Железный корсет господина мэра

Следующий день стёрся из памяти ещё до того, как закончился. Встречи, подписи, брифинги — всё слилось в серую, дребезжащую полосу. Коннор двигался на автопилоте. Его тело превратилось в сухой, скрипучий механизм, работающий на последних каплях резервного топлива. Во рту было сухо, как в пустыне, но каждый глоток воды вызывал тошноту. Горло со вчерашнего утра продолжало сжиматься, отказываясь принимать что-либо твёрже жидкости. И абсолютно пустой желудок вдруг проявил небывалую солидарность: после вчерашнего бунта не тревожил и вёл себя подозрительно тихо. Когда он переступил порог дома, тишина оглушила его. Ни звука. Ни шагов. Ни раздражающего стука каблуков Адрианы, ни смеха Николь. Только далёкий шум города за бронированными стёклами. Он глянул на часы. Скоро полночь. Николь давно десятый сон видит. А Адриана… К чёрту Адриану. Коннор побрёл на кухню, ведомый каким-то животным инстинктом, хотя разум твердил: «В душ. И спать. Выключиться. Восстановиться». Он ударил кулаком по выключателю и замер с открытым ртом. На «острове», в круге тёплого света от единственной включённой лампы, стояло большое керамическое блюдо, накрытое фольгой. Рядом — записка. Он не стал её читать. Смахнул бумажку на пол, не глядя. Сквозь щель в фольге пробивался запах. Розмарин. Чеснок. Томлёное мясо. Густой, тяжёлый запах, который обволакивал, душил, звал. Коннор закрыл рот, сглотнул. Лицо исказила гримаса отвращения. Адриана оставила ему подачку. Как бездомному псу. — Я не буду это есть, — сказал он вслух. Голос осыпался, как крошки сухаря. Коннор развернулся, чтобы уйти, но внезапно с диким рёвом проснулся желудок. Подкаты голода в секунду стали острыми и болезненными. Спазмы заставили остановиться, беспомощно вжать ладонь под левое ребро. Кажется, пришло время найти варианты победы в битве со сжавшимся горлом и пропихнуть через него пищу. В голове вспыхнул план: сейчас он сядет в машину. Доедет до своего круглосуточного ресторана. Сделает заказ по личному меню, согласно рациону дня. Какой там у него сегодня день? Забыл уже… Неважно! Что бы ему ни приготовили, он съест пищу ножом и вилкой, на белой скатерти, как цивилизованный человек. Как мэр. Как хозяин своей жизни. Он сделал шаг к выходу. И его колени предательски подогнулись. Пришлось схватиться за край столешницы, чтобы не рухнуть. Ноги налились свинцом. Руки дрожали так сильно, что ключи от дома, которые он всё ещё сжимал, выскользнули и со звоном ударились об пол. Он смотрел на них. Нагнуться и поднять казалось задачей, достойной Геракла. Сил не осталось. Их даже не находилось на то, чтобы вдохнуть полной грудью. Спазмы скручивали тело, нагибая к земле всё ниже. Взгляд вернулся к блюду под фольгой. К чёрту! Коннор протянул руку и рывком сорвал серебристый лист. Горячий пар ударил в лицо. Рагу. Густое, тёмное, с крупными кусками говядины и овощами, которые, казалось, таяли от одного взгляда. Мозг отключился. Щелчок — и мэр Дойл, стратег и перфекционист, исчез. Остался только голодный зверь. Он не искал тарелку. Не искал вилку. Схватил большую сервировочную лопатку, лежавшую рядом. Первая ложка обожгла рот, но он даже не поморщился. Вкус взорвался на языке чем-то невероятным, почти наркотическим. Соль, жир, насыщенный соус. Тиски спазма вокруг горла разжались, стоило ослабить узел галстука. Желудок, сжавшийся в тугой комок, вдруг раскрылся чёрной дырой, требуя ещё. И ещё. Немедленно. Коннор ел стоя. Сгорбившись над блюдом, как вор. Ложка за ложкой. Быстро. Лихорадочно. Он почти не жевал, глотая куски целиком, давясь, кашляя, но не останавливаясь ни на секунду. Соус капнул на подбородок, на безупречный воротник рубашки, на галстук. Плевать. Ещё. Он зачерпывал картофель, мясо, морковь, запихивая в рот столько, сколько могло поместиться. Он мычал от удовольствия и боли, потому что теперь желудок спазмировал