Железный корсет господина мэра

Вечером того же дня, рассвет которого Коннор встретил на полу своей ванной комнаты, тяжёлая входная дверь особняка захлопнулась за хозяином дома с привычным глухим звуком, отсекая шум города, но не хаос в его голове. Коннор чувствовал себя отвратительно и лелеял надежду, что кое-что наконец поможет облегчить тяжесть и в теле, и на душе… Весь день он репетировал извинения. Раз уж его попытка примирения действием с треском провалилась, оставалась крайняя мера. Слова через рот. Та самая дешёвая политическая валюта, которую он ненавидел пускать в ход в личных отношениях, но которой теперь был вынужден воспользоваться. Коннор выстраивал фразы в идеальном, строгом порядке, как графики бюджета. Потребность попросить прощения стала уже жизненно важной. И если извиниться жестом не вышло, приходилось говорить, глотая битое стекло собственной гордости. А нажрался за ночь он этого и другого стекла по горло — живот до сих пор крутило и распирало не только из-за вчерашнего переедания. Когда Коннор вошёл в дом, Адриана как раз спускалась по лестнице, одетая в ярко-голубой свитер и тёмно-синие узкие джинсы. На длинном кожаном шнурке — на уровне солнечного сплетения — болтался крупный фиолетовый минерал в металлической оплётке, за который Коннор зацепился взглядом. Вроде Адриана и раньше любила украшения из камней, но «булыжник» на шее — что-то странное даже для неё после красного шёлкового «халата» за несколько тысяч долларов. Зато никаких кричащих цветов и фасонов, бьющих по глазам. Её наряды становились всё более сдержанными, но по-прежнему резко контрастировали со спокойной обстановкой дома. — Адриана, подожди. — Коннор остановился у подножия лестницы, засунув руки в карманы брюк. Мышцы пресса привычно напряглись, стягивая болящие внутренности в тугой узел. — Пройди со мной в гостиную. На минуту. Она молча спустилась и последовала за ним. Они остановились посреди комнаты. Коннор не предложил присесть, и граница между ними излишне подчеркнулась тёмными линиями холодного паркета. Коннор смотрел прямо на неё. Спина идеально прямая. Лицо — непроницаемая маска. — Я хочу принести извинения, — произнёс он сухо. — За инцидент. С блинами. Мои обвинения в том, что ты намеренно спровоцировала несварение у Николь, оказались абсолютно беспочвенными и некорректными. Я был неправ. Слова царапали пересохшее горло. Извиняться перед Адрианой почему-то оказалось физически тяжело, словно он выплёвывал камни, которые долго носил за пазухой. Или вчерашний обильный ужин, который то ли переваривался, то ли гнил внутри вместе с буйными эмоциями… Адриана выдержала его взгляд. Её зелёно-карие глаза на секунду сузились, привычно сканируя его, но лицо осталось таким же непроницаемым, как и у него. Никакого торжества, никакой мягкости. — Я тебя услышала, — так же сухо и ровно ответила она. — Извинения приняты, Коннор. И всё. Ни «я понимаю», ни «всё в порядке». Только сухая констатация факта. Шахматная фигура вернулась на место. И от этой взаимной, ледяной отстранённости стало ещё более тошно. В желудке только сильнее потянуло, хотя Коннор отчаянно надеялся: выпустит слова, станет легче. Повисла густая, неловкая тишина, которую в следующую секунду разорвал звонкий детский голос. — Папа! Ты уже приехал! Николь влетела в гостиную, сияя, как маленькое солнце. Она подбежала к Коннору и по привычке на скорости обняла его, врезаясь головой в живот. Коннор еле сдержал то ли громкий стон, то ли вскрик. — Пойдём скорее! — Она потащила его из гостиной в холл особняка. Адриана медленно пошла за ними следом. — Ужин уже готов! Тётя сегодня сделала такую вкусную пасту с сыром, она так вкусно пахнет! Пойдём за стол, мы же теперь команда! Слово «ужин» ударило по Коннору