Железный корсет господина мэра

Две следующие недели в особняке прошли в режиме «холодной войны». Коннор и Адриана существовали как две планеты на разных орбитах. Или как Солнце и Луна. Он входил в дом, она — выходила, и наоборот. К его приходу запах приготовленной пищи для Николь выветривался благодаря мощной вытяжке. В доме снова воцарился идеальный, звенящий вакуум. Никаких ароматов. Никаких крошек. Никаких случайных встреч в коридорах огромного особняка. Коннор жил на завтраках в ресторане, редко приезжал туда же на обед, никогда — на ужин. В течение дня подкреплялся чёрным кофе и силой воли. Он похудел ещё сильнее, скулы заострились так, что о них можно было порезаться, но он только гордился своей аскетичной силой. Он победил. Он сломил сопротивление. Внешнее и внутреннее. Но неожиданно идеальная система дала сбой. Абсолютно подлый и неожиданный… Коннор сидел в детской, на краю кровати, в полумраке ночника. Николь, маленькая и бледная, свернулась калачиком под одеялом. Её лоб был влажным, она тихонько хныкала, прижимая одной рукой зайца, с которым не разлучалась дома, к животу. — Болит… — прошептала она, глядя огромными, полными слёз глазами. — Папочка, сильно болит… Коннор уже минут двадцать держал её за вторую руку и выцеловывал каждый палец поочерёдно. Бормотал что-то невнятно ободряющее, чувствуя беспомощность, которая пугала его до мелкой дрожи. Он мог управлять городом, но не мог приказать спазму в животе дочери исчезнуть. Ему казалось, что единственное, что может его испугать по-настоящему, — боль. Невыносимо игнорировать, невозможно терпеть. Но когда он стал мужем и отцом, понял, что куда сильнее собственной боли до паники доводят страдания любимых и родных людей. Нельзя понять, насколько всё плохо, и как помочь — не всегда ясно. — Врач скоро будет, доченька. Потерпи немножко. Николь послушно кивнула и вдруг перевела взгляд на тумбочку. Там, на расписной тарелочке, лежали они. Блинчики. Тонкие, золотистые, с кружевными краями. Свёрнутые аккуратными трубочками. От них даже сейчас, остывших, исходил едва уловимый, сладкий дух ванили и топлёного масла. — Я не могу… — Николь всхлипнула. — Тётя Адриана испекла… Она старалась. Они такие вкусные, папочка. Я съела один, а потом живот заболел. Но их нельзя выбрасывать. Коннор напрягся. Даже здесь… Даже в детской, у постели больного ребёнка, эта невыносимая женщина умудрилась оставить свой след. — Мы не будем их выбрасывать, — сказал он мягко, стараясь скрыть раздражение. — Мы уберём их в холодильник. Завтра ты поправишься и… — Нет! — Николь капризно дрыгнула ногой под одеялом и сказала ровно с его же обычной холодно-обжигающей интонацией. — Они засохнут. Тётя сказала, их надо есть тёплыми. Папочка, ну пожалуйста… Она убрала руку с зайца и протянула вторую ладонь к его щеке, но не прикоснулась. Николь будто бы всегда интуитивно чувствовала: папа не хочет, чтобы его трогали. Не потому, что ему противно, а потому, что больно. Два года назад он решил попрощаться с любыми прикосновениями к себе. Боялся объятий Николь, как огня. Подозревал: физически не станет дурно, как от случайного касания какой-нибудь женщины в толпе. Но любое дотрагивание заставляло его вздрагивать, сжиматься. Оно причиняло почти физический дискомфорт, словно тактильные рецепторы стали в сотни раз чувствительнее после смерти Лиз. Как будто безупречного «робота» гладили по оголённым нервам-проводам. И он опасался, что от трогательной телесности «корсет» замкнёт, он треснет, и боль в животе снова завяжет его в узел, уложит в постель. Поэтому узлы пришлось вязать из галстука и ремня, задушивая эмоции на корню. Но Коннор быстро понял, что не может оставить дочь без родительской тактильности. Он рос без отца, и мама не жалела ласки и любви. Его дочь осталась без матери, и он бы никогда не смог ей дать то тепло, которое способна подарить женщина своему дитя. Но даже приняв решение заковать себя в «корсет», он не отказался обнимать и гладить дочь, когда укладывал её спать. За три года без Лиз они создали свой ритуал: Николь ложилась к Коннору спиной, а он запускал пальцы в её длинные волосы, долго перебирал их, затем водил ладонью по спине, рукам, животу. И дочка засыпала быстро, мурлыча, как самый счастливый котёнок. Теперь Коннор сам притянул её ладошку к своей щеке. Затем развернул лицо и поцеловал. Николь вдруг улыбнулась, её глаза вспыхнули, и она потянулась к отцу, крепко обнимая его за шею. — Съешь ты. Ради меня. Чтобы тётя не