от такой резкой нагрузки, но остановиться казалось невозможным. В какой-то момент лопатка показалась ему слишком тяжёлой. Он отбросил её. Схватил кусок хлеба, лежавший рядом, вымакал им остатки соуса, разорвал зубами мякиш. Последние крошки осыпались на блюдо. Коннор стоял, хрипло дыша, опираясь обеими руками о стол. Грудь ходила ходуном. Сердце колотилось где-то в горле. Во рту играл привкус розмарина и крови — он прикусил щёку в гастрономическом безумии. Перед ним стояло абсолютно чистое, вылизанное до блеска блюдо. Он съел всё. Огромную порцию на троих. За пять минут. Коннор медленно выпрямился, чувствуя тяжесть в животе — плотную, реальную, заземляющую. И тут взгляд упал на его отражение в тёмном окне напротив. Всклокоченный. С безумными глазами. С жирным пятном на галстуке и крошками в уголках губ. Он провёл рукой по рту, глядя на свои пальцы. Они блестели от масла. — Твою ж мать… — выдохнул он в тишину. — Что я наделал? Абсолютный провал. Грехопадение. Крах. Он оттолкнулся от стола, чувствуя себя так, словно проглотил кирпич. Тяжесть в животе стала невыносимой, гротескной. Она тянула вниз, к земле, уничтожая его воздушную, аскетичную лёгкость. Коннор вышел из кухни, не выключив свет. Пусть горит. Пусть освещает место его падения. Он поднимался по лестнице, и каждая ступенька отдавалась глухим ударом внутри. Во рту стоял жирный, пряный привкус. Он попытался сглотнуть слюну, чтобы избавиться от него, но вкус розмарина въелся в рецепторы. — Сука… — выдохнул он, срывая на ходу галстук. Ткань затрещала. Узел не поддавался, и он просто дёрнул его через голову, царапая кожу. Он ненавидел Адриану. Ненавидел её удушающую заботу, её проклятые кулинарные таланты. Она сделала это специально. Совершила подлую диверсию. Она догадывалась: он сломается. И оставила дурманящий капкан, зная, насколько зверь голоден. Коннор ввалился в спальню и, не включая свет, направился в ванную. В зеркале, подсвеченном лишь уличным фонарём, отразилась тень. Он включил воду — ледяную — и начал тереть лицо. Он смывал жир с губ с остервенением, до красноты, до боли. Словно хотел содрать кожу. — Животное… — прошипел он своей тени в отражении. С мокрого подбородка капала вода, смешиваясь с потом, который выступил на лбу. Его трясло. Крупная дрожь била тело — смесь дикой ярости и предательского, наркотического блаженства сытости. Кровь отлила от мозга, приливая к желудку. Организм, получивший топливо, ликовал, выбрасывая в кровь эндорфины. Коннор презирал каждую секунду этого физиологического триумфа. Он испытывал отвращение к своему животу. Тугой, наполненный, выпирающий вперёд. Коннор положил на него руку и тут же одёрнул, словно коснулся чего-то склизкого. Там, внутри, болезненно переваривалась его слабость, заполнившая зияющую три года пустоту. Коннор сорвал с себя рубашку, пуговицы брызнули по кафелю. Брюки, носки — всё полетело в угол, в бесформенную кучу. Стало удушающе жарко. Бросало в жар, как при гриппе, пот тёк градом. Он рухнул на кровать, даже не расправив одеяло. Просто упал лицом в подушку, чувствуя, как комната начинает вращаться. Злость клокотала в горле. На Адриану. На себя — больше всего на себя. «Я вышвырну её. Я сотру этот вкус. Я снова стану чистым». Мысли путались. Сытость навалилась на него тяжёлым, ватным одеялом, утягивая в темноту. Но она обещала не отдых, а падение в липкий морок. Коннор провалился в сон мгновенно, как в тяжёлую кому. Ему снилось, что он стоит на трибуне, перед тысячной толпой, открывает рот, чтобы произнести речь, но вместо слов изо рта сыпется мука. Белая, сухая мука. Она забивает горло, он задыхается, а толпа внизу смеется голосом Адрианы, и пахнет не победой, а сгоревшей корицей, чесноком и… лавандой. Голое тело на шёлковых простынях горело, в судорогах переваривая чересчур плотный ужин, а разум метался в лабиринте стыда и сытого, животного удовольствия.

