Железный корсет господина мэра

День в мэрии тянулся слишком долго. И ближе к вечеру Коннор сидел за своим столом, не отрывая взгляда от светящегося экрана: строки текста сливались в серую полосу, как дождь за окнами. Он прекрасно понимал, что уже не читает — просто фиксирует глазами символы, чтобы любой, заглянув в кабинет, увидел привычно работающего мэра. Но мэр, пролежав рядом с дочерью всю ночь и не сомкнув глаз ни на минуту, ощущал, что скоро его мозг выключится, как телефон, аккумулятор которого сел в ноль. Дверь кабинета неуверенно приоткрылась. Коннор не поднял головы, но мышцы живота машинально сжались, будто готовясь принять удар. Боковым зрением Коннор заметил маячившего в дверях Виктора. Только он никогда не стучал — входил с порога, тараторя сразу о деле, с которым явился. Но сейчас почему-то подозрительно мялся в пороге. — Заходи, Виктор, — отрывисто бросил Коннор. — Если собираешься жужжать — делай это быстро. — Я не один, сэр. Следом за помощником вошёл пожилой мужчина в тёмно-коричневом костюме безупречного кроя. Незнакомец не стремился бросаться в глаза, но каким-то образом забивал собой всё пространство. — Господин мэр, — заговорил Виктор, явно нервничая, — я счёл нужным… — Заканчивай вводную, — перебил Коннор. — Кто это? Мужчина сделал шаг вперёд. Большая залысина, седые виски, усы и борода, безупречно выглаженная рубашка, несколько старомодный галстук на фоне дорогого костюма. Возможно, ценный атрибут из прошлого, чей-то подарок. Жены? Коннор раздражённо мотнул рукой. Может, просто уловка. Общий образ выдаёт собранного профессионала, нелепый галстук — нечто человеческое, понятное, житейское, разбивающее отстранённый образ и делающее его понятным. Больше никаких заметных аксессуаров — даже часы утопали под манжетой. Только взгляд выдавал в нём того, кто привык наблюдать и считать людей по пунктам. — Меня зовут Энтон Харрисон, — сказал мужчина и чуть склонил голову. Коннор медленно наклонился вперёд в кресле, переплёл пальцы на столе. — И чем вы, Энтон Харрисон, заслужили честь стоять в моём кабинете без предварительной записи? — Сэр, — вмешался Виктор, явно чувствуя, как леденеет воздух. — Это… консультант. Управленческий, — торопливо выдал он. — Я позволил себе… в порядке эксперимента… пригласить его оценить работу аппарата. — Ты позволил себе, — холодно повторил Коннор, переведя взгляд на помощника, — без моего разрешения? Виктор сглотнул. — С учётом вашей нагрузки и предвыборной кампании… я подумал, что независимый взгляд на… внутренние процессы… — На мои внутренние процессы в последнее время что-то слишком много желающих посмотреть, — оборвал его Коннор. — Свободен, Виктор. Помощник замер, метнулся взглядом от мэра к Харрисону и, не найдя безопасной точки опоры, неловко вышел. Несколько секунд в кабинете стояла звенящая тишина. Пульс в висках Коннора бился ровно, но под рёбрами медленно сжимался знакомый тугой узел. Не от голода — от раздражения и любопытства, смешанных в опасной пропорции. — Итак, — произнёс Коннор, — вы пришли смотреть, как работает моё управление? — Отчасти, — спокойно ответил Харрисон. — Я пришёл посмотреть, как работаете вы. Коннор приподнял бровь. — Смело. — Честно, — поправил Харрисон. — Вы и так окружены людьми, которые либо боятся, либо пытаются понравиться. — А вы из тех, кто думает, что не боится и не хочет понравиться? — мягко спросил Коннор. В этом мягком тоне вся мэрия уже научилась слышать сирены воздушной тревоги. — Я из тех, кому платят за точность, а не за комплименты, — отозвался Харрисон. — Позвольте присяду? Он даже не стал ждать кивка, просто выбрал кресло напротив — не слишком близко к столу, но и не в углу. Коннор отметил это: правильное расстояние для того, кто хочет видеть всё и при этом не казаться нависающим. — У вас есть пять минут, — по-деловому сказал Коннор. — Потом у меня видеоконференция с инвесторами. — У вас не будет