Железный корсет господина мэра

Утро началось с мерзкого вкуса во рту — привкуса жёлчи из-за вчерашней капитуляции перед брокколи и накопленного чувства стыда перед Адрианой. Коннор сидел на краю кровати, чувствуя, как его «кислая» физиология протестует против пробуждения ровно в пять утра. Но вместе с тем он отчётливо понимал: разъедающая внутренности кислота — не просто последствия вчерашнего ужина. Так в организме физически ощущалась нарастающая, жгучая потребность извиниться. И прямо сейчас, глядя в темноту спальни, он осознал, что ждать больше нельзя, иначе невысказанная вина просто сожрёт изнутри. Однако произнести дежурное «прости» казалось жалким. Для политика слова давно стали самой дешёвой валютой, сухой и ничего не значащей формальностью. Между пустыми фразами и поступками он всегда выбирал действие. Настоящим предложением мира мог стать только один весомый жест — разделить с Адрианой ужин, от которого он так отчаянно бегал, впустить её на свою территорию и опустить мосты своей неприступной крепости. Такой белый флаг обязан сработать лучше, чем просто «Извини, я был не прав». Он взял телефон — экран резанул по глазам. Такая мера ещё и поможет прекратить фарс с исчезновениями. Если уж Адриана кормит его дочь (и его самого, чёрт возьми), то пусть делает это открыто. Хватит прятаться по отелям. Это унизительно. Для неё же и унизительно, убеждал он себя. Пальцы быстро набили текст. Сухо, без приветствия, как приказ подчинённому: «Сегодня приготовь лёгкий ужин для Николь. Дождись меня вечером. Надо поговорить». Отправил. В пять утра. Плевать, спит она или нет, одна или с кем-то… Ответ не пришёл ни в пять, ни в шесть утра, ни даже в три часа дня. Весь день это смс жгло карман. Он представлял, как она читает его. Как злится. Как гадает, о чём он хочет с ней поговорить. Выгонит? Очередную истерику с битьём посуды устроит? Казнит или помилует? Когда он вернулся домой, воздух в холле показался наэлектризованным. Пахло запечённой рыбой и лимоном. Тонкий, интеллигентный запах, но Коннор едва обратил на него внимание. Он всецело отдался другой цели, и еда мало интересовала. Сегодня она не являлась триггером в его доме. По крайней мере, главным триггером. Адриана ждала в столовой. На ней были джинсы и простая оранжевая водолазка — в цвет последним листьям на деревьях. На плече висела сумка. Коннор мазнул взглядом по столу: сервирован для двух человек. И Адриана сидела на том стуле, на котором вчера ужинал он, напротив неё стояла пустая тарелка. Интересный и очень непонятный расклад. Адриана одета так, будто уходит, но заняла место с посудой. Так это её стул или хозяина дома? Кому сегодня «сервировщик» определил расположение слева от Николь? Увидев его, Адриана встала и скрестила руки на груди. Приняла защитную позу. Приготовилась бежать. Или драться. Её лицо казалось чересчур бледным, а ярко накрашенные губы буквально ударили по глазам вызывающим цветом. — Я сделала всё, как ты сказал. — Её голос зазвенел от напряжения. — Ужин на столе. Никки моет руки. Я здесь. Адриана вскинула подбородок, глядя на него с вызовом хищника, готового кусаться. — Что тебе надо, Коннор? — выплюнула она. — Давай быстрее. Меня такси ждёт. Коннор молча смотрел на неё. Он заметил её усталость. Увидел тёмные круги под глазами, которые она пыталась скрыть тональным кремом. Отметил, как мелко дрожат её пальцы, вцепившиеся в ремешок сумки. Она ждала удара. Ждала крика. Выстроила оборону против чудовища в его же замке. Или… просто плохо себя чувствовала и ощетинилась из-за недомогания? Совсем как он сам обычно… Но вдруг лёгкое беспокойство переросло в гадкое, пьянящее