мощнее хука справа. Паста. Сыр. Тёплый, удушающий запах домашнего уюта, совместная трапеза за нелепым столом. И Адриана рядом. Опять. Вчера он сорвался. Вчера он позволил себе жрать, как пёс, забивая стыд кусками мяса, а ночью извивался на полу от боли и предательских желаний. Если он сейчас сядет за дурацкий стол со странной геометрической формой, если снова вдохнёт запах и почувствует вкус — он сломается окончательно. Во всех смыслах. Он сложится от боли прямо на глазах у Адрианы, если попытается пропихнуть в себя еду. Что она сделает тогда? Вызовет ему неотложку или… дотронется до «корсета», трещащего по швам? Адриана… Дотронется… До… Его… Живота… Мурашки пробежали по всему телу и сделали крутое пике к паху. Желудок скрутило спазмом паники. К горлу подкатила кислая тошнота, смешанная с первобытным страхом перед потерей контроля. — Я… — Коннор попятился назад, словно от огня. — Я не могу. Николь удивлённо захлопала ресницами, улыбка начала медленно сползать с её лица. — Как? Пап, ты же обещал ужинать со мной… «С тобой, милая, но не с твоей тётей… Чёрт, я же сам захотел её позвать… Идиот! Теперь я не могу… быть рядом с ней! Я сломаюсь… Нельзя!» — град мыслей ударил смесью невнятных оправданий и безапелляционного запрета. — Форс-мажор, — выпалил он, отступая ещё на шаг в сторону прихожей. Взгляд дико метнулся к входной двери. — Срочное сообщение. — Коннор запоздало достал телефон и показал чёрный экран дочери. — Авария на… на секретном объекте. Мне нужно немедленно вернуться в мэрию. Он даже не посмотрел на Адриану, зная, что её рентгеновское зрение прямо сейчас безошибочно фиксирует его жалкое, трусливое бегство. — Но папочка… — жалобно протянула Николь. — Малыш, я скоро вернусь и почитаю тебе сказку! Поужинайте без меня! — бросил Коннор, уже разворачиваясь. Он почти бежал. Схватил пальто с вешалки, чудом попадая в рукав. С грацией сорвавшейся с креплений боксёрской груши врезался в дверной косяк, когда живот прошило вышибающим кислород спазмом. Дёрнул ручку входной двери так, что та угрожающе скрипнула в унисон сжатым зубам. Он чувствовал взгляд Адрианы, даже когда оказался на крыльце. До искр из глаз ощущал, как его тело примагничивается к её цепкому взору, как возникшая из ниоткуда невидимая нить связи пытается остановить его постыдное бегство, заставляет вернуться туда, где тепло, где пахнет домашним ужином, приготовленным снежной королевой… Воздух ноябрьского вечера ударил в лицо спасительным холодом, но не смог остудить пожар внутри. Коннор влетел в бронированный внедорожник, с силой хлопнул дверью и хрипло приказал растерянному водителю: — Гони. Просто езжай по городу. Быстро! — рявкнул он и уже спокойнее добавил: — И не включай свет в салоне. Машина сорвалась с места, увозя Коннора прочь от вкусной пасты, от расстроенной дочери и от женщины, перед которой он только что расписался в своей абсолютной, позорной капитуляции. Коннор вжался в кожаное сиденье, судорожно распуская узел галстука и снова до скрипа стискивая зубы от острой, скручивающей боли. Два года. Ровно два года он не чувствовал участок от солнечного сплетения до паха. Он стало вакуумом. Чёрной дырой. Центром его гравитации. Он превратил своё тело в идеальный инструмент власти. Голод и злость стали его топливом. Пустота под рёбрами — его бронёй. Пока другие набивали себя ланчами и ужинами, становясь вялыми и тяжёлыми, он был лёгким, острым, злым. Его воля жила именно там, в этом впалом, плоском, каменном прессе. Это был его «корсет» — невидимый каркас, который держал его вертикально, когда хотелось упасть и выть от горя. Он заморозил своё горе голодом. Он высушил свои слёзы обезвоживанием. А теперь… Коннор брезгливо скривил рот, расстегнул пряжку и запустил пальцы