Железный корсет господина мэра

Секретная операция увенчалась успехом. Третий стул за столом больше не пустовал. Адриана сидела на нём — прямая, как струна, с идеально уложенными волосами, в полностью закрытой одежде, в которой она собиралась в очередной раз бежать… Но её побег пресекла агент Николь. Со стороны застолье могло показаться семейным… и очень тесным. Сегодня Коннор сидел на своём прежнем месте хозяина дома, хотя длина столешницы позволяла усадить рядом с ним ещё несколько человек. Коннор впервые задумался, насколько безвкусная мебель стоит у него в столовой — хотя он сам её выбирал — и какая дурацкая геометрия у этого стола… С закруглёнными краями он не походил ни на овал, ни на прямоугольник, ни на квадрат, так как стороны были почти, но не абсолютно равны друг другу. Вряд ли конструктор вообще представлял, что кто-то захочет определить за его произведением деревянного искусства так называемое место во главе стола. Но именно благодаря уникальной и совершенно идиотской форме столешницы Николь умудрилась поставить стулья так, чтобы три человека сидели почти полукругом и слишком близко друг к другу. Николь расположилась в центре закругления, по правую руку усадила отца, по левую — любимую тётю. Коннор чхать хотел столько времени и на то, где он сидит, и на форму мебели в столовой, но сегодня вдруг чувствовал себя неуютно. Он, во всём любящий симметрию и правильную геометрию, никак не мог смириться с такой кривой расстановкой на троих. Пока ужинал только с Николь, никаких вопросов не возникало… Но теперь здесь оказалась Адриана. И вот три человека расположились за предметом мебели без острых углов и краёв. Но воздух между двумя взрослыми можно было резать ножом. — Правда, здорово? — щебетала Николь, болтая ногами так, что стол вибрировал. — Мы как настоящая команда! Тётя, как же вкусно ты готовишь! Лучше, чем шеф-повар в папином ресторане! Николь сияла, переводя влюблённый взгляд с него на тётю, изо всех сил пытаясь связать два натянутых каната в один тугой узел. Но по итогу колючий клубок только всё сильнее скручивался в животе хозяина дома… Адриана медленно повернула голову и посмотрела на племянницу. Маска ледяной стервы моментально растаяла — на лице расцвела тёплая, мягкая улыбка. — Я рада, что тебе нравится, милая. — Её голос прозвучал так нежно, как музыка. — Ешь овощи. В них сила. — А папа говорил, что сила в мясе! — Николь кинула восторженный взгляд на него и, не дождавшись реакции, насупилась. — Пап, ну скажи уже что-нибудь! Ты чего молчишь весь вечер? Коннор вздрогнул. Он как раз отправлял в рот очередной кусок запечённой говядины и совершенно не собирался блистать красноречием. Слишком оно за день утомило: два интервью, заседание совета, куча телефонных звонков… — Да… — пробормотал он, вдруг почувствовав себя неуклюжим школьником с вилкой у рта. — Мясо… очень достойное. Он посмотрел на Адриану, ожидая реакции. Хотя бы кивка. Пусть даже взгляда. Но она даже не моргнула. Адриана продолжала смотреть на Николь, аккуратно разрезая крошечный кусочек на микроскопические части. Для неё Коннора просто не существовало. Он был мебелью. Хотя нет, даже не весомым предметом, не столом с неправильной геометрией. А обычной функцией, поглощающей белки, жиры и углеводы. Тишина, повисшая после его реплики, стала оглушительной. Коннор почувствовал, как к горлу подкатывает острое раздражение пополам… с паникой. Он — мэр. Он умел вести переговоры с террористами, с профсоюзами, с оппозицией. Он знал тысячи правильных слов. Но сейчас все реплики, которые крутились у него в гудящей голове, показались