расстроилась. Пожалуйста… Коннор замер, полностью прижав дочь к себе и зарывшись носом в её волосы. Внутри поднялась волна глухой, тёмной злости, моментально омрачившая тёплые объятия. «Чёртова тётя…» Походило на заговор. Адриана не могла знать, что у ребёнка заболит живот. Но она знала, как манипулировать Николь. Она использовала девочку, как курьера, чтобы доставить еду в его желудок. Ему поставили мат. Шах и мат в четыре гастрономических хода. — Николь, я не голоден, — попытался он сопротивляться, но голос предательски дрогнул. — Пожалуйста! — Николь выскользнула из его рук, слеза скатилась по её щеке. — Ты ничего не кушаешь. Ты скоро станешь прозрачным, как привидение. Съешь блинчик. Один. Ну папочка… Она смотрела на него с такой мольбой, с такой чистой, детской верой, что отказать ей было равносильно удару. Коннор стиснул зубы так, что желваки заходили ходуном. Эта маленькая женщина всегда являлась главным исключением из огромного списка его занудных правил. И именно этой крохотной леди мэр огромного города абсолютно не умел отказывать… Он медленно протянул руку к тарелке. «Я ненавижу тебя, Адриана». Пальцы коснулись ещё тёплого теста. Оно оказалось предательски мягким, податливым, пугающе живым на фоне его собственной ледяной пустоты. Коннор поднёс блин ко рту, чувствуя на себе внимательный, ожидающий взгляд дочери. Ему пришлось улыбнуться — кривой, натянутой улыбкой. — Хорошо, милая. Только ради тебя. Он откусил. На вкус блинчики оказались не просто хорошими. Совершенными. Тончайшее тесто, в меру сладкое, тающее во рту. Не еда — чистое, концентрированное утешение. Его пустой желудок, которому снова отказали в ужине, взвыл, встречая кусок с благодарным урчанием. Коннор проглотил, почти не жуя. — Вкусно? — с надеждой спросила Николь. — Да, — выдавил он, чувствуя, как тепло разливается по пищеводу. — Очень. — Съешь ещё, — скомандовала она, закрывая глаза. — Съешь их все. И Коннор, великий стратег, мэр, человек из стали, сидел в полумраке детской и ел блинчики с ненавистью и наслаждением, чувствуя себя пойманным в самую сладкую ловушку на свете. Он доедал последний кусок, когда дверь приоткрылась. На пороге стояла Адриана. С подносом с таблетками и стаканом воды. Она решила не оставлять больного ребёнка, особенно с абсолютно непутёвым отцом, как она считала. И впервые за две недели нарушила сменяемость «Солнца» и «Луны» в особняке. Адриана увидела пустую тарелку в его руках. Заметила жирный блеск на губах. Её лицо осталось непроницаемым. Ни триумфа, ни улыбки. Только в глубине глаз на секунду мелькнуло что-то похожее на понимание и даже… благодарность? — Я принесла сорбент, — тихо сказала она. Поставила поднос на тумбу, забрала у Коннора пустую тарелку. Их пальцы на секунду соприкоснулись. Её рука была такой холодной. А его — пылающей. Адриана вышла. И он кинулся за ней, чувствуя, как внутри него, на месте ледяной пустоты, разгорается сытый, тяжёлый пожар. Перемирие закончилось. Началась осада. Сладкий, маслянистый вкус блинов всё ещё стоял в горле, вызывая тошноту пополам с приливом дикой, химической энергии. Глюкоза ударила в мозг, и вместо ответной благодарности он почувствовал, как внутри вскипает паранойя. Он схватил Адриану за локоть — жёстко, больно — и развернул к себе, прижимая к стене подальше от комнаты дочери. — Ты перешла черту, — прошипел он ей в лицо. — Я терпел твои выходки на кухне. Но использовать ребёнка? Адриана попыталась вырваться, но он держал крепко. — О чём ты говоришь? Отпусти меня! — Ты прекрасно знаешь! — Коннор почти рычал, его трясло от отвращения к сытости внутри себя. — Ты подстроила это. Ты специально накормила Николь этой жирной дрянью. Итог: у неё скрутило живот! И ты сказала ей, чтобы она попросила съесть блины меня! Ты использовала её боль, как рычаг! На секунду в коридоре повисла тишина, нарушаемая только его тяжёлым дыханием. Лицо Адрианы изменилось. С него сползло всё: и холодная вежливость, и язвительность, и даже усталость. Остался только чистый, неразбавленный шок. Она смотрела на него так, словно перед ней стояло нечто омерзительное, вылезшее из канализации. — Ты… — Она выдохнула слово, как будто оно обожгло ей губы. — Ты совсем спятил? Адриана дёрнула рукой с такой силой, что он от неожиданности разжал пальцы. — Ты серьёзно думаешь, что я умышленно готова накормить чем-то ребёнка, чтобы ей стало плохо? Ради того, чтобы накормить тебя?! — Её голос дрожал, но не от страха. От ярости, которая пылала страшнее его