видеоконференции, — возразил Харрисон — без тени вызова, просто констатация. — Ваш помощник перенёс её на следующую неделю. Неформально — потому что вы «выглядите усталым», формально — сославшись на накладку по времени. Пальцы Коннора чуть сильнее сжались в замок. — Виктор переоценивает свою компетенцию и недооценивает мою выносливость, — отрезал он. — Но это уже не ваша забота. К делу. Харрисон кивнул, будто именно этого и ждал. — К делу, так к делу. — Он положил на край стола тонкую папку. — Я изучил ваши выступления, решения, график, некоторые закрытые документы, доступ к которым мне обеспечил ваш помощник. И кое-что стало очевидно уже после первого часа наблюдений. — Интригующе, — сухо заметил Коннор. — И всё-таки вроде Виктор собирался вас нанимать для изучения аппарата управления и, предположу, оптимизации процессов в мэрии. Не меня. — Проблема в том, что процесс номер один, от которого зависят все остальные, — вы, сэр, — спокойно ответил Харрисон. — Если ломается центральный сервер, вычищать пыль в корпусе системного блока бессмысленно. И изучение логично начинать именно с «мозга» компьютера. — Вы только что сравнили меня с машиной? — уголок губ Коннора дёрнулся. — Не самая удачная метафора, если вы хотите получить работу. — Я как раз утверждаю, что вы не машина, — спокойно, почти мягко сказал Харрисон. — И это очень мешает вашему намерению жить как машина. Секунда. Другая. Коннор прищурился. — Поподробнее, — произнёс он, ещё сильнее подаваясь вперёд. Пальцы в замке еле слышно хрустнули. — Я изучил факты. И вижу человека, который пытается объехать законы физики и биологии на голой воле. Вы регулируете город, как идеально настроенный механизм. Преступность снизилась, социально-экономические показатели выросли. Вы поставили Чикаго на уверенные рельсы, несмотря на то, что руководите городом всего три года. Вы обожаете цифры, точно замечаете просчёты в любых процентах и суммах. Ваш рейтинг растёт, потому что вы — уверенный хозяин своего города. Но вы решили применить ту же модель к своему телу и эмоциям. Проблема в том, что тело — не департамент, а эмоции — не подрядчики, которых можно уволить раз и навсегда. — Я справляюсь с обоими, — отрезал Коннор. — Город стабилен. Решения принимаются. А всё остальное — побочный шум. — Включая неспособность есть и аффективные вспышки? — спросил Харрисон так же ровно. — Вспышки ярости в коридорах мэрии, о которых шепчется весь аппарат? Завтрак мэра две недели назад в ресторане «Gray House», о котором судачили в социальных сетях? Вы выплюнули «картонную» говядину, которую, полагаю, без проблем поглощали долгое время, и поперхнулись водой. Вы себя сами с кем или с чем сравниваете? Кем представляете, когда пытаетесь подчинить эмоции и физиологию? Воздух в комнате стал тяжелее. В животе Коннора что-то неприятно скрючилось — как от слишком резкого удара по и без того натянутому «корсету». — Мои реакции обсуждать будем позже, — сказал он сталью. — Сейчас вы… — Сейчас я говорю вам то, что не скажет никто, кто зависит от вашей подписи, — перебил его Харрисон. — Вы, кстати, читаете общественное мнение о себе? — Нет, мне неинтересно читать, мне интересно заслуживать. А если я начну отвлекаться, пытаясь соответствовать чьим-то ожиданиям, я только время потеряю, которое и так на вес золота. — Тогда ваш помощник, возможно, вам уже говорил. Ваши рейтинги действительно растут, но жители города не знают, как правильно на вас реагировать. Вы хотите быть ближе к народу, приезжая в ресторан «Gray House» c бюджетным ценником, но выглядите неприступной скалой, которая от прикосновения случайной женщины в толпе вдруг шарахается в сторону. Вы улыбаетесь на камеру, но ваша улыбка иногда похожа на оскал. Кому-то может показаться, что на фальшивый оскал, кто-то поймёт — на болезненный. Всё это дестабилизирует впечатление о вас. — Мне плевать. Как вы сказали, преступность падает, в городе