фальшивыми. Пустыми, как он сам. Чтобы заглушить эту неловкую пустоту, Коннор решил начать с наполнения… себя. Обычно его спланированный диетологом ужин состоял из салата, лёгкого мясного блюда и минеральной воды. Строгий контроль. Дисциплина. Но сейчас он оказался не в ресторане, а дома… Его рука принялась жить своей жизнью, а желудок захотел пировать в родных стенах после трёх лет жёсткого воздержания и культурного питания на людях. И Коннор — внезапно даже для самого себя — решил сегодня не усмирять совершенно звериный голод. Он — мужчина. Здоровые, успешные представители сильного пола много едят, а не разбирают на глазах у женщины говядину на волокна, боясь съесть слишком много жирной пищи. Адриана не поймёт, почему он соблюдает строгую диету. Ещё подумает, что заботится о фигуре и хочет блистать своей идеальной выправкой со страниц глянцевых журналов. Или что страдает от язвы… А язва у него всего одна на весь мир и, благо, не в животе. Имя ей Адриана Де Марко. Она хотела его накормить, когда сделала первые несколько ходов? Хорошо, сегодня он разрешит себе сделать ответный. Коннор навалил себе еды на тарелку. Картофель, пропитанный соусом. Мясо. Хлеб. Он ел быстро, нервно, желая напитаться забытым вкусом и чем-то занять рот, чтобы не пришлось снова пытаться заговорить и наткнуться на стену игнорирования. — Тётя, а расскажи папе про новый зоопарк! — не унималась Николь. — Мы сегодня видели жирафа! Адриана аккуратно промокнула губы салфеткой. — Я думаю, папе это неинтересно, Николь, — ровно произнесла она, не поднимая глаз от тарелки. — У папы важная работа. Цифры. Стратегии. Жирафы в его расписание не вписываются. Укол. Тонкий, как игла. — Почему же? — Коннор почувствовал необходимость защищаться. Или просто подать голос. — Я люблю… жирафов. «Святые угодники, что я несу?» — яркими субтитрами пронеслось в голове. Лучше б молчал… и жевал. Как жираф. Адриана наконец посмотрела на него. Впервые за вечер. В её взгляде светилось столько холодной иронии, что он чуть не подавился. — Неужели? — Она чуть приподняла бровь. — Какая неожиданная грань вашей личности, господин мэр. И вдруг отвернулась от них обоих. Коннор почувствовал, как полыхнули уши. И ярость внутри. Какого чёрта она себе позволяет? И какого… чёрта он позволяет ей себя так вести за его столом? Недели две назад он бы вышвырнул её из столовой за подобное остроумие… …Недели две назад он бы никогда не позволил себе ужинать в её присутствии. И вместо того, чтобы гневно отреагировать на уколы и поставить Адриану на место, Коннор потянулся к блюду и набрал ещё лопатку картофеля с мясом. Третью? Четвёртую? Или уже пятую? Коннор понимал, что делает. Видел, как гора еды на тарелке растёт. Знал, что через час его желудок, отвыкший от таких объёмов, будет адски мстить. Но он хотел не просто есть… Из-за странного, непонятного волнения он захотел буквально жрать и не желал сегодня бороться с приступом волчьего голода. Он жевал, глотал, чувствуя придавливающую к земле тяжесть в животе, и сейчас с ужасом осознавал настоящую причину срыва: он не просто ел, а заедал свой стыд. Стыд за то, что использовал дочь. И за то, что эта невыносимая женщина, сидящая напротив с прямой спиной, казалась сильнее его. Трапеза виделась единственным доступным действием в этой комнате, где его власть не стоила и ломаного цента. В какой-то момент он до дрожи испугался, что ночью его начнёт сжигать напалм стыда, вины, раздражения и чего-то ещё, чему никак не находилось название на его сухом, чёрством языке. И сделал однозначный выбор. Лучше физическая боль, чем