***

Проснулся Коннор с тяжёлой, свинцовой головой. Попытался подняться — тело не послушалось. Он тихо застонал и потянулся за телефоном. Быстро набрал Виктору смс: «Приеду после девяти». Ни единого объяснения. Мэр не обязан искать причины, но обязан сообщить, что задерживается. Иначе паникер Виктор поднимет на уши спецназ. Едва палец коснулся кнопки «Отправить», Коннор снова провалился в зыбкую, лихорадочную дрёму с внутренним монологом. Конечности ныли, словно после драки, живот распирало и с ленивой опасностью крутило, а во рту стоял ненавистный привкус вчерашнего пиршества. Сытость, которую он ощущал, казалась ему грязной, липкой, как преступление, совершенное в бреду. Через час пришлось собрать всю волю в кулак и отодрать себя от кровати. Душ не принёс облегчения. Впервые за два года Коннор не смотрел на себя в зеркало, пока натягивал одежду и завязывал галстук. Только на часы глянул — Николь к этому моменту уже уехала в школу. Прекрасно. Дочь не должна стать невольным свидетелем того, что он собирался устроить заботливой тёте Адриане. За этот битый час в постели он даже в дрёме подготовился. Придумал речь — жёсткую, уничтожающую, финальную. Он собирался вышвырнуть Адриану из дома, из города, из своей жизни. Но дом оказался пуст. Коннор обошёл все комнаты. Гостевая спальня оказалась идеально убрана, кровать заправлена так, словно на ней никто не спал. Охрана на посту внесла ясность: вчера Адриана вышла из дома через чёрный ход, как только автомобиль мэра проехал блок-пост. За территорией особняка она села в такси, уехала в неизвестном направлении и до сих пор не вернулась. Оставила Коннора одного с его позором и грязной тарелкой на кухне. Сбежала, лишив возможности выплеснуть яд. И он впитал в себя весь яд без остатка. Тот настоящий, мясной, которым она вчера его заполнила, и тот, словесный, эмоциональный, которым он хотел её сокрушить. Спустя несколько часов накопленная отрава принялась убивать его… Приезд в мэрию начался с жёстких дебатов. Только не с оппонентами в кабинете, а с расстройством пищеварения в кабинке туалета. В один момент ленивое кручение превратилось в невыносимую мясорубку, и блистательный политик с оглушительным треском, бульканьем, хеканьем и рёвом вчистую проигрывал своему сегодняшнему врагу — раздувшемуся животу. Весь следующий мучительный час Коннор не мог ни подняться с толчка, ни выпустить из дрожавших рук хозяйственный таз. Съеденное вчера мясо плохо переваренными кусками эвакуировалось из его организма всеми возможными путями. Для всего этажа вход в мужской туалет спешно закрылся на «внеплановый ремонт». Под дверями сортира дежурил Виктор с водой и таблетками. Но проглоченные лекарства тут же стремились с ужасом перед фронтом работы покинуть истерящий желудок. И белые таблетки смотрели на Коннора со дна таза, как выпученные глаза, с укором: «Господин мэр, вы сказочный долбоёб… Зачем же вы так обожрались? Кто вас спасёт? Мы? О, нет, мы пас!» И только Виктор смотрел на него… нейтрально. За малейший намёк на жалость получил бы выговор. А в воспалённом мозге Коннора ритмично, в такт спазмам, вспыхивали всего два слова: Сука. Кретин. Сука. Кретин. Какой кретин! Зачем так нажрался? Зачем? Знал же, что за годы идеального меню его желудок сжался до размеров напёрстка. И теперь этот напёрсток безжалостно распёрло до габаритов швейной фабрики, которую он открыл на прошлой неделе. Но какая подлая сучка. Она специально… Специально это сделала. Чтобы ударить. Чтобы добить его же собственной кислотой. Сука. Сука. Сука. Со своей издевательской заботой. Николь она хотела кормить на кухне, как же. Ему в одно горло приготовила огромное блюдо. Чтобы он им объелся до треска в боках, чтобы ему стало больно и плохо. А ей — хорошо. Она могла победить его только на кухне. И ведь победила. Сука такая. Отравила каждую клетку его с таким трудом очищенного, аскетичного тела. Хотя… Коннор похолодел и на миг забыл, для чего его в очередной раз выгнуло перед тазом. Он смотрел широко распахнутыми глазами, зажав пальцами рот. Он же уже сдох. Три года назад. Вместе с Лиз. Нет, Адриана не хотела его убить… Болезненно вздутый живот от крутящих спазмов поднимался и опускался, поднимался и опускался. Ритмично. Как грудь. Как дыхание. Он не подыхал окончательно. Он воскресал. В страшных муках…