строится жильё на крепком фундаменте, открываются парки для детей, рестораны с деликатесами, которые себе может позволить нищий. Газеты орут о нерентабельности, но с момента, как в этом городе пошла вниз ещё и коррупция, удалось создать чудесный баланс и накормить тех, кто в этом действительно нуждался. — Кроме себя самого? — задал резонный вопрос Харрисон. — Да ладно вам, — хищно оскалился Коннор, — я же строил «Gray House» для себя, об этом трубили везде и всюду. «Мэр города открывает элитный ресторан, чтобы обедать за цент». — Вы сейчас пытаетесь со мной поиграть? Обмануть меня или себя? — Харрис смотрел на него внимательно. — Я знаю, какие чаевые вы там оставляете, как регулируете проседание в бюджете ресторана исключительно за счёт своей зарплаты, иначе бы «Gray House» давно разорился. Но ваша идеальная кухня неспособна вас накормить. Потому что вы всё ещё живёте внутри той ночи, когда потеряли жену. Внутри одного события и одного решения: «Если я стану жёстче, чем бетон, больше ничего не разрушится. Но если я при этом стану легче, я буду ближе к жене». Он говорил без нажима, но каждое слово ложилось ровно в тот центр, который Коннор привык считать недосягаемым для внешних атак. — Вы взяли боль, — продолжил Харрисон, — и сделали из неё архитектурный принцип. Сжали всё мягкое, податливое — тело, ощущения, привязанности — до состояния монолита. Отчасти это сработало. Вы подняли город. Вы вытащили из горя дочь. Но своему ребёнку вы нашли лучших врачей и психологов, чтобы они помогли пережить ей смерть мамы. А сами выстояли без поддержки там, где многие бы рухнули. Он на секунду замолчал, глядя прямо на Коннора — без восхищения, без жалости, просто отмечая факт. — Но любой монолит трескается, если нагрузка идёт не туда, для чего его проектировали. Вы запланировали себе жизнь без слабостей. Но сейчас, поправьте меня, если я ошибусь. Ваш организм уже начал бунтовать против собственных приказов. И психика отвечает паническими атаками вместо «Да, сэр». — Вы психиатр? — Коннор наклонил голову к плечу и прищурился. — Коуч? Врач? Или просто любитель копаться в чужих кишках? — Я специалист по людям, которые решили, что им достаточно силы воли, чтобы не быть людьми, — спокойно ответил Харрисон. — Политики, топ-менеджеры, военные. У всех одна ошибка: они принимают цену за должное. А счёт по факту чуть выше, чем они предполагали. — И каков, по-вашему, мой счёт? — Коннор скривился. — По диагнозу? — Харрисон позволил себе лёгкий вздох. — Хроническое истощение, расстройство пищевого поведения, посттравматический синдром, завёрнутый в броню перфекционизма. По-человечески — вы живёте на пределе. И тащите на себе город и ребёнка, стоя на ногах из спичек. Тишина. Часы тикали где-то за спиной. С улицы доносился далёкий шум сирен. Коннор чувствовал, как под тканью рубашки вздрагивают мышцы живота. — Вы закончили? — спросил он сухим голосом, без оттенков. — Почти, — спокойно сказал Харрисон. — Вы перестали верить, что способны стоять на ногах, если позволите себе хоть грамм слабости. И поэтому ведёте войну не с оппонентами, а с собственным телом. И проигрываете её. Очень быстро. Коннор позволил усталости всего на миг взять верх — той самой, которую он обычно разрешал себе только в полной темноте спальни — Ради чего вы это всё затеяли? — тихо бросил он, на ходу прикрываясь злой иронией. — Чтобы вы продали мне какой-нибудь модный курс «Как полюбить себя за десять шагов»? — Нет. — Харрисон даже не улыбнулся. — Ради того, чтобы вы услышали то, чего вам никто здесь не скажет. Вам никто не скажет, что город переживёт, если мэр начнёт ужинать дома и спать. Что дочь станет ближе, если отец иногда признается, что ему бывает плохо и он хочет полежать, вместо того чтобы превращаться в стоящий опорный штык рядом с ней. И что ваши отстроенные барьеры — это просто способ отсрочить тот момент, когда всё рухнет в один момент. Он откинулся