душевная. Ведь с перевариванием пищи живот справлялся лучше, чем со спектром непонятных переживаний. Так пусть будет занят привычной работой и переполнен едой… Лишь бы не чувствами. К этой неприступной, холодной сейчас, как никогда, женщине. Коннор наложил себе ещё мяса… Дальше всё происходило, как в тумане. Он вынырнул из него, когда тарелка наконец опустела, а лёгкие принялся подпирать раздутый желудок. Николь рассказывала Адриане о новом питомце подруги в школе. Адриана слушала с умилительной улыбкой, по-прежнему не глядя в его сторону. Перестала смотреть на него и Николь. Это был диалог двух женщин: одной взрослой, второй — маленькой. Не только словесный диалог, но и очень чувственный. Коннор заметил, как дочь буквально «вросла» в тётю. Взглядом, позой, душой. Адриана давала ей то, что он не мог дать. Эмоции. Пусть она внешне виделась снежной королевой, но когда смотрела на Николь, её глаза искрились глубокой любовью. Наверное, она и на животных так смотрела. Только не на мужчин. Нет, только не на него. Сегодня он оказался совершенно лишним в этом прекрасном уравнении. И только из-за того, что сам ввёл в него хаотичную переменную. Она полностью поглотила внимание и любовь его дочери за столом, а он — только пищу, чтобы не почувствовать ничего эфемерного. Коннор сидел, смотрел в свою пустую тарелку, слушал лепетание дочери… Не знал, что делать. И его пальцы на столе вздрогнули, нерешительно потянулись к миске снова. В момент, когда он почти коснулся посуды, в которой на дне остались жалкие остатки после его приступа варварства, миска резко взлетела вверх. Коннор поднял взгляд и второй раз за вечер пересёкся взглядом с Адрианой, которая прижимала блюдо к груди. — Ох, прости, ты хотел ещё добавки? — Её бровь странно дёрнулась, будто бы произошло истинное недоразумение: он собрался взять ещё, а она случайно выхватила у него из-под носа желаемое. — Нет… — пробормотал он, с трудом удержав резко подкатившую тошноту. — Спасибо. Я, наверное, сыт. «Наверное?! — набат внутреннего голоса громыхнул так, что чуть не разломил черепную коробку. — Жираф ты, недобитый коровой с картошкой, блядь! Наверное… Ф-ф-ф!» Адриана отвела взгляд в сторону и посмотрела на Николь. — Ну что, милая, убираем тарелки? — Она улыбнулась племяннице и с прежней холодностью посмотрела на него. — Господин мэр будет не против, если сегодня я почитаю на ночь Николь книжку? В другой ситуации он бы был против нарушения их ритуала с дочерью, только пока слабо представлял, как воспротивиться чрезмерной гравитации в центре тела и поднять себя со стула. Мечтал только об одном: упасть под стол и больше никогда не вставать. Но лучше — поскорее оказаться в своей спальне и рухнуть на кровать. — Пап, — воодушевлённо начала Николь, и Коннор по интонации сразу понял: ему сейчас не понравится, что скажет дочь, — а, может, ты с нами пойдёшь? Послушаешь, как тётя Адриана почитает? — У меня… — неуверенно начал он, на ходу соображая, что сказать. — У папы сегодня дела, которые не терпят отлагательств. — Адриана заполнила пустоту его повисшей реплики. — Верно? — Да. — Он боялся говорить длинные слова, чтобы не выпустить с ними отрыжку или что пострашнее. Ложь показалась очень удобной и спасительной. — Идите скорее. Посуда подождёт. — Хорошо, папочка, спокойной ночи! — Николь спрыгнула со стула и чмокнула его в щёку. — Пойдём, тётя, я выберу книжку про принцессу, рыцаря и дракона! Адриана поднялась грациозно и на миг задержала взгляд на Конноре — пронизывающий, как рентген. Ни жалости, ни торжества. — Знаешь, милая, истории про принцев, рыцарей… королей, — последнее