собственной. — В твоём мире всё — стратегия, да, Коннор? Всё — манипуляция? Шахматная партия? Ты настолько отравился своей политикой, что забыл, как выглядят нормальные человеческие реакции? Она наступала на него. Теперь уже он вжался спиной в противоположную стену, оглушённый напором её оскорблённой добродетели. — У неё несварение! — зашипела Адриана тихо, но невероятно яростно. — Обычное, детское несварение! Но ты… Боже, ты везде видишь заговоры. Да ты больной! Ты клинически больной. Адриана ткнула пальцем ему в грудь, прямо туда, где под дорогой рубашкой билось бешеное сердце. — А ты не думал, почему она на самом деле просила тебя поесть? М? Её глаза сверкали в полумраке коридора, как два лезвия. — Дети всё чувствуют, Коннор. Они как радары. Может, Николь просто видит то, что вижу я? Что её отец превращается в скелет? Что он умирает от голода у неё на глазах?! Эти слова ударили его сильнее пощёчины. — Может, у неё болит живот из-за тебя? — выплюнула Адриана ему в лицо. — От того напряжения, которым ты пропитал этот дом? От страха за тебя? От эмоций и переживаний? Тебе ли не знать, Коннор! — Адриана окинула его многозначительным взглядом, явно намекающим на то совместное прошлое, которое он так ненавидел. — Она видит, как ты исчезаешь, и её тело реагирует на этот ужас! А ты смеешь обвинять меня? Меня?! Она замолчала, тяжело дыша. Её грудь прерывисто вздымалась, в глазах стояли слёзы бессилия и гнева. — Я никогда, слышишь, никогда не использовала бы её против тебя. Я сказала тебе уже: я уважаю твой выбор умереть так, как ты хочешь! Мне не нужно ломать ребёнка, чтобы доказать, что ты — самовлюблённый суицидник. Ты справляешься с этим сам. Превосходно справляешься. Ты уже погубил того Коннора, которого я знала когда-то. Теперь дело за малым — добить физическую оболочку и оставить Николь круглой сиротой. Она развернулась, взметнув полами халата — сегодня настоящего, из бежевого шёлка — и пошла прочь по коридору, бросив напоследок: — Не приближайся ко мне. От тебя воняет безумием.

***

Врач — сухой, немногословный старик — убрал стетоскоп в потёртый саквояж. — Ничего серьёзного, господин мэр. — Его голос звучал успокаивающе буднично. — Небольшой спазм, возможно, на нервной почве. Детский желудок — вещь капризная. Я дал ей лёгкое успокоительное и спазмолитик. Пусть поспит. К утру будет как новенькая. Коннор кивнул, не сводя глаз с дочери. Внутри него бушевал шторм, но внешне он оставался непроницаемым. Он проводил врача до двери детской, но не вышел за ним в коридор. Не хотел даже случайно зацепиться взглядом за фигуру Адрианы. Коннор вернулся к кровати. Николь лежала на боку, маленькая, утопающая в огромном пуховом одеяле. Лицо по-прежнему оставалось бледным, но дыхание уже выровнялось. Лекарство начинало действовать. — Папочка… — позвала она, не открывая глаз. Её пальчики, тёплые и липкие, свободно потянулись к его руке. — Ты уйдёшь? Коннор опустился на край кровати, матрас прогнулся под его весом. Осторожно накрыл её ладонь своей — большой, горячей. — Нет, — тихо сказал он. — Я буду здесь, пока ты не уснёшь. — Посиди подольше, — прошептала она, сжимая его палец. — Пожалуйста. Мне страшно, когда темно. — Я включу ночник поярче. — Нет, не надо. Просто будь рядом. Помнишь, как мы раньше вместе спали? У тебя тогда тоже живот болел. А сейчас… Пап, всё хорошо? — Да, доченька, всё отлично. — Он прилёг рядом с ней, притянул к себе. — Спи. Она завозилась, устраиваясь удобнее, и вжалась спиной к его животу, заставив Коннор обнять её крепче. Николь переложила одну его ладонь себе на щеку, словно ища защиты. От боли, от темноты, от того напряжения, которое висело в доме, как грозовая туча. До проступившего холодного пота он помнил те ночи вместе с ней, о которых, как выяснилось, не забыла и Николь… — Папа, больно… — Дочка хнычет и хватается за живот. — Когда мама придёт? Когда? Папа… Мне больно. Папочка, почему она не приходит? Пап, не уходи, страшно… Он душится её рыданиями и своими спазмами. Ему бы до туалета доползти, но он не может встать. И не может оставить свою малышку одну. Но внутри болит так, будто оттуда выдрали кусок плоти, по живому, без наркоза. И он знает: его дочь, его кровь, его генетика… Никки страдает не из-за ужина. Они оба так переживают тяжесть утраты. Обливаются слезами, хватаясь за живот, и ищут поддержку друг у друга. Он для неё единственная опора сейчас, но и объятия маленьких ладошек для него — круг. Вот только круг, в котором хочется не спастись, а