в кресле, давая Коннору пространство. — Я не собираюсь вас лечить. Это не моя задача. Я предлагаю вам выбор. Впервые за долгое время — не между «жёстко» и «ещё жёстче», а между «держаться любой ценой» и «перестроить конструкцию, пока она не рассыпалась в пыль». — Вы, как и Виктор, переоцениваете свои возможности… Энтон, — Коннор слегка скривил губы. — И недооцениваете мою устойчивость. — Возможно, — кивнул тот. — Поэтому я и здесь: чтобы сказать это вам лично, пока у вас ещё есть роскошь считать себя неуязвимым. — Он поднялся. — Моё предложение простое. — Харрисон положил на стол визитку. — Я готов работать с вашим аппаратом, как и планировалось. Но негласным условием будет один пункт: вы даёте себе две вещи. Еду — не как поддерживающий ресурс, выверенный до калории, а как часть жизни. И один час в неделю на честный разговор, в котором вы — не мэр, а человек. Со мной, с другим специалистом — с кем угодно, кого вы выберете. Но — системно, а не «когда всё рухнет». Вам срочно нужен демонтаж… И кто-то, кто его проведёт. Не обязательно специалист. Коннор смотрел на него, не моргая, всё ещё держа задеревеневшие пальцы в замке. — Это не забота, сэр. Это инвестиция. В ресурс, на котором держится этот город. В вас. — Он немного помолчал. — Вашим избирателям будет обидно, если сначала рухнете вы, а за вами — некогда продажный город, который наконец-то начал ощущать, что такое свободная жизнь. Если решите, что вам достаточно текущего режима — просто порвите визитку. Я умею хранить молчание. Но тогда, когда ваша конструкция треснет окончательно, не говорите, что вас никто не предупреждал. — Ваши пять минут давно вышли, — заметил Коннор. Харрисон повернулся к двери. — А вам всё равно некуда бежать, — спокойно ответил Харрисон, не оглядываясь. — Попробуйте… сегодня поужинать дома. Не как обязанность. И не как наказание. Даже если ваш желудок на первых порах не будет принимать еду, от которой вы отвыкли, вам это всё равно пойдёт на пользу. Терапия иногда начинается с боли, слёз и раздражения. — Он немного помолчал. — Не забывайте, вы и ваша дочь потеряли близкого и родного человека. Если вы переживали боль вместе, вам нужно и на ноги вставать вместе. Психика ребёнка более гибкая. Возможно, она уже восстановилась. Но, в любом случае, ваши совместные ужины могут помочь и вам, и дочери. Одна утрата на двоих может разделить, но может и сблизить, помочь, вылечить. Вы — её ресурс, опора, она — ваша. И ваше исцеление в любви, господин мэр. Он стремительно вышел, не давая Коннору опомниться. Кабинет снова наполнился тишиной — но теперь она была другой. Не той стерильной пустотой, которую Коннор культивировал, а тяжёлой, густой, как воздух перед грозой. Коннор сидел неподвижно, глядя на визитку на столе. Белый прямоугольник с чёрными буквами и номером телефона. Ничего лишнего. Никаких мантр, слоганов, обещаний «новой жизни». Просто имя и контакт. Коннор взял визитку двумя пальцами, рука с ней сама собой потянулась к внутреннему карману пиджака. Он вдруг жёстко выдохнул и, не давая себе времени передумать, опустил визитку в карман. Нащупал кнопку селектора. — Марта, — голос прозвучал жёстче, чем он ожидал. — Если Пирс ещё в здании, пусть зайдёт ко мне. «Если он ещё в городе, засранец чёртов!» — Конечно, сэр. Коннор положил трубку и осторожно потёр солнечное сплетение. Живот отозвался тяжёлым, странно заземляющим ощущением. Не болью и не пустотой — чем-то промежуточным. Фактом. Непривычным, но настоящим. — Сэр, вы меня звали? — Виктор вошёл в кабинет привычным шагом с официальным выражением лица. — Вот знаешь, Виктор, — Коннор снова сцепил пальцы в замок и наклонился вперёд, — ты единственный человек в мэрии, кого бы я не вышвырнул из здания и даже из города за такую выходку. Более того, ты замыкаешь список из двух человек, на кого я даже злиться не стану за подобное. Если тебя, конечно, не оскорбит стоять после семилетнего