слово она добавила после паузы и с особенно твёрдой интонацией, — это всё, конечно, красивые сказки. Прибереги их для папы, ладно? Можно я тебе сегодня почитаю про обычную девочку Поллианну, которая осталась в одиннадцать лет без родителей и учила взрослых ценить доброту, отношения без иллюзий? — Ну ладно, — согласилась Николь. — Ты не любишь драконов, да? — О, как раз драконов я очень люблю. Я ведь сама… дракон! Она состроила пугающую гримасу, присела на корточки и «напала» на Николь, начала её щекотать. Николь залилась хохотом, пытаясь увернуться от ловких рук тёти, но оказалась крепко зажата в объятиях. — Съем! — рыкнула Адриана, и Коннор громко икнул. Он моментально закрыл рукой рот. Но, кажется, две счастливые женщины снова выпустили его из поля зрения. Адриана принялась шуточно кусать за ухо и целовать, не останавливаясь, под игривый визг Николь. — Тётя, ты не дракон… И не принцесса! — восхищённо пролепетала Николь, когда Адриана крепко прижала её к себе. — Ты истинная королева! А у тебя есть король? — Был, — нейтрально отозвалась Адриана. — Но я его потеряла… И, кажется, наконец-то разлюбила. От слова «был» Коннора затошнило сильнее. Изжога яростно ударила снизу вверх, опаляя заодно и рассудок. Он не мог сейчас думать о том, кто же этот король, его слишком сильно мутило. Последним мужчиной в её жизни, о котором он знал, был Джон в студенчестве. Но Джон вроде даже на принца не тянул… По крайней мере, Коннор так казалось. Он доверил Адриане каждую грань любви к Лиз… И она ему ответила взаимностью, но тоже только к Лиз. К своим чувствам и представлениям о мужчинах Адриана близко не подпускала. — Так бывает? — Николь глянула на отца, который продолжал прижимать пальцы ко рту, делая вид, что просто сидит в позе мыслителя. — Короля можно разлюбить? — Да, моя девочка… — с разбитой тоской сказала Адриана. Затем гордо выпрямилась, словно восстала из пепла, и взяла племянницу за руку. — Спокойной ночи, господин мэр, — бросила она через плечо, уводя Николь из столовой. — Раз вы остаётесь наедине с тяжестью ваших решений, сегодня я ночую в своей комнате. И если дела встанут поперёк горла, главное, не будите Николь.

***

В погружённой в темноту ванной комнате его спальни горела только подсветка у зеркала — того самого, что когда-то сияло стерильной чистотой. Теперь в нём отражалась грязь поражения. Щелчок пряжки ремня прозвучал в тишине, как звук вылетевшей пробки из бутылки шампанского. Коннор с шипением втянул воздух, пытаясь расстегнуть брюки. Пальцы не слушались, дрожали. Как только он ослабил давление пояса, живот, который он привык держать в железных тисках пресса, предательски вывалился вперёд, твёрдый и вздутый. Освобождение не принесло облегчения. Наоборот, боль, сдерживаемая корсетом одежды и мышц, теперь разлилась по всему телу горячей пульсацией. Тошнота накатила опасной волной. Коннор склонился над унитазом, готовый вывернуть себя наизнанку, чтобы избавиться от залитых раскалённым свинцом желудочного сока кирпичей еды внутри. Но организм, жадный до калорий, вцепился в съеденное мёртвой хваткой. Спазмы шли один за другим, но облегчения не наступало. Только слёзы выступили на глазах от натуги. Так и не получив избавления, Коннор отступил назад и сполз по стене на холодный кафель. Сил дойти до кровати не осталось. Он подтянул колени к груди, жалобно застонав. Поза эмбриона. Поза жертвы. — Проклятье… — выдохнул в темноту, сжимая челюсти до скрипа. Внутри бурлило с чудовищной силой. Он чувствовал каждый спазм и… каждую проглоченную эмоцию вместе с пищей. Нутро до сих пор