отдавалось ударом молота в висок. Рядом, на заднем сиденье, сидел Виктор. Коннор привык видеть своего главного советника и управленеца эффективным, невероятно преданным, как влюблённого в каждый жест и взгляд хозяина пса, но сейчас он казался совершенно невыносимым. Виктор тыкал пальцем в планшет, что-то тараторил, и звук его голоса напоминал назойливое жужжание мухи. — …профсоюзы требуют встречи в два, но у нас в три брифинг по поводу аварии на подстанции, а журналисты хотят получить комментарии по бюджету после заседания комитета… Сэр? Вы меня слышите? Коннор медленно повернул голову — шея хрустнула. Весь его фокус внимания ушёл вовнутрь. А там желудок скручивался от острых спазмов голода. Такие не донимали уже два года. Но терпеть сжимали желудок так сильно, что казалось, будто внутренности уже принялись переваривать сами себя, а кислота поднималась к горлу жгущей изжогой. Несъеденное мясо, выплюнутая вода стояли перед глазами и жгли глотку проклятым фантомом. Тело учиняло бунт, требовало подпитки. Как будто мозг, лишённый топлива, переключился в аварийный режим сохранения жизни. Вот только он активировался слишком рано, всего лишь из-за пропущенного завтрака. И Коннор никак не мог подчинить разбушевавшийся организм. Только ремень усмиряющим рывком затянул сильнее. — Виктор, — голос Коннора стал тихим, вибрирующим, как натянутая струна, — если ты сейчас не заткнёшься, я вышвырну тебя из машины на ходу. Виктор поперхнулся воздухом. — Сэр? Но я же озвучиваю ваш график… — Я знаю свой график! — рявкнул Коннор. — Замолчи, я сказал! Водитель вздрогнул, машина вильнула. Виктор вжался в кожаную обивку, его глаза округлились. И Коннор увидел во взгляде помощника то, что ненавидел больше всего, — осознание, что под непроницаемой маской уверенного лидера может скрываться кто-то другой — эмоциональный и уязвимый. Пирс начал работать в аппарате мэрии в день смерти Лиз. Он не знал того Коннора, который смеялся, спорил с жаром и мог повышать голос просто от азарта. Ему достался только выхолощенный мэр: холодный, циничный, говорящий тихо даже тогда, когда хотел уничтожить. Виктор привык к ледяному Дойлу, который давил тишиной, а не рыком. Привык к мэру, у которого даже раздражение выглядело, как идеально выверенная пауза. Коннору всегда хватало взгляда и пары ровных фраз, чтобы люди сами начинали задыхаться от его ледяной, удушающей ауры. Сейчас же Виктор смотрел так, словно впервые понял: под костюмом, под голосом, под выправкой всё это время жило что-то злое, голодное и слишком живое. Внезапная, предательская ясность в глазах помощника едва не заставила Коннора вцепиться ему в глотку. Машина затормозила у заднего входа в мэрию. Коннор вылетел из салона, не дожидаясь охранников. Ему казалось, что желудок вот-вот проследует по проложенному кислотой пути, поскольку внутри не бродила еда. И в таком случае себе под ноги по ощущениям пришлось бы сплюнуть сам орган. Коннора шатало. Мир вокруг виделся слишком ярким, контуры предметов двоились. Но яркость удерживала его в вертикальном положении. Она кипела в венах вместо сахара. Коридоры власти показались бесконечным лабиринтом. Обычно Коннор шёл здесь, как хозяин — размеренно, кивая сотрудникам. Сегодня он нёсся, как ураган. Люди расступались. Кто-то пытался поздороваться: — Доброе утро, господин мэр, там бумаги по… — С дороги! — прошипел Коннор, даже не взглянув на начальника департамента. Тот отпрянул к стене, уронив папку. Виктор семенил следом, пытаясь не отставать, но боясь приблизиться. — Сэр, бюджетный комитет уже ждёт вас… Коннор резко остановился перед дверями своего кабинета. Развернулся на каблуках. Виктора чуть не занесло по инерции прямо на него. — Убрать их, — сказал Коннор. — Но… комитет? Как убрать? — Я сказал: убрать их нахрен отсюда! — заорал Коннор так, что эхо прокатилось по высокому потолку коридора. — Всех! Комитет, журналистов, профсоюзы! Вышвырни их из здания! Пожилая секретарь в приёмной вскочила, опрокинув стакан с водой. Она смотрела на своего начальника с ужасом. У Коннора, всегда идеально причёсанного, выбилась прядь волос, лоб блестел от испарины, а галстук сбился набок. Но страшнее всего были глаза — запавшие, тёмные, горящие огнём сумасшествия. — Сэр, вы неважно выглядите… — рискнул пискнуть Виктор. — Может, врача? Или воды? Слово «вода» стало триггером. Коннор схватил тяжёлую хрустальную вазу со стойки. Красивое, дорогое изделие, подарок от какого-то дипломата. — Мне не нужна вода! — заорал он и с размаху швырнул вазу в стену. Оглушительный грохот заполнил пространство. Осколки брызнули во все стороны, как шрапнель. Секретарь взвизгнула, закрыв голову руками. Виктор застыл с открытым ртом, побелев, как полотно. В наступившей гробовой тишине тяжёлое дыхание Коннора казалось звуком работающего кузнечного меха. — Мне нужно, чтобы вы все исчезли, — прохрипел он. Голос