утопиться в слезах и отчаянии… Так не могло продолжаться вечно. Он не мог лежать рядом с ней столько, сколько хотелось бы ему и сколько того требовала Николь. Его поднял на ноги город. Он вынужден был встать. Оставить плачущую дочь с Хиггинс… И плакать с того момента только про себя. — Папочка, я так тебя люблю… — выдохнула Николь, и её голос стал совсем сонным, тягучим. — Не оставляй меня. Никогда-никогда. Сердце Коннора пропустило удар. В этом детском лепете он услышал то, что Адриана кричала ему в лицо в коридоре. «Она видит, что ты исчезаешь». Страх дочери оказался настоящим. Осязаемым. Она боялась не темноты. Она боялась, что однажды утром зайдёт в его спальню, а папы там не окажется. Что он растает, испарится, превратится в призрака. Как стало с её мамой… Горло перехватило спазмом. Коннор наклонился и поцеловал Николь в горячий лоб, вдыхая запах детского шампуня и слабый запах ванили от блинов. Сейчас он не казался ему противным. Он казался единственным настоящим запахом в этом склепе. — Никогда, родная, — прошептал он ей в висок, и в его голосе звучала страшная, почти молитвенная клятва. — Я тебя не оставлю. «Ты погубил того Коннора, которого я знала». Слова Адрианы странно задели за живое, хотя не должны были. Он думал, что всё, что может болеть, давно отмерло. Помнил ли он сам себя тем прежним? Предпочёл бы забыть, если бы в памяти не хранился образ Лиз, который утратить он не имел никакого права… В пабе «О’Хара» пахнет пролитым лагером и мокрыми кожаными куртками. Коннор сидит в углу, лениво вращая подставку под пиво. Третий курс юридического выматывает: Коннор чувствует себя на десять лет старше первокурсников. Вон тех, которые сейчас пытаются перекричать музыкальный автомат. — Эй, народ! — к их столику протискивается Джон, однокурсник Коннора. — Подвиньтесь. Я привёл подкрепление. Коннор поднимает глаза. Рядом с Джоном стоят две девушки. Внешне похожие — тот же разрез глаз, те же очертания скул, — но при этом совершенно разные. Одна смеётся, стряхивая капли дождя с кожаной куртки. В ней чувствуется энергия, какая-то земная, понятная сила. Вокруг неё суетится Джон. И Коннор понимает: это та самая огненная фурия, с которой Джон недавно познакомился и о которой бесконечно жжужал. — Адриана, — громко представляется она, пожимая руки парням. — Ветеринарный. Пусть вас это не вводит в заблуждения. По вашим повадкам, жестам и тому, что вы заказываете, поставлю диагноз без рентгена. Компания хохочет. Коннор вежливо улыбается. Симпатичная, яркая, очень притягательная девушка… Джона. Поэтому его взгляд скользит дальше. И прилипает ко второй девушке. Она кажется тише, видится мягче. На ней объёмное пальто, в руках она сжимает стопку книг, верхняя из которых посвящена итальянскому Ренессансу. Она не пытается сразу влиться в разговор, с любопытством разглядывает интерьер бара, словно это не забегаловка, а музейный экспонат. — А вот там Лиз, — говорит Джон, обнимая Адриану за плечи. — Моя, так сказать, «культурная программа». Искусствовед. Лиз, это Коннор, наш будущий адвокат дьявола. Лиз переводит взгляд на Коннора. Такие спокойные, внимательные глаза. — Адвокат дьявола? — переспрашивает она. Голос мягче, чем у сестры. — Пока только стажёр дьявола, — поправляет Коннор, неожиданно для самого себя выпрямляясь на стуле. Он кивает на свободное место рядом с собой, подальше от шумного центра стола. — Садись. У нас тут безопасная зона от шуток остальных парней. Не все обучались по культурной программе. Лиз улыбается — едва заметно, уголком губ, — и садится рядом. Весь вечер Коннор наблюдает. Слушает, как Адриана (будущий ветеринар) яростно спорит с кем-то о правах животных, размахивая бокалом. А Лиз (будущий искусствовед) сидит рядом с ним, пьёт сидр и слушает его жалобы на гражданское право с таким видом, будто он рассказывает захватывающий детектив. — Значит, ты старше? — вдруг спрашивает она, когда музыка становится тише. — На два года. Иногда кажется, что на вечность, — усмехается Коннор. — А ты? Рисуешь? — Изучаю тех, кто рисовал, — поправляет она. — Я люблю искать детали, которые никто не замечает. Коннор внимательно разглядывает её. Смотрит на то, как свет лампы падает на волосы Лиз, как она аккуратно держит бокал. — Полезный навык, — говорит он тихо. Ирония судьбы заключалась в том, что через месяц Адриана бросила Джона. Никто так и не понял, почему. Но Джон исчез из компании так же быстро, как и появился. А близнецы остались. Адриана осталась, потому