переваривало последствия инцидента с блинами. Коннор чувствовал, что ледяная защиты Адрианы — обида на него. Тактика «великолепных» действий доказывала раз за разом свою несостоятельность. Значит, оставались слова… Которые он не смог бы сегодня произнести при Николь, и вот они — невысказанные — вместе с едой и новыми переживаниями жгли, как раскалённые угли. Он ненавидел Адриану сейчас. Ненавидел её яркую одежду, её уверенный взгляд, её утончённые руки… Божественно вкусную еду, которую она готовила и от которой у него теперь разрывался живот. Она ворвалась в его стерильный мир и загрязнила его теплом. Вынудила нарушить аскезу, выйти из анабиоза и осознанно махнуть на тотальный контроль спустя всего две с половиной недели с момента, как перешагнула порог дома. Её слишком много… в нём. Непозволительно много. Идиот. Он решил, будто если напихает в себя еды, то забьёт куда-то вглубь желудка чувства. Но сейчас пища и переживания заключили против него беспощадный, жестокий союз. Очередной спазм скрутил так сильно, что Коннор уткнулся лбом в колени и громко застонал. Вот же кретин, не принёс с собой аптечку с первого этажа. Подумал, что если запьёт таблетки даже половиной стакана воды, его вывернет прямо в кухонную раковину. А если и не вывернет прямо там, то всё равно стошнит позже, и лекарства не успеют подействовать, как уже случалось после съеденного целиком рагу. Но сейчас тошнило, крутило, бурлило, раздувало, однако выходить наружу бурлящий коктейль упорно отказывался, превращая живот в натянутый, готовый лопнуть резервуар. Память услужливо подкинула ощущение: тёплая, мягкая ладонь ложится на его напряжённое туловище. Лиз умела расслаблять. Она знала, как гладить, как надавливать чуть-чуть, круговыми движениями, чтобы боль отступала, чтобы газы выходили, чтобы узлы спазмов развязывались. — Лиз, — глухо позвал он. — О-о-о, Лиз… Как же у меня болит живот… Помоги. Приди ко мне. Раньше призыв работал безотказно, чем бы ни была занята жена. Она никогда не игнорировала его, особенно, когда он болел. И Коннор так хотел её видеть призраком, ангелом, галлюцинацией… даже демоном. Главное, чтобы стало легче, как после её появления в кабинете мэрии с булочками. Но сейчас — тишина. Никого рядом. Только переполненная пустота одиночества. Лиз мертва. А он — жив. Жив каждой клеткой сгорающего тела с раздутым центром гравитации. И в его воспалённом мозгу вместо руки жены возникла ладонь другой женщины. А сквозь красную пелену боли пробилась предательская, постыдная мысль. Адриана. Если бы она оказалась здесь… Он представил, как она входит в ванную. Как опускается рядом с ним на колени. Как её прохладные пальцы касаются его горячей, натянутой кожи. Она не говорит ни слова, просто гладит. Разглаживает бушующий хаос внутри него, и её прикосновения приносят блаженный покой. Он так желал… — Нет! — рявкнул он сам себе, ударив кулаком по кафелю. От этой мысли захлестнуло омерзением к самому себе. Он — жалкий предатель, ничтожество. Неужели в самом деле хочет, чтобы другая женщина касалась его самого уязвимого места? Хочет скулить у неё на коленях, как побитый пёс, подставляя живот для ласки? Он вспомнил ужин. Вспомнил механический, нервный ритм своей челюсти. Как он запихивал в себя еду, вилка за вилкой, просто чтобы не смотреть на Адриану. Просто, чтобы заглушить неловкость. Она видела всё. Сидела напротив, с прямой спиной, с крошечными кусочками на вилке, и наблюдала, как он превращается в свинью. Как он теряет контроль. Как он, человек, который держит в кулаке целый город, не может совладать со своим аппетитом. Казалось, что