сорвался. — Вон. Все вон! Коннор толкнул дверь в свой кабинет, вошёл внутрь и с силой захлопнул её за собой. Щёлкнул замок. Оставшись один, он прислонился спиной к двери и сполз вниз, на пол. Ноги больше не держали. Руки тряслись так, что он не мог расстегнуть верхнюю пуговицу рубашки, которая душила. Ярость уходила, оставляя после себя чёрную, липкую слабость. Он хотел в эту секунду глянуть на себя в зеркало, чтобы быстрее собрать каркас обратно. Но встать на ноги казалось пока чем-то невозможным. Тогда он попытался как будто бы выйти из тела и глянуть на себя со стороны, из другого угла кабинета. Делал так всегда, когда по близости не находилось отражающих поверхностей. И ясно увидел печальное зрелище: мэр города, самый влиятельный человек Чикаго, сейчас сидел на полу, скорчившись от агонии в животе, понимая, что только что на глазах у всех уничтожил свою репутацию. Но хуже всего убивало то, что он всё ещё чувствовал запах. Фантомный запах выпечки Лиз, которого здесь не могло быть. Густой, сладкий, тёплый. Запах дрожжевого теста, корицы и карамелизированного сахара. Запах воскресного утра в доме, которого больше не существовало. Запах прошлого, от которого его люто мутило. Коннор полусидел на полу, прислонившись спиной к запертой двери. Роскошный итальянский ковёр неприятно, но отрезвляюще колол ладони. Коннора трясло — крупной, противной дрожью, от которой стучали зубы. Желудок крутило в тугой, болезненный узел, словно он уже во всю переваривал себя. Голод воспринимался уже не просто желанием поесть, он зиял чёрной дырой в центре его существа и железного корсета мышц, высасывающей остатки рассудка. Коннор зажмурился, пытаясь прогнать наваждение. — Это не по-настоящему, — прошептал он в тишину кабинета. — Здесь пахнет только бумагами. Но когда открыл глаза, запах не исчез. Наоборот, мир вокруг изменился. Огромный кабинет мэра — дуб, кожа, холодный блеск металла и стекла — вдруг потерял свою чёткость. Границы реальности поплыли, как акварель под дождём. Свет, пробивающийся сквозь жалюзи, стал мягче, золотистее. Воздух потеплел. У его массивного письменного стола, заваленного документами городской важности, кто-то стоял. Сердце Коннора пропустило удар, а затем забилось в рёбрах, как пойманная птица. Лиз. Она стояла спиной к нему, что-то делая на краю стола. Но он заметил тот самый дурацкий фартук в жёлтый цветочек, который грозился выбросить миллион раз. Волосы, небрежно заколотые наверх, открывали тонкую шею — он знал там каждую родинку. — Лиз? — Голос Коннора стал похож на скрип несмазанной петли. Она обернулась. Лиз не выглядела бледной тенью или призраком. Она виделась абсолютно мучительно реальной. Румянец на щеках, лёгкая испарина на лбу от жара духовки, морщинки в уголках глаз, когда она улыбалась. Вся она светилась жизнью — той самой жизнью, которой в нём самом уже почти не осталось. — Родной, тебе срочно нужно поесть и отдохнуть, — сказала она. Её голос… Мягкий, немного хрипловатый тембр, который он пытался воспроизвести в памяти каждый вечер и не мог. Теперь голос звучал так ясно, будто она никогда не уходила. — Тебя здесь нет. — Коннор попытался подняться, но тело не слушалось. Он смог только опереться на локти. Чудовищная слабость точила изнутри. Лиз рассмеялась. Чистым звуком, как колокольчик, и совершенно неуместным в этом кабинете, пропитанном хроническим стрессом. — Глупости. Я всегда здесь. Я рядом с тобой. Ты просто слишком занят, чтобы замечать. Она взяла со стола тарелку. Коннор увидел, что прямо поверх запечатанных секретных отчётов по бюджету стоит блюдо с её фирменными булочками с корицей. Горячими. Парящими. Глазурь медленно стекала по бокам. — Ты совсем заработался, Коннор, — сказала она с нежным упрёком, подходя ближе. — Посмотри на себя. Кожа да кости. И такой злой. Ты всегда становишься абсолютно невыносимым, когда голоден или когда у тебя болит живот. Она опустилась на колени прямо на ковер перед ним. Теперь он видел каждую веснушку на её носу. От Лиз так удушающе пахло лавандой, ванилью и домом. — Поешь. — Она положила руку на его живот, принялась мягко массировать каменные мышцы и протянула булочку. — Любимый, зачем ты так издеваешься над собой? Коннор смотрел на выпечку. Вот где идеальная еда, а не тошнотворный полезный рацион. Он помнил вкус блюд жены — сладкий, пряный, мягкий. Его рот наполнился слюной, желудок спазмировал до искр из глаз, требуя принять дар. Рука сама потянулась вперёд. Пальцы дрожали так сильно, что он едва мог контролировать их. Он коснулся тёплого бока булочки. — Давай же, — ласково подбодрила Лиз. — Это вкусно. Я старалась для тебя. Станет легче, обещаю. Я здесь. Я с тобой. Я помогу. Она продолжила массировать его живот, и Коннор гортанно застонал от облегчения. Её руки всегда самым целебным образом развязывали даже самые сложные узлы спазмов. Коннор благодарно улыбнулся ей и поднёс