ощущение превосходства. Сегодня не он бледный перед ней. Сегодня не он тщательно скрывает под своей идеальной броней слабость. Он намеренно позволил тени улыбки скользнуть едва уловимым движением в уголках губ. Нет, его не накрывало злым и разрушительным превосходством перед этой женщиной. Он чувствовал интеллектуальный подъём. Видел всю доску целиком. Она ждала войны. А он собирался сделать ход, который перевернёт всю партию. Коннор медленно снял пиджак и повесил его на спинку стула, с которого она поднялась. Обозначил — этот мой. Движения текли плавно, нарочито спокойно. — Такси… — сказал он, поднимая бровь. — Отмени его. Адриана моргнула, сбитая с толку. — Что? Зачем? Коннор обошёл стол — снова издевательски медленно — и выдвинул стул справа от места Николь. Потом посмотрел на Адриану — прямо, уверенно, с той самой едва заметной, загадочной полуулыбкой игрока, который ставит мат в один ход. — Никаких такси больше у стен моего дома. Если тебе куда-то будет нужно уехать — тебя отвезёт личный водитель Николь. Я стану оплачивать его график по двойному тарифу. Он согласен. Считай, на время пребывания здесь это твоё личное авто. Всего на миг глаза Адрианы яростно блеснули, но заговорила она нейтральным тоном. — В этом доме ты можешь упиваться своими правилами сколько угодно и диктовать их своему персоналу по найму. Я «принята» на работу на других условиях. И за забором особняка я сама буду решать, на чём уезжать отсюда. — Она сузила глаза. — Не переживай, такси не скомпрометирует твою предвыборную кампанию. Точка назначения приезда машины находится за несколько километров от твоей неприступной обители. Я не собираюсь тебя подставлять и разрушать твою жизнь. С этим ты и без меня чудесно справляешься. — Я не из-за выборов предлагаю тебе свою машину с водителем, — холодно произнёс он, глядя на неё исподлобья. — А почему? — спросила она без интереса, зато с напором. — Потому что, — отрезал он, не желая уточнять. Не говорить же ей, что его за несколько дней съел интерес, куда она ездит. Он не собирался вторгаться в её личные границы нагло и бесцеремонно, но хотя бы хотел знать конечную точку назначения её поездок. Адриана всё ещё являлась хаотичной переменной, и он хотел заполучить над ней иллюзию контроля. — Информативно, — безразлично отозвалась Адриана. — Что ещё, господин мэр? Он больше не желал спорить из-за машины — выяснение отношений не входило в расписание на вечер и план разговора. Это можно будет обсудить позже, сейчас куда важнее другое… — Останься, — произнёс он. Голос звучал мягко, но в нём едва слышимо вибрировала сталь приказа, который невозможно оспорить. — Поужинай с нами. — Нет. Удар, которого он не ожидал. Удар не кулаком, а пустотой. Улыбка, которую Коннор так тщательно выверял — снисходительная, властная, приглашающая, — застыла на его лице нелепой маской. Он уже выдвинул стул. Он уже приготовил место для маленькой победы после демонстрации перемирия. Но Адриана сделала свой ход. Она поправила ремешок сумки на плече, мотнула головой, откидывая волнистую прядь волос с лица. — У меня планы на вечер, — произнесла она ровным, стерильным, лишённым каких-либо эмоций голосом. Ни благодарности, ни злорадства. Просто факт. — Перед тобой лёгкий ужин для Николь. — Нарочито выделила «для Николь». — Есть вместе с ней или нет — выбор за единоличным хозяином готического замка. А я уеду отсюда на такси. Она развернулась и пошла к выходу, цокая каблуками по паркету. Уже в дверях обернулась, но не посмотрела ему в глаза. Её взгляд скользнул по накрытому столу. — Приятного аппетита! Хлопнула дверь. Коннор остался стоять, держась за спинку