он слышит её мысли. Её холодное презрение. «Смотрите, как господин мэр жадно жрёт. Как голодный пёс, которого пустили в дом». Коннор жалобно завыл, снова уткнувшись лбом в колени. Он выстроил жалкую комбинацию — использовал дочь, чтобы заманить Адриану за стол. Что он хотел ей показать и доказать? «Стратег херов…» — мысленно он плюнул в своё отражение, на которое теперь не мог посмотреть. Да что бы ни хотел, по факту — устроил публичный акт обжорства. Наглядно-убийственно продемонстрировал свою самую постыдную, самую животную слабость. Живот снова скрутило, заставляя судорожно выдохнуть сквозь стиснутые зубы. Стыд сжигал сильнее боли. От ненависти к себе мышцы пресса рефлекторно спазмировали, пытаясь снова закрыться, спрятать слабость. Но распираемый изнутри воздух не давал этого сделать. Внутренний конфликт — желание расслабиться и приказ напрячься — разрывали изнутри. Боль вспыхнула с новой силой, острая, режущая, будто внутри проворачивали нож. Живот вздулся ещё сильнее, протестуя против насилия разума над телом. — А-а-а-д… Адри… а-а-а, — обессиленно застонал Коннор, катаясь головой по полу. Она спала в особняке… Совсем близко и невыносимо далеко. «Если дела встанут поперёк горла, главное, не будите Николь». За кого она его принимала? Неужели допустила мысль, что он способен побеспокоить сон своего ребёнка последствиями переедания? Коннор вдруг замер, вздрогнув. Стоп! «Ночую в своей комнате… главное, не будите Николь». Он только теперь понял, насколько неоднозначно прозвучали её реплики. Адриана указала: она будет в своей комнате, а не в спальне Николь. Но намекнула ли она таким образом, что он может потревожить её сон, а не дочери? Или… его воспалённый разум уловил двойной смысл там, куда его не вкладывали? Стоп… Стоп!!! Или Николь ей всё-таки рассказала про вчерашний вечер?! Как у папы бурчал живот, и папа во сне просил… Коннор застонал и ударился головой о кафель со всей силы. Твою ж мать… Просил Адриану погладить живот, но убеждал потом дочь, что её… А после лежал в кровати Николь и уже отчаянно вдалбливал себе в мозг установку, что ладошки дочери и любовь в них — всё, что ему в жизни нужно. — Папочка, — восхищённо лепетала вчера Николь, — ты такой мягкий и приятный, когда покушаешь! Мягкий. Как же он ненавидел это слово. Он выжигал его, как калёным железом, три года. Мэр не может быть мягким, добрым и тёплым, как свежий хлеб. Он должен быть сухарём, о который ломали бы зубы, в попытке надкусить. Он таким и стал… Для всех. Ведь он не умел быть дома одним, на работе — другим. Или… сам себя только обманывал? Он ведь не родился железным и жестоким. Он выковал чёртов корсет, потому что понял — без него сломается и сложится напополам. Но там, за проклятыми латами, всё ещё жил тот самый человек, который когда-то любил шутить и смеяться, обожал сладости, ощущал необходимость дарить прикосновения и получать их в ответ… Он всё ещё жил… и являлся угрозой, потому что стоило только дать ему почувствовать свободу, переживания принесут лавину такой боли, что он просто не сможет управлять не то, что своим городом, он окажется бессилен перед собственным телом. Коннор уже ощущал, как теряет контроль, будто бутылка газировки, у которой вот-вот от очередной встряски сорвёт от растущего давления крышку… Он бы громко и безумно рассмеялся от пришедшей в голову ассоциации, но смог только усмехнуться и оскалиться от боли. Какая точная ассоциация! Мэр города Чикаго — наглухо закрученная бутылка газировки с пузырьками внутри… Встряска. Встряска. Встряска… Вопрос: в конечном итоге сорвёт крышку или… дно? Вчера