булочку к лицу. Запах ударил в ноздри, обещая окончательное избавление от страданий, обещая конец мучительной пытки. Он открыл рот. И тут его взгляд встретился с её глазами. В них разливалась бесконечная любовь, но за этой любовью пряталась пустота. Глаза мёртвой женщины, которую его изголодавшийся мозг вытащил из небытия. Если он съест проклятую булку, он предаст её память. Если он съест домашнюю пищу, он признает, что может жить без неё. Признает, что еда может иметь вкус, даже когда её нет рядом. А её нет! Её больше нет… — Я не могу, — прохрипел он. Слёзы, горячие и злые, брызнули из глаз. — Лиз, я не могу без тебя. Может, я умер? Улыбка Лиз дрогнула, стала грустной. — Ты — живой, Коннор. Пока ещё живой. Милый, пожалуйста… Вернись. Куда ты дел моего мужа, который объедался выпечкой, а потом так уморительно стонал на диване от удовольствия? — Я его убил. — Он отдёрнул руку, и булочка упала на ковер. — И похоронил вместе с тобой. Но тело забыло остановиться. И если так, оно не может быть мягким, как булка. Ради Ни… — Коннор распахнул глаза и тяжело сглотнул. — Почему ты пришла ко мне? Почему не спрашиваешь про нашу дочь? — Наша дочь, — Лиз погладила его по лицу, — пережила мою смерть, отпустила на облачко, а ты — нет. Ты хочешь быть со мной, а я хочу, чтобы ты жил дальше без меня. Он зажмурился и закрыл голову руками, прячась от видения. — Уходи, пожалуйста, уходи, — зашептал он, раскачиваясь из стороны в сторону. — Не мучай меня. Запах корицы начал слабеть, уступая место запаху пыли и собственного пота… — Лиз, ты, как всегда права. Я так устал… Хочу проиграть выборы больше, чем выиграть. Сдаться, отдать груз ответственности. И быть с тобой… Внезапно он испугался произнесённых слов. Тайное, постыдное желание вырвалось откуда-то из самых тёмных глубин подсознания. Но сознание тут же мощным ударом и голосом покойной жены вбило в поплывший мозг: «Николь. Ты можешь проиграть выборы. Но не смей оставлять её одну». Лиз пропала. Вместе с булочками и… болью в животе.

***

Через полчаса перед зеркалом в кабинете Коннор застегнул последнюю пуговицу пиджака. Он сменил пропотевшую рубашку и заодно костюм. Идеально. Ни одной складки, ни одного лишнего залома ткани. В зеркале отражался не человек, измождённый бессонницей и голодом, а стальной монолит. Иногда монолит увлажняет дождь, но влага всегда высыхает… Коннор чуть приподнял подбородок, ловя тот самый ракурс, который так любили фотографы. Внутри него царила звенящая, хрустальная чистота. То самое чувство абсолютного контроля, ради которого он и жил. Организм, требующий еды, лишь капризное животное, которое он успешно загнал в клетку. Усмирил разбушевавшуюся плоть. Собрался. — Сэр, я перенёс встречу с бюджетным комитетом на четыре часа дня, теперь в расписании появилось пара свободных часов. Предлагаю ещё раз обсудить план первых дебатов, которые состоятся сегодня. — Голос Виктора звучал где-то на периферии, как шум вентилятора. — Но сначала… я заказал бульон. Вам нужно съесть хотя бы пару ложек. Вы же понимаете? Вы смотрите на меня, но я вижу, что вы плывете. Коннор медленно повернулся. Не смог удержать каменное выражение лица — губы расползлись в лёгкой, почти снисходительной полуулыбке. Стало смешно. Бедный, земной Виктор. Он так цепляется за примитивные потребности: еда, сон, безопасность. — Выборы — это марафон, сэр, — продолжал зудеть помощник, семеня следом, когда Коннор двинулся к выходу. — Если вы упадёте в обморок, нас уничтожат. Сэр, пожалуйста. Просто сядьте и поешьте. Коннор остановился у двери, положив руку на холодную латунную ручку. Он чувствовал себя великолепно. Лёгким, как перо, и твёрдым, как алмаз. — Кофе, — произнёс он мягко, почти ласково. — Принеси мне кофе, Виктор. Двойной эспрессо. Без сахара. Виктор замер, едва не выронив планшет. Его лицо исказила гримаса неподдельного беспокойства. — Сэр… но… — Помощник запнулся, глядя на шефа, как на сумасшедшего. — Я же… простите, но я видел, что случилось утром в ресторане. Для вас кофе сейчас — чистый яд. Господин мэр, я знаю, у вас в последнее время нет никаких проблем с желудком, но полчаса назад вы выглядели так, будто вас снова донимают спазмы… Ваше настроение, оно слишком сильно изменилось. Такое бывало, когда у вас бо… Коннор перестал улыбаться. Он холодел внутри, и ему нравилось думать в такие минуты: температура в комнате также стремительно падает и замораживает вокруг всё живое. Он посмотрел Виктору прямо в глаза — тяжёлым, пустым, абсолютно спокойным взглядом. — Заткнись, Виктор. Коннор не повысил голос ни на децибел. Помощник осёкся на полуслове, рот его захлопнулся с тихим стуком. — Кофе. В машину. — Коннор распахнул дверь и шагнул в коридор, навстречу гулу голосов. — Я буду ждать ровно три минуты. К дебатам я готов, нечего обсуждать. Сейчас мы поедем посмотреть, как проходит благоустройство городского кладбища.