***

Весь день Коннор носил тяжёлый живот, не в силах ни стянуть его «корсетом», ни застегнуть жилет, и ярость в нём разбухала, как дрожжевое тесто, распирая рёбра изнутри. Взведённый, как курок, он срывался на подчинённых. Ломал карандаши. Дал выговор секретарю за то, что та слишком громко размешивала сахар. Даже Виктора куда-то сдуло, хотя его идиотский героизм и стойкое желание оставаться рядом с мэром в любой ситуации требовали награды. Иногда казалось, что посмертно. Но этот день показал: у главного помощника всё же не атрофировался инстинкт самосохранения. Дела не дали Коннору приехать домой пораньше, хотя он изо всех сил старался каждый вечер в восемь быть дома. Вечера в особняке принадлежали только ему и Николь, и свободный час до сна он обычно читал дочери книги или внимательно слушал, как у неё прошёл день — иногда куда более интересно, чем у него самого. Но предвыборная гонка набирала обороты, а ворвавшийся хаос по имени Адриана вносил свои ненавистные коррективы в идеальное расписание семьи Дойл. Сегодня Коннор умышленно пропустил встречу с дочерью из-за своего утреннего состояния, но и до этого два дня пересекался с ней только утром. Теперь Николь спала, и изнутри начало драть противное чувство, похлеще не унимающейся тошноты. Отцовское чувство, что ли, которое даже смерть жены не смогла атрофировать полностью. Нарушать правила — не в его принципах, хотя внезапно захотелось махнуть на них рукой и пойти в спальню к Николь. Коннор чуть не взвыл, насколько остро ему захотелось зарыться носом в волосы дочки. Совсем как раньше… Когда нутро разрывалось после смерти Лиз. Но те жуткие ночи остались в прошлом, сегодня его терзало проклятое вчерашнее рагу, а не переживание утраты. Пройдёт… И как бы Коннор ни соскучился, он не хотел, чтобы Николь попала под перекрёстный огонь. Ведь сегодня он возвращался домой с мыслью: «Если Адриана там, я её уничтожу». На крыльце Коннор столкнулся с экономкой Лэнг. Она дежурно доложила, что дочь мэра легла спать по расписанию, и Адриана, попросив Лэнг дождаться возвращения хозяина, уехала по неотложным делам после «отбоя» Николь. Коннора подкинуло от волны ярости, но он только зубы стиснул. Какие у неё, к чёрту, могут быть неотложные дела поздно вечером? Особняк встретил его могильной тишиной. Темнота. Холод. Коннор остановился в прихожей, как затаившийся перед прыжком зверь. Его ноздри раздулись. Базилик. Томаты. Расплавленный сыр. Другой запах, но суть осталась прежней. Очередная ловушка. Ещё одна насмешка. И снова — полоска света из кухни. Он медленно двинулся туда. Шаги звучали гулко, как удары молотка. На «острове» стояла белая фарфоровая тарелка. Лазанья. Ровно одна небольшая порция. Золотистая корочка пузырилась, источая аромат, от которого у нормального человека потекли бы слюнки. Рядом стоял графин с водой и стакан. А за стаканом… Коннор лязгнул зубами и зажмурился от ослепившей ярости. Блистер с ферментами. Всё было сервировано с издевательской заботой. Словно для инвалида или любимого мужа-язвенника. Или для человека, совершенно неспособного совладать со своим аппетитом. Размер порции — укор после вчерашнего. Здесь только таблички не хватало: «Ты — животное, но даже истинным представителям фауны стоит есть