пустого стула. В тишине щелчок замка прозвучал громче выстрела. Он моргнул. Один раз. Второй. Планы? У неё? Планы?! В этом городе, где она никого не знает? В этот вечер, когда он снизошёл до приглашения? Планы! Мозг, главный «процессор» в мэрии, привыкший просчитывать ходы на десять шагов вперёд, сейчас буксовал и будто ловил ошибку 404 на внутреннем мониторе. Коннор ожидал сопротивления, ожидал спора, даже согласия сквозь зубы. Но не ожидал, что его просто… проигнорируют. Что его общество окажется менее ценным, чем её загадочные «планы». — Папа! В столовую влетел маленький ураган. Николь с мокрыми после умывания волосами сияла, как начищенный пятак. — Я помыла лицо и руки! С мылом! Два раза! Как ты учил! — отрапортовала она, забираясь на свой высокий стул. Улыбка сползла с лица Николь, когда она увидела только его в столовой. Она завертела головой, сканируя пространство. — А где тётя? Она пошла переодеться? Папа? Ты же говорил… Коннор плюхнулся на стул, который выдвинул не для себя. Ему потребовалось усилие, чтобы собрать лицо обратно в привычную маску невозмутимости. — У тёти… дела, — выдавил он, беря в руки салфетку. Ткань заскрипела в кулаке. — Она ушла. — Опять? — уголки губ Николь поползли вниз. — Ну вот… Я хотела показать ей свой рисунок. Она говорит, я так красиво рисую… — Покажешь завтра, — отрезал он, возможно, чуть резче, чем следовало. — Подай мне приборы, пожалуйста. — Он указал на ту самую пустую тарелку, которая стояла напротив его вчерашнего стула с пиджаком. Сил дойти на «своё» место почему-то не осталось. Да и какая, к чёрту, разница, где сидеть в столовой своего дома? — Ешь. Рыба остынет. Он выдохнул с едва слышимым рычанием и взял вилку не как столовый предмет, а как скальпель, которым собирался препарировать своё унижение. Они ели в тишине, нарушаемой только стуком приборов. Николь быстро утешилась вкусной едой, болтая ногами и мурлыкая что-то себе под нос. А Коннор жевал механически. Рыба была великолепна. Нежная, сочная, с тонкой ноткой лимона и трав. Но он едва чувствовал вкус. Внутри росло странное, незнакомое чувство. Смесь раздражения, уязвлённого самолюбия и… уважения. Коннор посмотрел на пустой стул напротив. С момента, как стал мэром, он играл в сложные «шахматные партии», где люди выступали фигурами. Он двигал их. Покупал лояльность, заставлял играть по правилам и законам. Он привык, что женщины ищут его внимания, ловят каждый взгляд, ждут одобрения. Его тошнило от тех, которые нагло пытались подкатить к вдовцу и обратить в тепло его могильный холод, но полностью убрать всех женщин из своего мэрского мира он не мог. Мог только строить вокруг себя стены и границы, о которые больно резались те, кто пытался его соблазнить. А эта… Эта женщина в дурацком жёлтом пальто, дорогом красном платье и с мукой на щеке только что перевернула доску. Она не стала играть с ним. Она не приняла его милость. Она просто вышла из комнаты, оставив его с властью, деньгами и… остывающей рыбой. Чертовски вкусной рыбой, которую ноющий желудок сейчас принимал как лучшее в мире блюдо. — Шах и мат… — пробормотал он себе под нос, накалывая очередной кусок. — Опять. Какой хреновый из меня гроссмейстер в собственном доме. — Что, пап? — переспросила Николь с набитым ртом. — Ничего. Ешь. Коннор проглотил взятое в рот, чувствуя, как по холодному, каменному животу растекается приятное тепло, а по венам — странный, будоражащий азарт. Впервые за долгие годы он встретил противника, который не боялся повернуться к нему спиной. И тот факт, что этим противником являлась женщина, делал поражение особенно острым. А ещё, чёрт возьми, внезапно интригующим.