***

Весь последующий день прошёл не просто хорошо. Он прошёл безупречно. Поздно вечером Коннор закрыл за собой тяжёлую входную дверь особняка, отрезая мир вспышек, рукопожатий и фальшивых улыбок. В тишине огромного холла ещё звенело эхо аплодисментов. Он помнил каждое слово своей речи на дебатах, каждую идеально выверенную паузу, каждый взгляд, которым он пригвоздил оппонента к месту. Коннор снял пальто и повесил его на вешалку с аккуратностью хирурга, закончившего сложную операцию. Тело ощущалось невероятно лёгким, невесомым. Виктор ошибся. Все они ошибались. Он не нуждался в еде, чтобы функционировать. Он нуждался в чёткой цели. Чистая логика и стратегия снова победили примитивную физиологию. Он чувствовал себя не измождённым, а очищенным. Совершенным механизмом, работающим на чистой энергии воли в центре железного корсета из мышц. Два года он втягивал живот, создавая каркас силы, пока тот окончательно не прилип к позвоночнику. Теперь выправка стала совершенной. И зажатый в тиски желудок больше не имел никакого голоса и возможности качать права… Коннор прошёл вглубь дома, наслаждаясь привычной пустотой. Его крепость. Его храм стерильности и порядка, где ничто… Он замер посреди коридора. Ноздри дёрнулись, втягивая воздух. Запах ударил его, как пощёчина. Густой, тёплый, маслянисто-сладкий. Запах сдобы. Ванили. И корицы. Настолько плотный, что казалось, его можно потрогать руками. Коннор моргнул, глядя в сторону кухни. Его кухня со смерти Лиз напоминала лабораторию: хром, стекло, идеально пустые поверхности. Там не могло пахнуть этим. Там вообще не должно пахнуть жизнью. Больше никогда. Галлюцинация. Опять. Врачи когда-то предупреждали, что он играет с огнём. Но огонь гас, стоило рационализировать своё состояние. Наверное, гипогликемия началась. Мозг, лишенный глюкозы, начал проецировать фантомы. Сейчас он увидит розовых слонов или услышит голоса. Но это просто сбой в системе. Ничего страшного. Всего лишь химическая реакция. Надо выпить воды и лечь спать. Он сделал шаг, намереваясь пройти мимо кухни к лестнице, игнорируя бред обоняния. Но запах стал сильнее. К корице примешался аромат разогретого теста. Слишком реально. Слишком детально для галлюцинации. Взгляд Коннора скользнул по полу и зацепился за полоску света, выбивавшуюся из-под двери кухни. Свет. Там никто никогда не оставлял свет. И в эту секунду ледяная броня, которую он так тщательно полировал весь день, дала трещину. Не от слабости, а от внезапного, оглушающего удара памяти. Сейчас он видел и чувствовал не галлюцинацию. На кухне находился не призрак Лиз, хотя этот запах корицы был её визитной карточкой, её сутью. Коннор застыл, чувствуя, как триумф сменяется холодным ужасом осознания. В его стерильном убежище орудовало не приведение. Адриана. Чёрт! Пазл схлопнулся моментально. Утром она напомнила ему Лиз. Даже если он никогда не видел в них абсолютного сходства, как другие. Её взгляд, едва уловимый запах лавандовых духов, чёртовы слова про прошлую жизнь — всё это невероятным образом ударило, влилось в тело гремучим коктейлем, как яд. Неужели в броне остались бреши? Коннор громко фыркнул. Значит, сегодня ночью он спаяет их намертво. Но какой кретин! Он же сам притащил эту отравляющую заразу в дом. Быстрым шагом Коннор направился на кухню. Толкнул дверь, всё ещё отчаянно надеясь увидеть пустоту. Пусть лучше его мозг взорвут галлюцинации. Но слепая надежда не оправдалась — он шагнул в облако мучной взвеси. Идеальная хромированная поверхность «острова», на которую три года не ставилось ничего грязнее стакана с водой, оказалась засыпана белым порошком. Там стояли миски. Лежали венчики, разорванные пакеты с сахаром. Кухня выглядела как место преступления, оставленное кондитером-маньяком. Но «маньяк» находился здесь же. Посреди хаоса ярким пятном блистала Адриана. В свете лампы её вечернее платье из тёмно-красного шёлка играло переливающимися складками. Струящаяся ткань наряда — явно дизайнерского, стоившего немалых денег, — невероятно притягательно облегала бёдра. Но тонкую талию, как финальный штрих, подчёркивал небрежно повязанный простой хлопковый передник горничной. Платье одновременно казалось маняще-сексуальным за