что подружилась с парнями, но никого из них на пушечный выстрел к себе не подпускала. Она стала «своим парнем», душой компании, но что было у неё на душе — никто не знал. А Лиз осталась, потому что Коннор, самый серьёзный студент юридического, вдруг начал находить время для походов в картинную галерею. Просто чтобы «проветрить мозги», как он говорил всем. Мозги Коннор проветривал долго… Очень долго. Почти год с того самого дня, как они познакомились. Он невероятно культурно водил Лиз по всем возможным экспозициям. Как друг. Хотя уже спустя месяца два после знакомства без памяти любил её, но никак не решался признаться. Так вскрылась его окончательная несостоятельность во всём, что касалось чувств. Кто бы мог подумать, что один из самых перспективных студентов, которому палец в рот не клади — отгрызёт по локоть, способен таскаться за девушкой и робеть от одной мысли взять её за руку… Тем более, поцеловать. Но Лиз казалась куда более красивым и совершенным ангелом, чем крылатые с полотен художников эпохи Возрождения. А он чувствовал себя рядом с ней каким-то несуразным монахом из плоти и крови… И вот через год после знакомства в пабе настал день, когда ему эти выветрившиеся от любви мозги вставили… И приземлили. Эта осень в университетском кампусе пахнет мокрой листвой и дешёвым кофе. Коннор сидит на ступеньках старой библиотеки, нервно крутя в руках зажигалку. Он не помнит, откуда она у него взялась, понятия не имеет, зачем носит её в кармане. Но в моменты паники ему просто необходимо что-то крутить в руках. Потому что если он будет постоянно нервно одёргивать потёртую куртку и приглаживать волосы назад, то в лучшем случае однокурсники сочтут его припадочным, в худшем — у него начнут появляться новые проплешины на одежде и залысины на голове от навязчивых жестов. — Ты протрёшь в ней дырку, Дойл, — раздаётся насмешливый голос сверху. Коннор вздрагивает и поднимает голову. Адриана. Она стоит двумя ступеньками выше, жуя яблоко. Яркая, живая, с вечно растрёпанными кудрями — полная противоположность своей тихой и нежной сестре-близнецу. — Хватит уже нервничать и тупить, пора действовать! — вдруг заявляет Адриана и смотрит на него так, будто он однозначно должен понять, о чём она говорит. — А? — выдавливает из себя Коннор удивлённо и поднимается на ноги. — Многозначительно. — Адриана цокает языком и закатывает глаза. — И куда твоё красноречие девается иногда? Дай угадаю, ты сейчас сидел здесь и думал про Лиз? Верно? — Я не… понимаю тебя, Адриана. — Ладонь почти отрывается от бедра, чтобы коснуться волос, но он одёргивает себя и прячет руки в карманы. — Всё ты понимаешь. Признайся уже! — Отстань, — вдруг грубо отвечает он и хмурит брови, но не уходит. — Даже не подумаю. — Она картинно хлопает себя по груди. — Уже у всего кампуса сердце болит от созерцания этой чудесной картины, как один из самых перспективных студентов четвёртого курса с лексиконом, которому могли бы позавидовать многие политические лидеры, никак не может признаться в чувствах второкурснице. А… Э-м-м… Мгм… — передразнивает она его интонацию, — вот такие у тебя признания. Что там ещё есть в твоём богатом словаре, когда ты с Лиз гуляешь? — Я определённо не понимаю, о чём ты! И что там себе надумал кампус… или только ты! — отрезает он, но продолжает стоять, как тюфяк. — Да ладно тебе, я же её сестра! Не просто девчонка с курса, которая заметила, как ты носишь книги за Лиз, помогаешь ей в точных науках, даришь мелкие презенты, слушаешь про эпоху Возрождения так, как будто тебе это интересно. — Так мне в самом деле интересно, — ляпает Коннор и прикусывает язык. — Ага, как и ей интересно слушать про гражданское право… И вот вам обоим так интересно быть друг с другом, но кто-то из вас тормоз, — с осуждением смотрит она и скрещивает руки на груди. — Я? — Он ошеломлённо застывает, как от пощёчины. — Нет, Лиз, — ворчливо произносит Адриана. — Она напрочь не замечает, что ты втюрился в неё. И не хочет предпринимать никакие меры, чтобы как-то… Э-м-м… — она снова иронично подражает, — ускорить тебя. — А ты замечаешь, значит? — Коннор набычивается. — Я замечаю, что ты — медленный газ. Идеальная пара! И что-то мне подсказывает, что тебе можно и нужно придать скорости. — Я не могу, Адриана, — выдыхает Коннор и абсолютно неожиданно для себя решает вывалить на неё всё, что наболело на душе. — Я просто не могу. Я смотрю на неё, и у меня язык к нёбу прилипает. Я забываю, как меня зовут. Она… она слишком хороша для