***

Ещё один вечер. Ещё один идеальный ужин — на этот раз нежнейшая телятина с овощами гриль. И снова пустой стул напротив. Коннор сидел, вяло и тщательно пережёвывая мясо, будто бык траву, а не хищник — жертву. Оно таяло во рту, но каждое волокно сегодня вставало поперёк горла. Адриана снова ушла. Оставила еду, как откуп, и испарилась. Он смотрел на Николь. Она счастливо уплетала вкусную еду за обе щеки, болтая ногами. Дочь глядела на него с обожанием и уже не замечала зияющей дыры на месте третьего человека. А он только и мог пялиться на проклятый пустой стул, не обращая внимания, как снова ласково теплеет в животе от еды. Коннор отложил вилку. Прокручивал в голове вчерашнее поражение. «У меня планы». Этой фразой она просто стёрла его авторитет. Действие как извинение не сработало — «великодушное» приглашение отвергнуто. Приказать этой женщине в принципе невозможно. Оставался последний козырь. Тот самый, за использование которого он чуть не убил её несколько дней назад. Лицемерие на вкус оказалось на удивление сладким. — Николь, — мягко позвал он, промокая губы салфеткой. — М? — Дочь подняла на него большие, ясные глаза. — Тебе ведь нравится, как готовит тётя Адриана? И её компания? — Оче-е-ень! — протянула она, на её подбородке блестела капелька соуса. — Она волшебница! — Да… — Коннор заставил себя улыбнуться. — Волшебница. Но помнишь, ты говорила, что ей грустно ужинать одной? Где-то там, в отеле? Николь перестала жевать. Её личико стало серьёзным. — Да. Мне обычно грустно без тебя, папа. Но ты сказал, у тёти планы. Чужие планы надо уважать. Ты сам меня учил этому. — Это, конечно, так, но… Коннор подался вперёд, опираясь локтями о стол. Сейчас он ступал на тонкий лёд. Ему нужно было завербовать союзника, не уронив при этом корону. — Послушай, милая… Я думаю, завтра нам нужно уговорить её остаться. Но… — Он сделал театральную паузу, подбирая слова. — Я думаю, будет лучше, если об этом попросишь ты. — Почему я? — удивилась Николь. — Ты же папа. Ты — главный. Ты всем говоришь, что делать, и они делают. Даже дяди в телевизоре. Коннор поперхнулся воздухом. Вот она. Безусловная вера в его всемогущество. Он не мог разрушить этот миф, не мог сказать: «Потому что твоего всемогущего папу тётя Адриана ни во что не ставит». — Видишь ли, малыш… — Он замялся, чувствуя, как горят уши. — Взрослые иногда… они иногда бывают глупыми и упрямыми. Когда прошу я… это звучит как работа. Как приказ мэра. А тётя Адриана… она меня не… Он запнулся. Не слушается? Невозможно. Мэра нельзя не слушаться. Не уважает? Ещё хуже. Не любит? Ещё чего! Слишком лично. Слова застряли в горле комом. Он смотрел в честные, преданные глаза дочери и чувствовал себя жалким лжецом. — Не выбирала как мэра, — ляпнул он первое разумное, пришедшее ему на ум. — А ещё она думает, что я слишком строгий, — наконец выдавил он, выбрав самую безопасную и самую нелепую ложь. — Да. Николь хихикнула. — Ты не строгий, пап! Ты просто… — она сморщила нос, — любишь порядок. — Именно. Люблю порядок. А тётя Адриана любит веселье. Поэтому, если ты попросишь её… скажешь, что тебе скучно без неё… Она согласится. Ради тебя. — Она меня любит! — уверенно кивнула Николь. — Да, — глухо отозвался Коннор, чувствуя внезапный укол ревности. — Тебя она любит. — Хорошо! — Николь решительно ткнула вилкой в кусок перца. — Я её поймаю! Я сделаю глазки кота из «Шрека». Она точно не уйдёт. Это секретная операция? Коннор криво усмехнулся. — Да, агент Николь. Секретная операция. Он вернулся к еде, чувствуя себя грязным стратегом. Дожил — использовал собственного ребёнка как живой щит и таран одновременно. Но, глядя на пустой стул напротив, Коннор понимал одно: завтра этот стул не останется пустым. Любой ценой. Когда они поужинали и синхронно отставили от себя тарелки, глаза Николь вдруг полыхнули по-особенному ярко. — Слушай, пап, а давай посмотрим мультики. Ну, как… раньше… — договорила она и вдруг испуганно замерла, внимательно глядя на него. — А давай, — вдруг с огромным энтузиазмом проговорил он и хлопнул по столу. — Знаешь, мне так надоели новости по вечерам. Хочу мультики! — Коннор сам изобразил котика из «Шрека», но в следующую секунду, подорвавшись со стула, превратился в главного, грузного героя мультфильма. Тяжело выдохнул, положив