счёт материала и скольжения по идеальной фигуре и при этом максимально пуританским. Рукав «три четверти», глубокий вырез, но закрытые плечи — возбуждающие игривой скрытностью детали, при желании, могли сыграть злую шутку с мужской фантазией. Коннор мазнул взглядом выше, оторвав глаза, прилипшие к изгибам тела Адрианы. Причёска — сложная высокая укладка — уже начала распадаться, а на щеке, поверх идеального макияжа, белел мучной отпечаток пальца. Адриана вынимала из духовки противень. Жар ударил Коннору в лицо, смешавшись с одуряющим ароматом горячего теста и специй. Он замер в дверях, не в силах соотнести картинку с реальностью. Но медленно осознавал: его храм чистоты осквернили жизнью. И платье Адрианы виделось ему плескающимся вином для причастия, а булки — священной просфорой. Коннор с трудом сглотнул горькую слюну, которую от зародившихся ассоциаций в мозгу больше хотелось сплюнуть себе под ноги. — Что это? — спросил он. Голос прозвучал сухо, с той же интонацией, с какой он мог бы спросить о дохлой крысе на ковре. Адриана с грохотом поставила противень на мраморную столешницу и обернулась. Её глаза сверкнули — ярко, зло, узнаваемо. — Это называется «еда», Коннор, — выплюнула она, сдувая прядь со лба; облачко муки взметнулось в воздух. — Я понимаю, ты мог забыть, как она выглядит, судя по виду твоей кухни. Это не питательный раствор и не энергия космоса. Это булки. С корицей. Тесто, сахар, масло. Страшные вещи, правда? Нарушают стерильность твоего операционного блока. Она схватила полотенце, агрессивно вытирая руки. — Почему ты в платье? — ошалело спросил он. В голове не возникало мысли: она всё-таки собралась выйти в свет. Не посмеет. Тогда… почему? Может, всё-таки галлюцинация? Хотя… Он вспомнил. Лиз всегда носила домашние, спокойные наряды, а Адриана светила яркостью и дерзостью в обычных вещах вроде свитеров, кардиганов и брюк. Интересный контраст получался. Лиз выучилась на искусствоведа, увлекалась живописью, но носила на себе исключительно одежду в пастельных тонах. Ветеринар Адриана, щеголяющая на работе в белом халате, предпочитала полный авангард и эпатаж красок, от которых иногда дёргался глаз. Теперь же Адриана тоже предстала перед ним собой, прежней, как и много лет назад, но несколько усовершенствованной версией. Не в растянутых рыжих кофтах и широких штанах цвета хаки, а на каблуках, в дорогом платье, с причёской. Коннор вдруг вспомнил, как утром кольнул её словами про сову в стиле бохо. Это что, теперь она решила доказать, что может быть утончённой и, главное, способной говорить с ним на одном языке в дорогих тряпках? На 1:1 не тянет пока, но на 1:0,5 — вполне. — Ну, раз мне нельзя выйти в люди, пусть меня увидят такой хотя бы булки с корицей. — Она усмехнулась. — А вообще это мой домашний халат, господин мэр. Успокойся, я не иду давать интервью против тебя. Коннор молчал, глядя на пятно муки на её дорогом красном бедре. Халат? Серьёзно? За минимум две тысячи баксов? Она его сама купила на свою зарплату? Или любовник подарил? Адриана содержала в Вашингтоне частный ветеринарный кабинет, в котором она лечила питомцев богатых и знаменитых личностей. Её популярность и квалификация давно вышли за пределы столицы. К ней везли животных из других городов и штатов. Щедро платили, а она часть суммы жертвовала приютам и клиникам для животных. Видимо, другую тратила на «халаты». «Я люблю больше животных, чем людей. Они не предают», — как-то сказала она. Но он охотно верил: хозяин какого-нибудь фамильного мастифа вполне бы захотел осыпать её ноги золотом в знак благодарности. А потом… Одно дело излечить свою больную собаку, другое — увидеть в Адриане невероятно красивую и эффектную сучку… Которую очень сложно не захотеть. Хотя кто её в здравом уме вынесет дольше часа? Разве что престарелый чихуахуа, да и то не факт. Сумасшедшая. Абсолютно сумасшедшая женщина. Его раздражение нарастало, холодное и острое. Он хотел приказать ей убраться. Вызвать клининг. Вернуть свой вакуум. Адриана швырнула полотенце на стол. И вдруг посмотрела на него — по-настоящему. Не как на политика с экрана, а как на человека, стоявшего в двух шагах. Она явно просканировала взглядом, как на нём