ребёнка. — Господин мэр? — Виктор состроил абсолютно непонимающую гримасу. — Я вас не понимаю. Харрисон… — Ты прекрасно меня понимаешь, Виктор! — «Сирены воздушной тревоги» в голосе выли холодным тоном, Коннор устало посмотрел в окно. — Так вот, я буду официально считать, что ты действовал в интересах Чикаго и подходил к выбору консультанта с чётким расчётом — оценить аппарат управления и работоспособность его «процессора». — Он говорил медленно и не моргая, глядя на гудящий город. — Харрисон прошёл собеседование и получил эту работу, а ты за свою вольность не лишился должности моего руководителя аппарата. Но в следующий раз хорошо подумай, если решишь что-то делать за моей спиной. Даже из самых благих побуждений. Ты меня понял? — Да, господин мэр, — нейтрально отрапортовал помощник. — Хорошего вечера, Виктор! — Коннор наконец перевёл тяжёлый взгляд на него. — Проваливай домой. Прямо сейчас. И чтобы я до утра тебя не видел и не слышал! Когда за Виктором закрылась дверь, Коннор откинулся на спинку кресла и чуть ослабил узел Виндзор. Так, чтобы со стороны никто не заметил: удушающая эмоции петля на его шее стала чуть слабее. Затем рука опустилась на пряжку ремня. Он провёл несколько раз по ней большим пальцем, тяжело вздохнул и резко поднялся с кресла. Ему тоже пора домой. К дочери. И плевать, что на часах ещё нет даже четырёх. Иногда нужно нарушать правила. Даже его незыблемые. Особенно ради Николь.

***

Особняк встретил не тишиной, не запахом скандала, лаванды или корицы, а топотом маленьких ног по паркету. Едва Коннор переступил порог, как в живот врезался тёплый, живой вихрь. — Папа! Ты сегодня так рано! Николь сияла. От вчерашней бледной тени, свернувшейся под одеялом, не осталось и следа. Её щеки порозовели, глаза блестели, а волосы были заплетены в смешные, торчащие косички. Она обхватила его ногу и задрала голову, улыбаясь во весь рот. — Мне так хорошо! — выпалила она, едва он успел положить руку ей на макушку. — У меня больше ничего не болит! И тётя как раз только что закончила готовить ужин… Он такой мягкий, папочка, чтобы живот не заболел! Она обещала, что мне будет очень тепло от него! — Николь зажмурилась и погладила себя под грудью. Коннор замер, чувствуя, как напряжение, сковывавшее плечи весь день, немного отступает. Она здорова. Она улыбается. Это главное. Но следующее предложение заставило его снова напрячься. — Пап, поешь со мной? — Николь потянула его за руку в сторону кухни. — Ну пожа-а-алуйста… Коннор остановился, не сдвинувшись с места. Упоминание «тёти» подействовало, как ледяной душ. Он представил Адриану, сидящую на кухне с победоносным видом, готовую скормить ему порцию калорий под соусом своей правоты. Он наклонился к дочери, понизив голос, и сквозь зубы, почти шёпотом спросил: — А тётя… она на кухне? Николь беспечно мотнула головой, отчего косички смешно подпрыгнули. — Не-а. Она уехала. Коннор моргнул. На всякий случай глянул на часы. Ровно пять. А ужин у Николь в шесть. Но с учётом того, что ребёнку вчера было плохо, такая погрешность в расписании его сейчас волновала куда меньше, чем кое-что другое. — Уехала? Так рано? Она оставила тебя одну? — Его голос вдруг дрогнул. — Нет. Вы опять разминулись. Ты вошёл через центральный вход, она ушла через чёрный… Ну по твоим же правилам. Пап, таким дурацким. Зачем ты их придумал? Он пожал плечами. Вспомнил слова Харрисона про ужин с дочерью. Понял, что опять приказал водителю ехать домой, а не в «Gray House». Обеда у него тоже не было. Как и завтрака. Но желудок молчал, ни разу за сутки не напомнив о необходимости поесть. Его вдруг резко передёрнуло. Поужинать дома, с Николь. Слишком много нарушений правил за один вечер. Слишком смело. Слишком… страшно. — Пап, пожалуйста, ну поешь со мной. Раз ужин уже готов, давай поедим сейчас, чтоб потом не разогревать. И мне грустно там одной будет. — Николь вдруг болезненно нахмурила брови