в меру». Коннор приоткрыл веки, посмотрел на еду, на блистер, и перед глазами поплыло алое марево. Вчера он сдался. Вчера он упал на колени и действительно жрал, как животное. Сегодня Адриана решила закрепить успех? Решила, что приручила зверя? Как опытный ветеринар, перенесла свой опыт по дрессировке на него? Подумала, что можно просто оставить миску с кормом, и он, виляя хвостом, съест жалкую подачку? И выпьет следом таблетки, чтобы животик не заболел? — Нет… — прорычал он. — Нет! Ярость, копившаяся сутки, наконец нашла выход. Он схватил тарелку с лазаньей обеими руками. Горячий фарфор обжёг ладони, но он даже не почувствовал. С диким, гортанным криком Коннор швырнул её об стену. Оглушительный грохот разнёсся по кухне победоносным эхом. Фарфор разлетелся на сотни осколков. Куски теста, мяса, томатный соус и сыр брызнули во все стороны, оставляя на идеально белой стене, на хромированном холодильнике, на полу уродливые, жирные, красные пятна. Подтёки выглядели, как кровавое месиво. Но этого оказалось мало. Коннор схватил стопку чистых тарелок, стоявших на сушилке. — Мне! Не! Нужна! Твоя! Чёртова! Забота! Каждое слово сопровождалось звоном бьющейся посуды. Он швырял тарелки на пол, одну за другой, с наслаждением слушая, как они лопаются, превращаются в крошево. Осколки хрустели под его ботинками. Коннор сбросил графин с водой. Перевернул стул. Пнул дверцу шкафа так, что та слетела с петель. Вышвырнул таблетки в окно. Он уничтожал кухню. Уничтожал запах домашней еды. Уничтожал память о своей вчерашней слабости. Через минуту всё закончилось. Коннор стоял посреди разгрома, тяжело дыша. Его грудь вздымалась, руки тряслись от совершённого разрушения. Вокруг него царил хаос, учинённый им самим. Еда размазалась по его стерильному храму, как грязь, но сегодня ему было всё равно. — Попробуй накормить меня теперь… — прошептал он в пустоту, глядя на кусок лазаньи, медленно сползающий по стене вниз, к плинтусу. — Сука… Он чувствовал себя опустошённым. Выпотрошенным. Но свободным. До тех пор, пока его взгляд не упал на маленький клочок бумаги, который чудом уцелел на краю столешницы, не задетый ураганом гнева. «Я решила принять твои изначальные правила. Ты вернулся домой, я ушла. Больше не стану ночевать в особняке. Приятного аппетита». Коннор дочитал и взревел, как разъярённый медведь.

***

Следующий день снова прошёл в тумане. Коннор удушил в себе эмоции, через силу вернул привычную холодность. Он методично разгребал дела, ходил на встречи, вежливо улыбался, дал несколько интервью. Виктор с подозрением косился на шефа и, кажется, опасался взрывной волны, которая могла внезапно настигнуть в любую минуту, но ближе к обеду успокоился и стал вести себя привычно. А Коннор ждал вечер. Ждал с остервенением. Заранее перестраховался, чтобы охрана ни под каким предлогом не выпускала Адриану за периметр особняка, пока он с ней не поговорит. И всё равно прокрался в свой же дом, как вор. Вор, готовый к войне. Его ноздри снова раздулись ещё в прихожей, пытаясь уловить малейший намёк на чеснок, выпечку или соус. Он был готов снова громить, снова кричать, снова утверждать свою власть над пространством. По привычке глянул на часы: начало десятого — Николь спит. В другом крыле особняка она наверняка ничего не услышит. Сегодня он расставит все точки над i, а завтра обязательно вернётся к Николь пораньше и сделает всё, о чём попросит дочь. Но воздух звенел чистотой. Стерильностью. А возле кухни пахнуло дорогим кондиционером и полиролью для мебели. Кухня сияла. Клининговая служба, которую он вызвал утром, выскребла каждый сантиметр. Ни пятнышка жира на стенах, ни осколка фарфора на полу. Хром сверкал, как скальпель хирурга. Идеальная, мёртвая пустота. И посреди этой пустоты, на высоком барном стуле, сидела