висит безупречный костюм. Осмотрела заострившиеся скулы, натянутую, как пергамент, кожу и лихорадочный блеск в глазах. Всё то, чем он так гордился, но то, что вызывало у других обычно беспокойство. Её агрессия испарилась мгновенно, оставив после себя испуганную тишину. — Боже… — выдохнула она, и её плечи опустились. — Посмотри на себя. Она сделала шаг к нему, игнорируя его каменное лицо. — Ты становишься призраком, Коннор. — Её голос дрогнул, потеряв всю ядовитость. — При жизни. Ты словно истончаешься. Ты ешь вообще что-то тяжелее нервов своих подчинённых? Она рассеянно махнула рукой в сторону дымящихся булочек, и в этом жесте было столько безнадежности. — Может, корица напомнит, что ты все ещё жив. Что ты человек из плоти, чёрт возьми… Ты же исчезаешь… Коннор. Её слова вызвали взрыв. Мгновенный, ослепляющий. Словно перегретый котел, который он запаивал весь день, наконец не выдержал давления. Её жалость. Её тон. Его имя, сказанное таким трепетным, нежно-дрожащим голосом. Проклятое слово «призрак». Она посмела смотреть на него так, словно он — сломанная игрушка. Словно он не выиграл сегодня первую битву, а проиграл войну. Коннор резко шагнул вперёд, сокращая дистанцию. Его лицо исказилось, маска ледяного спокойствия разлетелась вдребезги, обнажая под ней оголённые нервы и бушующий шторм. — Кто тебе позволил?! — рявкнул он так, что посуда на полках испуганно звякнула. — Кто дал тебе разводить здесь этот… этот свинарник?! И так со мной разговаривать? Он смахнул со столешницы пачку сахара. Она с глухим стуком ударилась о пол, белые крупинки брызнули по стерильной плитке. — Я не нуждаюсь в твоих булках! Я не нуждаюсь в твоей заботе! И я, чёрт возьми, не нуждаюсь в напоминаниях о том, жив я или нет! Адриана отшатнулась от летящей пачки, но не отступила ни на шаг. Её глаза расширились, но в них не было страха — только упрямство, то самое, фамильное, которое иногда раздражало его в Лиз. Но Лиз мягко уговаривала, с деликатной настойчивостью. А Адриана всегда пёрла тараном. — Прекрати орать! — крикнула она в ответ, перекрывая его голос. — Ты слышишь себя? — Я ору, потому что ты перешла все возможные границы! — Коннор навис над ней, его трясло от адреналина и голода, но он трансформировал эту дрожь в необходимую сейчас ярость. — Это мой дом! Здесь мои правила! Здесь нет места ничему лишнему, и уж тем более тебе с твоими дешевыми сантиментами! Убирайся! Сейчас же! — Нет! — Она буквально швырнула слово ему в лицо с гневом. — Я никуда не уйду, пока ты выглядишь как живой мертвец! Посмотри на свои руки, Коннор! Они трясутся! Ты думаешь, это власть? Это истощение! Ты убиваешь себя, и я не буду стоять и смотреть, как ты догораешь! Во имя Л… — Я побеждаю! — взревел он, ударив ладонью по столу так, что облако муки взвилось вверх, оседая на его безупречном рукаве. — Я собрался! Я идеален! Весь город видит лидера, и только ты видишь призрака! Потому что ты слепая дура, Адриана! Не лезь ко мне! Я позвал тебя, чтобы ты присмотрела за Николь! Что ела моя дочь? — гаркнул он. — Почему здесь только выпечка? — Ты осёл? — удивлённо просипела она. — Здесь все живут по твоим отбитым правилам, даже призраки мышей в подвале. Мне показали, где нужно готовить для Николь. В пристройке для прислуги! — Её голос сорвался на визг, но она не замолчала. — А не на этом сраном алтаре твоего стерильного храма. Там я приготовила ужин для твоей дочери. А здесь испекла булки для тебя. Чтобы посмотреть, жив ли Коннор, которого я когда-то знала. Помню, как ты их любил… Но нет, теперь вижу, его больше нет с нами. И если бы Лиз видела, во что ты превратился, она бы сама затолкала эту булку тебе в глотку! — Лиз здесь нет! — Коннор задыхался, воздух с запахом корицы драл горло. — Её нет! Есть только я! И мне хватит сил вышвырнуть тебя отсюда лично! — Попробуй! — Она шагнула к нему, вплотную, уперев руки в бока, пачкая его костюм мукой. — Давай! Примени силу! Герой города против женщины с противнем! Давай, Коннор, покажи, какой ты сильный! Они стояли друг напротив друга, тяжело дыша. В воздухе висела мучная пыль и запах сдобы, смешанный с электричеством чистой ненависти. Коннор сверкал бешенством, ведь Адриана оказалась права. И от