под ремень. Теперь этот идеальный мышечный корсет беспощадно пучило. Его центр силы превратился в мешок с разлагающимися отходами. Там бродила еда. Она переваривалась, выделяла газы, растягивала стенки желудка, который отвык от тяжёлой работы. Утром Коннор выпил горсть ферментов, два спазмолитика, по дороге домой — какой-то порошок из аптеки. Ничего не помогло. Живот пульсировал, твёрдый, как барабан, и болезненно выпирающий. Коннор откинул голову на кожаный подголовник и закрыл глаза. Машина плавно катила по вечернему городу — мимо огней и зданий, которыми он управлял. Коннор ещё сильнее ослабил ремень и принялся делать себе массаж, отчаянно пытаясь представить руку жены. Но как бы он ни силился разжечь воображение, осознание больно прикладывало по затылку: внутри бродила, пульсировала и распирала не только еда… Адриана. От внезапной мысли о ней начал напрягаться не только живот… И Коннор, выпучив глаза, отдёрнул руку. — Я не могу. Нет, нет… — прошептал он в темноту, ненавидя тело за то, насколько стремительно оно оживало. — Я не могу предать жену. Я давал клятву верности… До самого конца. Я обязан вернуть контроль. Но живот осуждающе заурчал, а залитый свинцом пах отозвался жаром…

***

Всю следующую неделю господин мэр, образец чести и достоинства, мастерски врал дома. «Бюджетный комитет затянулся». «Встреча с инвесторами». «Срочный выезд на объект». Он возвращался домой глубоко за полночь, когда дом уже спал. Проскальзывал в свою спальню тенью, минуя кухню, минуя запахи, минуя возможность встречи. Адриана перестала уезжать в отель. Она оставалась в его доме, охраняя сон Николь. Это было похоже на капитуляцию с её стороны, и эта мысль грела его холодное эго. Бунтовавший живот удалось усмирить: он сдулся, втянулся обратно, прилип к позвоночнику. Рёбра снова выпирали, как прутья клетки. Коннор с мрачным удовлетворением проводил рукой по плоскому, твёрдому животу. Броня восстановилась. «Корсет» опять затянулся до предела. Коннор снова чувствовал ту самую, знакомую, «чистую» физику. Не тяжесть переедания, а звонкую, вибрирующую струну внутри, которая делала его злым и собранным. Но он прекрасно понимал: чтобы оставаться в форме, ему нужно есть. Поэтому он, как по часам, возобновил завтраки, обеды и ужины в «Gray House» по своему идеальному пресному рациону. Коннор снова смотрел на домашнюю и «сложную» еду с отвращением аскета. Николь пусть и с огорчением, но всё же с пониманием отнеслась к тому, что папа снова больше не ужинает с ней. Сначала он пытался убедить её: он слишком занят перед выборами. Но дочка грустнела всё сильнее от его слов, и он сказал… почти правду. Что у него болит живот от еды тёти Адрианы, но он не хочет её расстраивать и обижать. Николь распахнула широко свои огромные глаза и залепетала, что тёте надо сказать, она найдёт решение. — Папа, она обязательно сделает твоему животику хорошо, она ведь настоящая волшебница. Ведьма она… Его ведьма. Его проклятие. Его грех обету верности. Его искушение. Ведь уже не только его «животик» начинал хотеть, чтобы ему наконец сделали хорошо спустя три года дисциплины. Но Коннор отрицал растущее вожделение к другой женщине и в зачатке яростно наказывал тело, с остервенением затягивая туже то галстук, то ремень. Огромных усилий стоило уговорить дочь ничего не рассказывать Адриане. Он снова сослался на государственную тайну и на то, что не стоит тревожить тётю по пустякам. Он обязательно справится и найдёт выход. Сам. Он мог врать Адриане, дочери и даже себе… Но подсознание, измученное войной тела и сознания, нанесло удар, откуда он не ждал. В ночь на понедельник ему приснился сон. Тягучий, вязкий, как трясина. Он не пускал наружу, как обычно. Наоборот — держал бережно, плотным тёплым коконом, в