и коснулась своего живота. Это её «грустно» и ручка, прижатая именно туда, где с детства из-за переживаний страшно крутило у него, ударили по нервам с силой отбойного молотка. Он слишком хорошо помнил свою беспомощность в детстве и трепыхающийся страх. Всегда до ужаса боялся оставаться один на один со своим больным животом, что ребёнком, что взрослым… Сначала с ним всегда была рядом мама, потом — Лиз. «Может, у Николь болит живот из-за тебя?» — громыхнули в памяти слова Адрианы. Теперь самое время быть со своим ребёнком и слать к чертям все остальные дела, принципы и правила. Одно дело, когда дочь плакала и болела из-за смерти мамы, другое — когда живой папа заставляет её бояться и доводит её животик до спазмов. Николь снова потянула его, настойчивее. — Папа, пожалуйста, пойдём! Стынет! Коннор позволил увести себя в столовую дома, в которую не входил со дня смерти Лиз. Николь села на некогда принадлежавший ему стул во главе стола, он плюхнулся на место слева от неё. Ему было кристально плевать, где он сидит за этим столом. Но его мысли цеплялись то за одно, то за другое. И их перемежало одно стучащее по затылку слово. Уехала. Адриана готовит, кормит Николь и исчезает, как только он открывает дверь. Каждый вечер тринадцать дней подряд из пятнадцати с момента её приезда. Что странного? Он же сам изначально именно этого и хотел. Послушала? Адриана? Смешно. Играет по его правилам? Сомнительно. Издевается? Вероятнее. Сама же ультиматум ответный ему ставила, что не собирается уезжать. А теперь? Почему вдруг решила покидать особняк? Странная, колючая мысль пробилась сквозь усталость: «К кому она всё время уезжает?» Она прилетела из другого штата. У неё нет друзей в этом городе, нет знакомых. Куда может ехать женщина в чужом мегаполисе на ночь глядя? В бар? К мужчине? Просто катается по городу, чтобы не видеть его лицо? Коннор нахмурился, чувствуя укол непонятного раздражения. Да какая ему, к чёрту, разница? Ему должно быть плевать. Ему и есть плевать. Пусть хоть в ад едет, лишь бы не маячила перед глазами со своими истинами. Её отсутствие — подарок. Тишина. Вакуум. Но пока он сидел напротив счастливой Николь и механически отправлял в рот куски нежнейшего куриного филе в сливочном соусе, взгляд его то и дело возвращался к тёмному окну. Так где же она всё-таки? И почему он так остро заинтересовался вдруг через две недели, куда она уезжает… Сегодня ещё и так рано. Ей в самом деле настолько противно его видеть? Хотя что удивительного? После вчерашнего он бы и сам предпочёл на свою рожу не смотреть. Даже попросить прощения вдруг захотелось. У него не было дурацкого пункта и гордости по поводу извинений, если он оказывался не прав. Особенно когда этого требовал не только банальный этикет, но и собственный перфекционизм: совершил ошибку — достойно признай поражение. И мэр Дойл всегда исправлял свои политические и личные промахи. Вчера он слишком сильно перегнул палку в своих подозрениях и обвинениях. Но Адриана не давала ему возможности ни яд выпустить вовремя, ни извиниться… Не смс же ей слать, в самом деле. И не букет с открыткой курьером отправлять. Он на миг ухмыльнулся, представив, следы от шипов на своей физиономии. Будоражаще. Но розы — банально, не в его стиле подобные сантименты использовать. Проходило на пафосный, фальшивый откуп. Коннор всунул очередную ложку в рот. Как вкусно! Такое простое блюдо… Всего лишь мясо в соусе и овощи какие-то, но чувствуется, что готовились с особой любовью и трепетом… для семилетнего ребёнка. И чтобы живот не болел… Прекрасно. Ему тоже этот рацион чудесно подходит. Он скривился сильнее и проглотил последний кусок мяса. Машинально отметил: опять «вылизал» тарелку до белизны, сам того не заметив. Даже капли соуса не осталось. Вдруг мимо его носа пролетело что-то зелёное. Коннор заморгал и посмотрел на вилку с насаженной брокколи. — Пап, а можно я тебя покормлю? — Глаза