он позволил семилетнему ребёнку успокоить своего внутреннего демона, потому что сам оказался не в силах с ним справиться сам. И чем дольше Николь гладила его, тем болезненнее становилось внутри. Но проступала правильная боль. Спазмы, которые держали внутренности в стальных тисках, начали нехотя, со скрипом расслабляться. Ощущение сытости, которое долгое время казалось ядовитым свинцом, вдруг стало обретать форму уюта. Николь с трудом уснула. Слишком впечатлилась: и ужин вместе, и мультики, и папа в её постели, который не ей живот наглаживает и сказки рассказывает, а она — ему… И вот к чему привёл их вчерашний вечер. Сегодня он уже не сопротивлялся, не боролся с голодом. Николь ослабила волевые зажимы, сделала его ещё более мягким… Иллюзия свободы, завязанная в тугой узел галстука, испарилась. Он сдался. Сдался собственной дочери, сдался урчащему животу, сдался домашней пище. Оставался последний бастион… Адриана. — Нет… — Он зажмурился до искр из глаз. — Я не могу… Мысли забились в голове с грацией отбойного молотка, и Коннор снова стукнулся затылком об пол. Неужели Николь всё-таки рассказала Адриане? Или Адриана, как бескрылый ангел-хранитель, решила беречь покой племянницы, заметив его состояние? Но она же должна понимать, чёрт бы её побрал, что он не разбудит ребёнка, как бы ему плохо ни было! И зачем Адриане указывать, где она будет спать? По правилам дома и так понятно. Может, она просто хотела дать понять, что останется в особняке? А про комнату это он сам себе лишнего надумал? Но почему она сказала именно «в своей комнате»? Не «в особняке», не «здесь»… Значит, всё же Николь проболталась про вчерашний вечер… Даже если она не сказала про то, что он бормотал имя Адрианы и просил её погладить живот. Даже если просто упомянула, как проходил их вечер. Важно другое: Адриана окончательно уверилась, что он самый отвратительный отец в мире, который не даёт ребёнку спать из-за своих проблем. Но нет, Николь не могла проболтаться! Она же его дочь. И он просил её молчать. А Адриана всегда знала: он не умеет терпеть боль в одиночку. Не надо обладать рентгеновским зрением и великим умом, чтобы понять: ему обеспечена «весёлая» ночка после такого ужина. Означает ли это, что Адриане не всё равно? И она готова помочь, несмотря на то, что он ей устроил? Но почему она… стала такой холодной? «Потому что ты её оскорбил и не извинился, — будто ударом молотка вонзилась очередная добивающая мысль. — Но она не бесчувственный монстр… В отличие от тебя». Коннор схватился за волосы и вытянулся на полу, но тут же снова скрутился и застонал. Неоднозначность ситуации и слов Адрианы с каждой минутой разрывали ещё сильнее… Внутри велась ожесточённая борьба. Коннор чувствовал, как агония нарастала, утягивая на всё более глубокие круги персонального ада. Чем больше он отторгал распирающие чувства к Адриане и старался культивировать ненависть, тем больше напрягался. Чем больше напрягался, тем невыносимее становилась боль. А чем сильнее становилась боль, тем отчаяннее, до дрожи, он хотел, чтобы Адриана пришла и положила руку ему на живот. Через несколько часов сражения он принял решение: лучше сдохнуть, чем униженно приползти к Адриане в комнату. Гордость взяла бразды правления над всеми эмоциями. И до самого рассвета Коннор лежал на полу собственной ванной. Мэр города Чикаго, могущественный человек, свернувшийся в клубок, с расстёгнутыми штанами, с распёртым животом, потный, дрожащий, побеждённый ужином и женщиной, которую он когда-то клялся уничтожить, но о прикосновении которой молил каждой клеткой страдающего тела…