котором даже воздух казался медленнее. Коннор лежал на спине, в темноте, в свете то ли ночника, то ли свечей. Ему было… покойно. Но вдруг в абсолютном вакууме он почувствовал странное равновесие. Баланс. На животе стоял поднос, ровно так, будто это самая естественная вещь на свете. Металл чуть холодил ткань рубашки, но снизу поднималось приятное тепло тела. От этого холод быстро превращался в спокойную прохладу. Поднос был тяжёлым, красивым, почти церемониальным — с узором по краю, будто с него кормили особу благородных кровей в замке, где всё делается медленно и по правилам. На нём стояла миска с соусом: густым, блестящим, янтарно-тёмным. Соус пах так сладко, что от одного аромата хотелось закрыть глаза крепче. Мягкий, пряный запах, с обещанием утешения — как будто в нём растворили детские праздники, вечерний чай и чью-то заботу, не требующую объяснений. Адриана появилась без звука — не вошла, а словно воплотилась из полутени. Сначала Коннор различил её руки: изящные пальцы, спокойные, уверенные. Потом — лицо. Близко, но не навязчиво. Как у человека, который умеет быть рядом и от присутствия которого становится легче. Она посмотрела так, будто знает его усталость по имени. — Ты голоден, — категорично заявила Адриана, и слова легли на него, как тонкое одеяло. Он хотел спросить, почему поднос на животе? Почему невозможно подняться? Почему обстановка вокруг выглядит так правильно и так неправильно одновременно? Но сон не любил вопросов. Вместо вопросов он предлагал простые действия. Адриана подняла ложку, и та сверкнула у его губ. Первый глоток оказался неожиданно ласковым. Густой соус, чуть тёплый, как будто его долго держали рядом с сердцем. Он обволакивал язык, оставлял сладость и едва заметную горчинку в конце, чтобы вкус не казался приторным. Коннор гортанно простонал. Там, где жила мёртвая пустота, раскрылось пространство. Пустота не сопротивлялась. Пустота словно ждала. И соус входил в неё медленно, терпеливо, заполняя всё до краёв. С каждым следующим глотком в теле появлялась новая степень реальности. Не облегчение. Наоборот. Уверенное утяжеление. Будто кости становились плотнее, а мышцы наливались не силой, а весом. Не больно. Приятно. Адриана кормила размеренно, неторопливо. Будто бы исполняла ритуал. Подносила ложку, ждала, пока он проглотит, вытирала каплю у уголка губ большим пальцем — легко, почти невесомо. В каждом даже мелком жесте ощущалась тьма заботы. Можно было позволить себе больше не думать, просто довериться сну и стать совершенно покорным. Однако вместе с тяжестью внутри появилась и странная вязкость. Дышать стало труднее. Поднос на животе ощущался как тяжёлый якорь. Коннор попробовал напрячь пресс, чтобы приподняться. Но это движение как будто бы отменили, поставив невидимую печать: «Не сейчас». Соус заполнял внутреннюю пустоту — и вместе с ней заполнял что-то ещё. Что-то более тонкое. Душу. Адриана наклонилась ближе. В глазах играли блики подноса и его содержимого. Ресницы отбрасывали мягкие тени. И она казалась совсем домашней, почти родной. Он хотел улыбнуться ей, хотел сказать «спасибо». Хотел — и не сказал. Слова вибрировали где-то на уровне солнечного сплетения, под подносом, но рот будто принадлежал не ему, а её сладкому ритуалу. Ложка за ложкой… Коннор становился тяжелее. Не просто толще или больше — весомее, плотнее, как если бы внутри него укладывали слой за слоем мокрую землю, и земля успокаивалась, оседала, превращалась в твёрдый грунт. Поднос вдавливался в тело чуть глубже, и это странно нравилось: давление подтверждало его существование. Мир делался простым: вот ложка, вот вкус, вот тёплая тяжесть. И вот Адриана — рядом. Земные потребности. Примитивные. Витальные. Как воздух, которого в груди