Николь сияли таким чистым, незамутнённым озорством, что Коннор опешил. — Николь Грейс Дойл, я умею есть сам, — начал он своим мэрским тоном, но тут же осёкся. Дочка не отступала. Вилка опасно покачивалась в сантиметре от его носа. — Ну пожалуйста! — протянула она, и в её голосе зазвенели те самые нотки, против которых у него не выработался иммунитет. — Ну давай! Это так весело! Коннор посмотрел на брокколи. Посмотрел на идеально выглаженную скатерть. На свой тёмно-синий жилет. Нарушение всех протоколов. Глупо. Негигиенично. Он поднял строгий отцовский взгляд на дочь. Она едва сдерживала смех, прикусив губу. Николь казалась такой живой, такой счастливой. К чёрту. Коннор медленно приподнял бровь, провёл рукой в приглашающем жесте и с театральной покорностью открыл рот, наклоняясь вперёд. Николь взвизгнула от восторга и… промахнулась. Брокколи ткнулась ему в щеку, оставив влажный зелёный след, прежде чем попасть по назначению. — Ой! — Николь прыснула в кулак. — Я промазала! У тебя усы из капусты! Уголки его губ дёрнулись вверх. Спазм, сжимавший его лицо последние месяцы, разжался. — Ах так? — Он проглотил брокколи и опасно прищурился. — Ну держись. Коннор взял свою вилку. — Теперь моя очередь. Открывай ангар, зелёный самолёт заходит на посадку! Николь захохотала — звонко, заливисто, запрокидывая голову. Этот звук был лучше любой музыки. Он отражался от кафельных стен, заполняя пустую, холодную столовую. И Коннор, глядя на дочь, вдруг рассмеялся сам. Сначала тихо, хрипло, как ржавый механизм, а потом громче. Искренне. Они сидели вдвоём под яркой люстрой, перепачканные соусом и брокколи, и громко смеялись, вымазывая друг друга едой. На пять минут Коннор забыл про выборы, про рейтинги, про свою броню. И про Адриану. Когда тарелки опустели, смех стих, сменившись уютной, сытой тишиной. Николь сидела, болтая ногами, и смотрела на него с обожанием. — Пап… — тихо сказала она, водя пальцем по краю стола. — М? — Коннор чувствовал себя странно расслабленным. Сытость сегодня казалась доброй, не злой. Злым был бы Коннор недели две назад от этого домашнего предательского ощущения, но после того, что случилось с Николь вчера, он убеждал себя: это нужно в первую очередь для неё. Чтобы она не переживала и не болела ни от смерти мамы, ни от того, что её отец никак не мог пережить утрату и решил парить вдали от домашней столовой, ближе к облакам от голода. Хватит. Пора падать на землю от сытой тяжести… И перестать быть трусом. Да, он с детства до панической атаки боялся переживать острые спазмы из-за переживаний в одиночестве. Но сейчас по-настоящему важным являлось только одно: чтобы не болело у Николь. А он… справится. Как обычно. — Давай каждый вечер так делать? — Она подняла на него серьёзные глаза. — Кушать вместе, а не только книжки читать. И смеяться. Ладно? Блуждающая улыбка сползла с его лица, как старая краска. Коннор почувствовал, как внутри всё сжалось. Она будто бы прочитала его мысли. И словила на слове… — Мы постараемся, милая, — ответил он. — Обещаешь? — Я… И тут Николь нанесла тот самый удар, который превратил уютную сцену в шахматную партию, где он проиграл. Она вздохнула — тяжело, совсем по-взрослому. — Просто мне так грустно, что ты всё время где-то кушаешь без меня. Ещё и тётя уезжает… — протянула она, глядя в чёрное окно. — Она готовит, чтобы было хорошо, чтобы живот не болел… Чтобы после ужина я смеялась, а не плакала. А с кем мне тут смеяться, если она уходит, а ты не хочешь ужинать дома? Но твой животик тоже ведь хочет вкусного, а не ту бледную корову из ресторана… Фу. — Она скривилась и показала язык. — Ну па-а-а-п, скажи? Тётя же вкуснее готовит, чем твой шеф-повар. Коннор неловко откашлялся. Ловушка. Милая, но ловушка. — Ну, Николь, понимаешь… Пока он туго соображал и скрипел извилинами на всю столовую, Николь, кажется, сама себе мысленно за него ответила и продолжила: — Тёте, наверное, там