её правоты он ненавидел её ещё сильнее. Ему невыносимо хотелось схватить её за плечи и вышвырнуть за дверь. Вытолкать в холодную ночную тьму, вместе с этим удушливым запахом уюта, который она притащила с собой. Ему нужно было вернуть тишину. Вернуть свой порядок. Он сжал кулаки так, что побелели костяшки, пытаясь удержать остатки самоконтроля. — Убирайся из кухни, — процедил он сквозь зубы, чувствуя, как пульсирует вена на виске. Давление, мать его, уже зашкалило. — Не хочешь уходить из дома? Ладно. Иди к Николь. Исчезни с моих глаз. Адриана, всё ещё тяжело дыша после крика, вдруг замерла. На её лице, испачканном мукой, появилась злая, торжествующая усмешка. Она медленно, демонстративно подняла левую руку и постучала пальцем по циферблату часов. — К Николь? — переспросила она с ядовитой вежливостью. — Серьёзно? — Она поднесла запястье ближе к его лицу. — Двадцать три ноль-ноль, Коннор. Моё время с ней вышло два часа назад, твоя дочь давно спит. Он моргнул, на секунду сбитый с толку. — Что?.. — О, теряешь память, мозг уже начал перевариваться от голода? По твоим правилам, — отчеканила она, наслаждаясь его замешательством. — Пункт четыре договора, который меня заставил подписать твой юрист. «Посещения строго регламентированы. Никаких контактов после отбоя». Или ты забыл собственный устав в приступе величия? Я не имею права к ней заходить. Она развернулась к столу и с грохотом опустила лопатку на противень, поддевая горячую, истекающую сиропом булку. — Не хочешь есть? Твоё право, — бросила она через плечо, не глядя на него. — Можешь морить себя голодом, сколько влезет. Считай это высшей формой аскетизма. Тебе бы в монахи баллотироваться, а не в мэры на второй срок. Но Николь… Адриана резко повернулась, держа тарелку в руках, как щит. — Николь будет есть нормальную еду. Здесь. За этим столом. Я не позволю тебе кормить ребёнка в пристройке, как собачонку, которой нельзя пачкать паркет. Подальше от папочки, чтобы его рецепторы не перевозбудились от запаха корицы и ванили. Николь слишком похожа на тебя. Больше, чем мне бы хотелось. И я надеюсь, что твой больной желудок ей в наследство не достался. В любом случае, я не позволю таскать её по пристройкам и ресторанам только ради того, чтобы твой драгоценный храм оставался чистым. — Мой ребёнок здоров, — выплюнул Коннор своим замораживающим пространство тоном. Понял: словесный напалм ярости не способен победить бушующую землю в огне, он только распаляет её сильнее. — И мой желудок тоже в полном порядке. Лиз его вылечила. Теперь я могу переваривать не только тяжёлую пищу, но и гвозди. — С перевариванием «гвоздей» ты и раньше неплохо справлялся. А вот эмоции и переживания, которые ты глотал и которыми давился, не в силах пережевать, раздували твой живот. Предположу, ты запретил себе чувствовать, поэтому теперь существуешь за счёт иллюзии: всё под контролем, даже желудочно-кишечный тракт. Но… — Прекрати! — холодно рыкнул он. — Прекрати сканировать меня, будто пса на приёме. Я — человек, а не твой пациент. — Вот именно. Ты — человек. И как бы ты себя ни умертвлял, чудесно, что физиология не зависит от твоих приказов. Рано или поздно она напомнит тебе, кто в теле хозяин. — Она поставила тарелку на стол, сделала шаг вперёд, вынуждая его отступить. — А в доме, где живёт ребёнок, на кухне должно пахнуть едой, Коннор. А не дезинфекцией и твоим безумием. И только посмей оспорить моё решение. — И что ты сделаешь? — Его глаза сверкнули опасным азартом. — Лучше тебе не знать, господин мэр, насколько далёко я могу зайти, защищая дочь моей сестры. — Она отчётливо выделила слово «моей». — Ах надо же, защитница явилась, — зло улыбнулся он. — Где же ты была все три года со смерти Лиз? Сколько раз навестила племянницу? Строила карьеру и личную жизнь? Если бы я тебя сюда не позвал… Адриана едва заметно вздрогнула. Глаза полыхнули презрением. — Да как ты смеешь! — шикнула она. — Ты лучше меня знаешь, почему меня здесь не было! Или тоже забыл? — спросила она чуть тише. — Ты меня сюда не звал. Ни разу. Даже когда я просила разрешить повидаться с Николь, ты сказал не приезжать и организовал нам встречу в онлайн. В обитель мэра не проникнуть без приглашения. Ты