меня. Она как чёртов ангел, а я кто? Студент с амбициями размером с небоскрёб и пустыми карманами? Адриана фыркает. Садится на ступеньки и хлопает по месту, рядом с собой. Когда Коннор опускается рядом, её плечо тепло толкает его. — Ты идиот, Коннор, — говорит она просто, без злобы. — Ты умный, целеустремлённый и, к сожалению, даже симпатичный, если отмыть тебя от библиотечной пыли. Но главное не это. — А что? — Главное то, как ты на неё смотришь. — Как маньяк? — Коннор горько усмехается. — Или как побитая собака? — Как человек, который будет держать её мир на своих плечах, если понадобится. — Адриана стала серьёзной. Она откусила кусок яблока и посмотрела вдаль, где по аллее шли студенты. — Лиз… она хрупкая, Коннор. Не слабая, нет. Но она чувствует всё слишком глубоко. Ей нужен кто-то, кто станет для неё стеной. Кто-то твёрдый. Кто-то, кто никогда не предаст. Она поворачивается к нему. — Я знаю тебя уже почти год. Ты зануда, ты помешан на планах, и ты не умеешь расслабляться. Но у тебя вот здесь, — тычет пальцем ему в грудь, — есть что-то настоящее. Ты будешь любить её до конца, я знаю. — Я люблю её, — вырывается у Коннора. Болезненное и честное признание, озвученное впервые вслух сестре Лиз. — Но… Мне кажется, если она скажет «нет», я просто исчезну, как привидение. — Она не скажет «нет», дурачок. — Адриана улыбается. — Почему ты так уверена? — Ему не кажется уже странным, что он обсуждает свои чувства даже не со своим лучшим другом, а с Адрианой. Но этот разговор вдруг ощущается таким естественным, таким нужным. — Потому что мы близнецы. — Она подмигивает. — Я чувствую то же, что и она. Иногда это хорошо, иногда — очень плохо. Но знаешь, что я чувствую, когда ты рядом? Коннор напрягается, ожидая шутки. — Что? Адриана кладёт руку ему на плечо и внимательно смотрит в глаза. — Безопасность, Коннор. Лиз чувствует то же самое, не сомневайся. Для неё ты — дом. Большой, надёжный и тёплый. Иногда пыльный, но не беда. — Она отнимает руку и отряхивает. — Так что вставай, иди купи ей те дурацкие лилии, которые она любит, и позови её уже на настоящее свидание, а не в галерею картины смотреть. Иначе я тебя побью. Или… что ещё хуже, Лиз пригласит на свидание Марк. На настоящее свидание! — Марк?! — Брови Коннора сходятся на переносице. — А что ты хотел? — Адриана беззаботно пожимает плечами. — Пока ты медленно газуешь, кто-то уже готов на всех скоростях подлететь к симпатичной девушке. Она же ни с кем не встречается. Официально. — Ты вот тоже… — Он дёргает вниз куртку с такой силой, что скрипят нитки. — Ни с кем не встречаешься. — Но это не значит, что моё сердце не занято… — отрезает она моментально. — Однако мы сейчас не обо мне, а о Лиз. Давай уже, Ромео, беги! Она скоро выйдет с лекции. Он поднимается на ноги. С благодарностью смотрит на Адриану и, окрылённый, полный надежд, спешит по аллее, сжимая в руке ту самую зажигалку. Кем бы он ни был, но сегодня он получил такое нужное ускорение… В тот день он официально начал встречаться с Лиз. Она стала девушкой, невестой и женой студента Дойла, который четыре года, как полагается, осваивал сначала бакалавриат по политологии, потом — получал степень доктора юриспруденции. Николь родилась, когда Коннор получил статус перспективного партнёра юридической компании… Лиз верила в него, поддерживала на всем пути становления от зелёного юнца до мэра. Но кто знает, выбрала бы она Коннора, если бы в своё время Адриана не подтолкнула его к важному решению? Или его бы опередил Марк? Но и Адриана тоже прошла определённый путь с ним и с Лиз. Теперь он ненавидел их совместное прошлое, ведь она знала, как жалко он может выглядеть, когда теряет контроль. Адриана помнила его слабым, неуверенным юнцом и до сих пор пыталась обнаружить признаки жизни того зелёного романтичного невротика. Но как бы он сейчас к ней ни относился, Коннор помнил: её помощь и поддержка не раз выручали, особенно в критические моменты, когда он сам с собой никак не мог справиться… В день, когда он собрался делать Лиз предложение, до «мэра из стали» ещё оставалось лет шестнадцать. Тогда он был влюблённым мальчишкой, который купил кольцо за три свои месячные зарплаты и погибал от ужаса. И вот за пару часов до похода в ресторан с Лиз ему показалось, что он действительно умирает… Внутренности завязались в морской узел, живот болел просто невыносимо. Но Коннор знал: во всем виноваты нервы, и это его абсолютно типичная реакция на сильные переживания… Типичная, но такая сегодня