руку на живот, и снова улыбнулся. Николь с диким визгом понеслась в гостиную и принялась скрупулёзно выбирать, что они будут смотреть. Коннор доковылял до дивана и завалился на спину, утопая в мягких подушках. Ужин внутри стремительно превращался в гирю. Коннор удивлялся, сканируя ощущения. Странно, ведь не переел. Или это утверждение «секретной операции» уже давило весом дурно пахнущей манипуляции? Хотя Харрисон предупреждал, что на домашнюю еду может возникнуть такая реакция. Хорошо, хоть ни боли, ни острого дискомфорта, просто тяжесть и желание поскорее уснуть. — Пап, может, «Рапунцель»? Или «Холодное сердце»? — Нет, давай не «Холодное сердце», — скривился он и зевнул. — И так всё в этом доме… слишком холодно… Рапунцель… Длинная история… Да? — Там только волосы длинные, а сама история — нормальная, — отозвалась Николь, и её голос разнёсся эхом по комнате. Коннор прикрыл глаза всего на миг, но темнота сожрала его моментально, не подавившись. И в следующую секунду сила детских рук вернула его к реальности. — Папа, мультик уже закончился, пошли спать. — В смысле закончился? — Коннор распахнул глаза и скривился от света. Проморгался, уставился на финальные титры, потом — на дочь, сидевшую рядом, а не у телевизора. Николь внимательно на него смотрела и пальцем барабанила по своему запястью со смарт-часами. — Скоро девять. Отбой, господин мэр. — Я что, всё проспал? — спросил он, приоткрыв рот от удивления. — Ага. И ты бормотал весь мультик… Но твой живот бурчал громче. На тётю Адриану. — Она аккуратно погладила его под грудью. — А? — шокировано выдавил Коннор, окаменев. — Живот говорил: «Бррр… Уррр… Хррр…» А ты: «Адри… а-а-на», — процитировала она с комичной серьёзностью, имитируя его сонный голос. — О, папа, а это и есть секретная связь? Ты провёл её из мэрии домой? И по ней с тётей общался? — Малыш, секретная связь это другое… А я, — он смотрел на дочь и с трудом рожал слова, — только имя тёти говорил? Или что-то ещё? — уже с дребезжащим оттенком ужаса спросил Коннор. — Ну ты хмурился, гудел, как мотор, который стесняется, тёр живот и пару раз попросил погладить его. Я погладила… — Она обеспокоенно посмотрела на него. — Папочка, тебе плохо? Принести водички? А завтра давай я попрошу тётю Адриану приготовить что-то ещё более лёгкое специально для тебя? Паника горячими волнами накрывала и жгла нутро. Что с ним происходит? Он три года выстраивал оборону, практиковал чёртову аскезу, чтобы всего за семь гастрономических ходов Адрианы его натренированный организм поставил ему сокрушительный мат в обход воли? Спать во время просмотра мультиков с дочерью и просить, чтобы ему погладила живот… Адриана? Адриана?! — Нет, Николь, не стоит, — с обманчивым спокойствием отозвался он. — Со мной всё хорошо, я просто… устал. Ты тёте только не говори, о чём я бормотал, ладно? Я же не её просил погладить себя. — А кого? — удивлённо спросила Николь. — Тебя, кого же ещё? Твои ладошки целебные. — Он растянул губы, но сам почувствовал: получилось или жалко, или пугающе от волнения. — Но ты не любишь, когда тебя трогают. — Николь нахмурила брови, точно, как он обычно, и замерла, пытаясь осознать случившееся. Кажется, она только сейчас поняла, что её абсолютно недоступный и неприкасаемый папа позволил себе просить кого-то, чтобы его погладили. — Вот именно. Не люблю, когда меня трогают другие люди, но ты же моя дочь. — Коннор притянул её к себе и поцеловал в лоб. — И всё, что происходило этим вечером, — государственная тайна, которую будем хранить только ты и я. Поняла, агент Николь? — Конечно, господин мэр! — живо отозвалась она. — Агент Николь умеет хранить секреты! — А теперь бегом спать, мой секретный агент и маленькая госпожа мэр. Я скоро поднимусь к тебе. — Есть! — отрапортовала Николь, мазнула пальцами по виску в нелепом жесте и уже на выходе обернулась: — Пап, если хочешь, давай я тебе ещё животик поглажу, когда придёшь? Он хотел… В желудке снова тихо уркнуло, и по телу прокатилась волна мурашек. Второе, после боли, ощущение, из-за которого он боялся есть домашнюю еду всё это время. Память услужливо подсунула образы из прошлого, когда он, сытый и разморённый, так же засыпал под шум телевизора, а Лиз лежала на плече и гладила, ласкала, заботилась… Он до одури привык к этим семейным