одиноко. И посмеяться не с кем. Коннор замер. Его перегруженный мозг вдруг сделал резкий кульбит. Картинка сложилась мгновенно и безжалостно. Адриана не просто исчезала. Она освобождала для них сцену. Она убирала себя из уравнения, чтобы не раздражать его, но оставляла тепло, еду и уют, чтобы сделать Николь хорошо. И, наверное, чтобы он тоже смог поесть рядом с ней. Чтобы мог стать лучшим отцом для Николь, который не только ей книжки читает. И, может, он с самого начала неправильно принялся расшифровывать действия Адрианы… в его адрес? Может, после эпизода с булками она предположила, что он точно не станет есть в её присутствии? Но не отступила от идеи накормить, видя, в кого он превратился. И приготовила рагу, оставила блюдо целиком, дабы не унижать достоинство одной выставленной тарелкой. Надеялась, что он сам способен отделить оттуда порцию, а не впихнуть в себя три. И когда Адриана утром увидела вылизанное блюдо, до неё дошло, что случилось… Насколько он голоден. Насколько безумен. Издевалась ли она над его непомерным аппетитом, когда следующим вечером оставила одну порцию лазаньи? Или всё же, окончательно убедившись, насколько он болен и нестабилен, решила приземлить со страховкой, а не так, чтобы он упал на пол замертво с набитым до отказа желудком? Таблетки, даже две недели спустя, всё ещё выглядели для него как издёвка, но вкладывала ли она такой смысл в них? Она же ветеринар, чтоб её. Для неё это норма. Хочешь есть? Поешь. Болит живот? Выпей таблетку. Даже у человека с абсолютно здоровыми органами случилось бы расстройство пищеварения от такого количества съеденного мяса с овощами и приправами. А у человека, который три года жил на строгой диете и периодически пропускал свои безвкусные обеды и ужины, подавно. Адриана не могла знать, как он питается, если только не навела справки… Но эта её чёртова наблюдательность, эти зелёно-карие глаза с врождёнными пронизывающими лучами, похлеще рентгеновских, насквозь просвечивающие и костюмы, и броню из мышц! Он даже в своих дорогущих латах от Brioni чувствовал себя перед ней абсолютно голым. И знал: она не будет стесняться, ей к чертям собачьим не сдалось глядеть на его аристократический профиль. Она будет смотреть в его центр тела — в центр воли и боли одновременно — и видеть нутро насквозь. Он мог стянуть себя ремнём, «корсетом», мог выжечь холодом чувствительность, превратить мышцы пресса в железо и камень, но он не мог заставить Адриану забыть, где его уязвимое место. И насколько оно может сделать его беспомощным, когда он начнёт чувствовать… и переваривать эти чувства. Чувства, которые застряли в теле. Чувства, которые он не выплакал и не выпустил. Чувства, которые похоронил где-то глубоко в себе, а не в земле с Лиз. Они замёрзли внутри, их сковала броня. Мышцы оплели их, как железная сетка, но проклятые переживания будто бы пожухлые цветы в могильной ограде — засохли, но никуда не делись. Они в нём. Сидят глубоко. Не вырвать. Только… разбить камень, сломать железо… Прожить и отпустить. На месте увядшего должно вырасти новое, живое… Это закономерность жизни, цикл. А он застрял в вечной зиме подо льдом. И с шипами в животе, которые ссохлись, перестали колоть… но только на время, пока он себя заморозил. Коннор мотнул головой, не желая об этом думать. Николь рядом лучезарно улыбалась. Адриана создала им праздник, на который сама не приобрела билет. — Куда она уезжает, Николь? — спросил он. Голос прозвучал глухо. — Не знаю, — пожала плечами она. — В какой-то отель. Далеко за городом. Она говорит, там у неё… — Николь наморщила лобик, вспоминая слово, — … свобода? Коннор посмотрел на пустую тарелку, где ещё недавно лежала приготовленная чужими руками забота. Свобода. В дешёвом отеле на окраине? Вместо комфортной гостевой спальни в этом огромном, пустом… мавзолее? Ему вдруг стало физически неуютно. Стыдно. И это чувство неприятно обожгло пищевод кислотой…