подлая и остро пугающая во всех смыслах. Он не мог всё испортить. Он тщательно выбирал кольцо, планировал меню, репетировал слова речи… И всё это время ему помогала Адриана. С того самого дня, когда она подтолкнула его к признанию, они невольно стали если не друзьями, то союзниками, остро желавшими осчастливить Лиз. И в день предложения ему до искр из глаз понадобился этот самый союзник с её ободряющими, заземляющими речами. А ещё с какими-нибудь таблетками, в которых он совершенно не разбирался… — Адриана, я… — Он сползает по стене в комнате Лиз и Адрианы в общежитии, ослабляя галстук, который, казалось, превращается в удавку. — Я не смогу. Я всё испорчу. Мне плохо… Она внимательно смотрит на него — бледного, с выступившим на лбу потом. И в её глазах ни насмешки, ни вызова, которым она может жечь. Только тепло. Помогает ему подняться. Усаживает на шаткий табурет перед столом. — Я же не пропихну в себя ничего, — стонет он, отодвигая пустую чашку, которую она перед ним поставила. — Ещё и верну на стол вчерашний ужин. Меня тошнит от одной мысли о еде. Адриана хмыкает, опираясь бедром о столешницу. — Ты что, не ел ничего со вчера? — Нервы… — Он закрывает лицо руками. — Только нервы. Меня обычно сильно мутит от переживаний. Чёрт, Адриана, а если она скажет «нет»? Если я начну говорить и забуду слова? Или… или действительно меня вырвет прямо на скатерть? Она подходит к нему. Кладёт руки на плечи — твёрдые, уверенные руки. Начинает лёгкими движениями разминать окаменевшие мышцы шеи. — Успокойся. — Говорит низким, уверенным голосом. В нём вибрирует успокаивающая магия. — Она скажет «Да». Тебе невозможно сказать «Нет», Коннор Дойл. Ты посмотри на себя. Ты же танк. Ты же скала. Даже если тебя вырвет на стол — она скажет «Да», а потом сама всё уберёт и поцелует тебя в лоб. Потому что это Лиз. И потому что ты — это ты. — Она снова откидывает его пристальным взглядом и цокает языком. — Но если тебя всё-таки тошнит так сильно, доверь лучше нашему унитазу содержимое желудка, а не праздничной скатерти. Он, скривившись, отрицательно мотает головой. Тогда она достаёт из аптечки какие-то таблетки. Заваривает крепкий, сладкий чай с мятой. — Пей, — приказывает она. — И дыши. Вдох — выдох. Ты любишь её. Она любит тебя. Остальное — просто декорации. — Ты очень… — он отхлёбывает глоток, — заземляющая, Адриана. — А то. Возможно, кого-то из вас двоих действительно нужно немного заземлить. Вы оба такие воздушные, что боюсь, отлетите однажды… Он попёрхивается чаем и кашляет. Неуверенно хмыкает, искоса на неё поглядывая. — Что Лиз воздушная, поверю… Но ты меня тоже воздушным считаешь? Меня? — Исключительно из-за пузырьков воздуха в твоём кишечнике, — говорит она ровным тоном, как будущий врач, пусть и ветеринар. И пристально смотрит на его живот, очень хорошо заметный под майкой. — Опасаюсь, что сегодня ты скорее не заблюёшь скатерть, а взлетишь, как шарик, только не от радости и счастья. Или подорвёшься в самый неподходящий момент… В этот раз он имел все шансы удавиться чаем насмерть, если бы хлебнул. А так только глаза выкатывает и рот открывает, совершенно не зная, что ответить. — Помнишь мою дурацкую шутку про медленный газ? — Она сочувственно глядит на него. — Это была не совсем шутка. Он сидит, всё ещё не в силах закрыть рот. — Ты… — хлопает глазами и губами, как раздутая рыба, выброшенная на берег. — Заметила? Так давно? — Заметила что? Что ты маниакально приглаживаешь волосы и дёргаешь одежду, когда нервничаешь? Что у тебя вздувается живот от стресса, и ты начинаешь хрипло дышать ртом? А ещё обычно сутулишься, когда желудок крутит, верно? — Лиз… — хрипит он. — Тоже заметила? — Лиз — будущий искусствовед, она смотрит… выше. На твой благородный профиль и аристократический взгляд. — Адриана фыркает. — Ты пей, пей… Чай как раз снизит давление исключительно в тех местах, которые нужно, чтобы опали во время свидания. — Адриана! — как-то слишком жалко гавкает он. Совсем как страдающий пациент её будущей клиники. Он не сомневался, что эта девушка обязательно отстроит огромный ветеринарный центр с её усердием и прямолинейностью. — Выключи свой рентген, иначе я перестану с тобой разговаривать… — Скоро ты и так перестанешь… — Она устало смотрит на часы. — Через час Лиз вернётся с лекций, ты поведёшь её в ресторан. Сделаешь предложение, она согласится. Дальше чаем будет поить тебя только она, я умываю руки… А ещё она сможет помассировать тебе живот и разогнать эти проклятые пузырьки, чтобы