чётко сказал на следующий день после похорон: «Мы справимся. Уезжай». Забыл? Он молчал, глядя на неё в упор и боялся отвести взгляд, как проигравший. —Ты можешь быть кем угодно, но не смей лицемерить так подло, — продолжила Адриана. — Я бы прилетала к ней каждые выходные, если бы ты позволил. — Она выдохнула яростно, задержала дыхание. — Вместо этого ты соизволил разрешить говорить с ней каждый день по телефону или по видеосвязи. Ах да, спасибо, что вклинил наши переговоры в плотное расписание Никки, я оценила теперь этот жест. Пропотел, наверное, весь, бедный, пока искал полчаса в плотном графике на тётю. Одно не могу понять, как ты заставил ребёнка говорить, что папа в порядке, просто очень занят. Я ни разу по ней не поняла, что что-то не так. Иначе бы примчала раньше, и никакая охрана меня бы не сдержала! — Потому что она говорила правду! — гавкнул он. — Я в порядке, я — мэр. А она — дочь мэра. Моя кровь и мои гены! — Так вот, господин мэр, если я всё-таки попала сюда, здесь, на этой кухне, ради твоего же ребёнка ты позволишь мне готовить для неё. Чтобы она чувствовала себя будущей хозяйкой, а не прислугой. — Адриана снова хлопнула себя по бёдрам обеими руками и ударила каблуком по кафелю. Слова уже стояли у него в горле — жёсткие, уничтожающие, способные размазать её по этому мучному полу. Он открыл рот, чтобы напомнить ей, кто оплачивает этот дом, эту кухню и даже воздух, которым она здесь дышит. Или она подчиняется правилам, или пусть выметается сегодня же! Но вместо звука пришла чернота. Она накатила с периферии зрения, как густые чернильные точки, мгновенно съедая чёткость линий. Лицо Адрианы поплыло, превращаясь в размытое пятно. Пол под ногами качнулся, словно палуба корабля в шторм. Коннор судорожно втянул воздух, но вместо кислорода лёгкие наполнились приторной, тошнотворной корицей. Ему пришлось схватиться за столешницу. Пальцы побелели, впиваясь в дерево. Коннор увидел, как Адриана дёрнулась к нему с испуганным лицом, но он выставил перед собой руку — резким, отторгающим жестом. — Не смей ко мне прикасаться! Наслаждайся своей маленькой победой, — прохрипел он. Голос звучал чужим, глухим, будто из-под воды. — Играй в добрую тётушку, пока я позволяю. Я принял. Ради Николь — готовь здесь. Но не привыкай. Прислуга долго не задерживается в моём доме. Он увидел, как слова хлестнули её, увидел вспышку обиды в её глазах, и это дало ему сил развернуться. Спина прямая. Живот врос в позвоночник. Шаг уверенный. Каждый метр до лестницы стоил титанических усилий. Он шёл сквозь вязкий туман, фокусируясь только на одной точке — двери своей спальни. Сзади доносилось звяканье посуды, но он не обернулся. Броня держалась на честном слове и остатках гордости. Он вошёл в свою комнату. Темнота. Прохлада. Никакой корицы. Захлопнул дверь и с сухим щелчком повернул замок. Только тогда позволил себе выдохнуть. Ноги подогнулись, и он привалился спиной к двери, медленно сползая на пол. Второй раз за проклятый день. Идеальный костюм окончательно смялся, галстук превратился в удавку, ремень — в орудие пытки. Он думал: всё закончилось, осталось раздеться и лечь. Но не знал: всё только начиналось. Адреналин, державший его в струне весь день, схлынул, оставив после себя выжженную пустыню. А на смену ему пришла боль… Не просто голод. Что-то злое, живое. Внутри пустого живота словно сжался ледяной кулак. Спазм скрутил внутренности, заставляя согнуться пополам. Желудок, который он без проблем игнорировал два года, теперь яростно мстил. Пульсировал тупой, ноющей болью, отдающей под рёбра. Коннор зажмурился, стиснув зубы до скрипа. Руки инстинктивно прижались к животу, пытаясь унять противную, сосущую пустоту. — Слабость… — прошептал он в темноту, ненавидя себя за стоны, сыпавшиеся помимо воли. — Это просто слабость. Убью. Но боль не слушала логику. Она пульсировала в такт бешеному стуку сердца: еды… еды… еды… Он сидел на полу в темноте своей роскошной спальни. Зеркала перед ним снова не оказалось, но он видел своё отражение со стороны. Победитель, собравшийся лидер, кумир миллионов… которого жалко трясло от того, как мучительно и унизительно тело требовало кусок той самой проклятой булки с корицей.