Адриана в своём ужасном жёлтом пальто и с сумкой на плече. Перед ней не стояло ни кастрюль, ни муки, ни блюд. Только бокал с водой и планшет. Она даже не подняла голову, когда он вошёл. Просто перелистнула страницу на экране. Ужина не было. Коннор остановился напротив неё, чувствуя странную смесь облегчения и… разочарования. Адреналин, заготовленный для скандала, не находил выхода. — Урок усвоен? — холодно спросил он, бросая ключи на пустую столешницу. Звук прозвучал, как выстрел. Адриана медленно подняла на него взгляд. В её глазах не виделось ни злости, ни жалости. Только ледяное спокойствие, зеркально отражающее его собственное. — Клининг прислал счёт, — ровно сказала она. — Я оставила его на тумбочке в холле. Коннор зло усмехнулся. Он обошел «остров», приближаясь к ней. Двигался как хищник, который загнал жертву в угол, хотя Адриана сидела абсолютно расслабленно. — Меня не интересуют счета, Адриана. Меня интересует тишина. И отсутствие твоих… экспериментов. Он навис над ней, опираясь руками о столешницу по обе стороны от её стула, вторгаясь в личное пространство. — Ты, кажется, забыла, кто ты здесь. — Его голос стал тихим, вкрадчивым, полным яда. — Ты возомнила, что раз Лиз нет, ты можешь надеть её тапочки? Встать у её плиты? Играть в заботливую хозяйку? Со мной, Адриана? Ты серьёзно? Он увидел, как дрогнули её ресницы, и это доставило ему странное удовольствие. — Так вот, послушай меня внимательно. — Он наклонился к самому её уху. — Ты здесь не хозяйка. Ты даже не гостья. Пункт в завещании. Тётя моей дочери, которую мне не хватило ума убрать из её жизни вместе с Лиз в возрасте, чтобы к семи она тебя не вспомнила. Сейчас она привязана к тебе сильнее, чем мне бы хотелось. Но в этом доме ты — временная декорация. Коннор резко выпрямился, брезгливо отряхивая руки, словно испачкался об её присутствие. — Твоё дело — следить, чтобы Николь была жива и здорова, пока я на работе. Всё. Твоя юрисдикция заканчивается за порогом детской… и кухни, если ты готовишь для неё. Этот дом — мой. А я — не твой благотворительный проект. Он обвёл взглядом пустую кухню. — Вчера я ясно дал понять, что я думаю о твоей стряпне. Я рад, что до тебя дошло с первого раза. Никакой еды. Никаких запахов. Не смей «готовить» для меня даже хлеб из магазина. Я тебе не чихуахуа, чтоб меня прикармливать. Тебе ясно? — Я поняла тебя, — тихо ответила она. — Отлично. — Коннор поправил манжеты, чувствуя, как возвращается контроль. Он «пометил» свою территорию. Снова победил. — И запомни, Адриана: ты здесь только потому, что у меня нет времени искать няню. Не питай иллюзий. Ты всего лишь… персонал. С чуть более сложной историей. Он развернулся, чтобы уйти, довольный собой. Он поставил её на место. Жёстко. Навсегда. — Коннор. — Её голос остановил его у двери. Он обернулся через плечо, ожидая увидеть слёзы или услышать оправдания. Но Адриана всё так же сидела с прямой спиной. Она слегка повернула голову в его сторону. — Я не готовила ужин не потому, что испугалась твоей истерики с тарелками, — сказала она спокойно. — А потому что я уважаю право человека умереть так, как он хочет. Даже если он хочет сдохнуть от голода в доме за десять миллионов долларов. Это твой выбор. Я его уважаю. Она сделала паузу и отпила воды. — Но когда тебя качнёт от истощения в следующий раз, а тебя качнёт, не рассчитывай, что я протяну тебе руку. Персоналу за это не доплачивают. Коннор хотел ответить. Хотел уничтожить её словами. Но что-то в её тоне — абсолютно равнодушном, смирившемся — заставило слова застрять в горле. Он просто вышел, хлопнув дверью так, что стены задрожали. Победа на вкус горчила, как пепел. А желудок снова начал предательски сжиматься. Не от голода. От противоречивых эмоций, которые он никогда не умел переваривать.