тебе поскорее стало легче и боль прошла. Коннор так и остаётся сидеть с открытым ртом и чашкой чая, когда она резко встаёт после своих слов и выходит в коридор. Он не может понять, что сейчас ужасает больше: то, что Лиз в самом деле примется облегчать его состояния в буквальном смысле слова или то, с какой печалью и тоской Адриана вдруг сказала последнюю фразу. Будто сама хотела ему так помочь, но не имела никакого права касаться тела. Он душой, сердцем и остальными внутренностями давно принадлежит только Лиз. Просто пока все особенности этих самых внутренностей робеет ей показывать. А Адриана просто… сестра его девушки, его главный советник, друг в какой-то мере. Хотя он бы скорее доверил подобную медицинскую процедуру другу, тем более будущему ветеринару, а не без пяти минут невесте. Но в голову вдруг закрадывается какая-то совершенно идиотская мысль: а он для неё кто? В тот вечер он вышел за руку Лиз из комнаты другим человеком. Адриана словно влила в него свою уверенность, поделилась той жизненной силой, которой в ней всегда плескалось с избытком. Он сделал предложение не на дрожащих ногах, а на силе её влитого тепла и поддержки. Лиз сказала ему «Да». Она приняла его безоговорочно — со всеми качествами, и добрыми, и дурными. Самым большим и постыдным своим недостатком он считал слабость желудка. Во всех смыслах. Но Лиз заполнила его уверенностью, доверием и любила любым. Когда он перестал переживать и дёргаться, боясь её потерять, наступило сладкое исцеление. И Коннор всё ещё помнил, насколько огромную власть имела над ним пища, которую готовила Лиз, и в какие отношения он вступил с женой и её кухней. Он дрожал от вида домашней выпечки, стонал перед тарелкой с мясным рагу, улетал в рай от салатов. Чистое наслаждение на грани гастрономического оргазма. И в этом оргазме его могла видеть только любимая женщина. Как и в агонии от боли на первых порах… Но Адриана тоже стала свидетелем его слабостей. Слишком внимательным, слишком проницательным. Кое-какую правду о своём слабом желудке он доверил ей раньше, чем вручил и его, и сердце Лиз. И теперь Адриана, зная об уязвимых местах, наносила удары. Она больше не казалась союзником. Она виделась врагом куда более опасным, чем все его оппоненты вместе взятые. Ведь Адриана била самым страшным оружием: не агрессией и точным политическим расчётом, а тошнотворной заботой прямо в центр боли, который он невероятными усилиями превратил в центр воли. Она сотрясала его память о прошлом… Вот только тогда он чувствовал себя максимально живым, пусть и с болью в животе. А сейчас? Карьера, рейтинги, амбиции, борьба, даже его собственное тело — всё как будто бы мёртвое. Механическое. Но в полутёмной комнате, держа за руку своего спящего ребёнка, Коннор чувствовал, что сердце всё ещё способно биться не только ради перекачки крови. Он вспоминал прошлое, но настоящее постоянно заставляло обращать внимание на ощущения в теле. Маслянистое, сладкое тесто отдавалось внутри плотным, пульсирующим теплом, которое никак не удавалось проигнорировать или приглушить заученным усилием воли. Ещё днём Коннор упивался своей абсолютной пустотой. Ему казалось, что, отказываясь от земных потребностей, он очищается, истончается — превращается в бестелесного духа, лишённого человеческих слабостей. Он почти поверил, что стал неуязвимым. Но именно этого бледного призрака с ледяным сердцем, медленно тающего на глазах, до одури боялась его дочь. Сейчас же фантом рассеялся. Физиология брала своё, грубо и бескомпромиссно напоминая: Коннор всё ещё состоит из плоти и крови. Чужеродная, домашняя пища внутри него с хрустом ломала идеальный железобетонный корсет, разливаясь по венам тяжёлой, тягучей гравитацией. Сытость буквально прибивала его к матрасу, лишая иллюзорной воздушности и не давая ему «отлететь», как когда-то в студенческие годы предупреждала Адриана. Он больше не был пустым, бесчувственным манекеном в костюме от Brioni. Он снова стал живым, уставшим, запутавшимся и обезумевшим от горя мужчиной, который только что сдался и проиграл битву с собственным телом ради дочери. И теперь в нём болезненно, неуклюже ворочалась не звенящая пустота, а жизнь, которой он так боялся и которую так презирал после смерти Лиз. Николь дышала глубоко и спокойно, мирно сопя во сне. И Коннор до утра крепко прижимал её к себе и смотрел в темноту, придавленный чувством вины на плечах и пугающе осязаемой, тёплой тяжестью жизни внутри живота. Такой заземляющей тяжестью…