ласкам, от отсутствия которых сейчас запирало дыхание и щекотало изнутри. Он нуждался в них, как в самом эффективном лекарстве, когда внутри начинало тянуть, колоть, распирать или болеть. И теперь его налитому тяжестью домашнего ужина «животику» стало очень одиноко и неуютно… Он чувствовал себя брошенным и неестественно уязвимым. На коже фантомами играли ощущения женских рук. Но «Адри… а-а-ана»? Совершенно мерзкая подстава от провалившегося в сон сознания! Никакой Адрианы! Ни снаружи живота, ни… внутри. Коннору захотелось то ли зарычать, то ли взвыть, то ли провалиться в спячку… Ему всю жизнь тяжело давалось признание себя как заложника своего чрезмерно чувствительного живота, который правил его внутренним миром так же беспощадно, как он — Чикаго. Когда болел, он не мог долго выносить боль — становилось страшно одному переживать состояние, хоть и раздражительность на всех и вся иногда плескалась сверх меры от спазмов. Когда голодал, хотелось кусаться и вгрызаться в чужие глотки. Когда чувствовал приятную сытость или тяжесть, до одури мечталось, чтобы аккуратно погладили круговыми движениями, от которых от центра тела к конечностям разливалась нега и наступало полное расслабление. Кто бы мог со стороны подумать, что этот ледяной ублюдок, убивающий взмахом брови и пожирающий с потрохами своих врагов, конкурентов и всех, кто посмел встать на пути, в кромешной тьме ночи мечтал, чтобы ему кто-то растёр нервные узлы и комки плотного ужина в животе? Слабость, зависимость, прихоть, дурость или привычка с детства, взращённая ещё матерью, которая тряслась над его питанием, здоровьем и самочувствием… Что бы это ни было, после смерти Лиз любое переполнение желудка стало вызывать острую, разрывающую тоску, которая быстро превращала пищу в битое стекло внутри. И он был вынужден надеть на свою уязвимость «железный корсет», есть проклятые, «картонные» порции с запахом стерильности… И питать себя иллюзией: он победил чувствительную плоть. Но живой центр боли, воли, гравитации и ещё чёрт-те чего не умер, не подчинился до конца. Он просто спал под корсетом из мышц, заткнувшись со своими чувственными порывами. Даже сердце молчало до сих пор, но походу главным органом управления в его теле являлось не оно… Однако теперь абсолютно все органы разом почувствовали: суровая зима, в которую их вогнал хозяин, наконец-то заканчивалась… Коннор сжал зубы до скрежета и зажмурился, пытаясь подавить телесный бунт. Но внезапно предложение дочери показалось спасением. Три года его обнимали и ласкали только костюмы, затянутый на боевую дырку ремень и тугой узел галстука. Он даже Николь не давал к себе прикоснуться. Может, зря? И что бы он сейчас про себя ни думал, какими бы словами ни обзывал, хотелось верить, что от движения ладошек станет легче, и он забудет, как страшный сон, свои постыдные сонные бормотания. — Хочу, малыш, — как-то обречённо и стыдливо отозвался он. Стало невыносимо противно от себя. Единственная мысль, что не позволяла мысленно подписать приговор, — он не имеет права закрываться от дочери. Особенно, когда её глаза загораются таким живым пламенем помощи. Пусть он для неё скала, монолит… Памятник самому себе. Тому себе, который катал её на спине, как лошадка, и которому она со смехом растирала живот после маминых булочек… Она помнила его таким. И он вдруг внезапно захотел, чтобы Николь поняла: даже папа, как самая крутая скала этого города, может снова рядом с ней смягчаться. И иногда отчаянно нуждаться, чтобы каменные мышцы размяли заботой маленьких рук. Коннор вздохнул и снова стиснул челюсти, блокируя другую мысль. Он мог обманывать себя сколько угодно, но вместе с домашней едой в него уже «попала» другая женщина. Живая, как тесто, ароматная, как булка с проклятой корицей, ванилью и лавандой. И «голод» от её отсутствия сосал и сжимал внутренности, а невыраженные эмоции в её адрес начинали колоть и распирать… Центр воли, оживая, снова медленно превращался в центр боли… Ткани дорогих костюмов, ремень и галстук становились орудием пытки, а не дисциплины, когда внутри начинала пульсировать жизнь. До спазмов хотелось опять получить и домашнюю еду внутрь, и тёплую ласку прикосновений снаружи… Но от пульсации чувств где-то между грудью и животом становилось до удушения страшно…