становилось всё меньше. Тревога пришла не резким ударом, а маленькой деталью. Адриана перестала смотреть на него. Она глядела на поднос. Или пыталась своими «рентгеновскими» лучами пробить металл и увидеть то, что под ним? Он попытался встретиться с ней глазами, но она подняла взгляд только тогда, когда захотела. И улыбнулась — чуть иначе. Не нежной улыбкой, а расчётливой. Тепло пропало, пробилась уверенность и графическая точность. Как подпись на документе. Коннор снова попробовал подняться. Тело ответило ленивым молчанием. Он послал команду рукам — и руки не послушали. Не потому, что он ослабел. Потому что тяжесть стала его новым законом, и этот закон уже не спрашивал его согласия. — Ещё, — рыкнула Адриана. — Ешь! Он понял: это не просьба. Это приказ. Его накрыло осознание — не мыслью, а холодной ясностью, которая пробивалась даже сквозь сон. Сладкий соус — не просто еда, не забота, не утешение. Способ заполнить пустоту так, чтобы в ней больше не осталось места для сопротивления. Чтобы тяжесть стала не ощущением, а приговором. Чтобы он стал настолько плотным и неповоротливым, что любое движение выглядело бы неуместным, смешным, невозможным. Факт — поднос ставят на стол. Или на того, кто больше не встанет. Кто будет повержен. И над кем утвердят свою абсолютную власть. Коннор попытался сжать челюсти, чтобы остановить насилие заботой, но горло предательски сглотнуло само. Очередная порция тепла скользнула по пищеводу, оставляя за собой горящий, пульсирующий след. Церемониальная трапеза казалась чем-то более интимным, чем секс. Секс он мог контролировать. А здесь его тело жадно, как изголодавшийся зверь, принимало чужую волю, впитывая её в кровоток. Каждый глоток ощущался как маленькое, непоправимое поражение, от которого всё сильнее растекалась сладкая, одурманивающая слабость. И Коннор испугался… Он лихорадочно «просканировал» своё разнеженное тело — в нём ещё пульсировал крохотный участок незаполненной пустоты. Участок, отвечающий за право делать выбор. Адриана превращала его в живого, тёплого, чувствующего. Однако он становился предметом неправильной геометрической формы. Основанием. Землёй, на которой можно стоять. Коннор сделал рывок из пустоты. Зарычал, как пробуждённый лев, который только что понял, что его приносят в жертву, превращают в ягнёнка из царя зверей. У него отбирают власть. Ещё рывок. Поднос упал и растворился в темноте. Адриана отпрянула, и её движение назад освободило пространство. Он сел. Она поднялась. Он шагнул вперёд. Она отступила. Он схватил её за запястье. Резко, больно, каждым пальцем ставя печать: «Здесь я хозяин!» Рывком потянул к себе из темноты, в которой она хотела раствориться, как чёртов поднос. Он увидел её лицо в сантиметре от своего, почувствовал жар кожи, запах её духов. — Ты влезла в мой дом, в мою голову, в мой живот, — прорычал Коннор низким голосом, вибрирующим от ярости и чего-то ещё, чему он не хотел давать имени. Пальцы сжались сильнее, прижимая её руку к стене. — Ты кормишь меня ядом! Адриана не отшатнулась. Её зелёно-карие глаза вспыхнули — не страхом, а вызовом, чистым, первобытным. Она дёрнулась, свободной рукой толкая его в грудь и прижимая ладонь к рубашке, прямо над сердцем. Под тканью оно колотилось — предательски живо. — Ядом? — выдохнула она. Голос дрожал не от слабости, а от бешенства. — Ты сам — яд, Коннор. Ты отравил себя пустотой, ты мёртвый! Я пытаюсь вытащить тебя из могилы, которую ты сам вырыл! Но ты… ты даже не мужчина больше, ты… памятник самому себе! Ты скелет в костюме! Её слова били, как хлыст. Коннор прижал её к стене всем телом — грубо, его бёдра вжались в её, дыхание смешалось. Он наклонился, губы почти коснулись её уха, и прошептал, рыча: — Тогда попробуй оживить меня окончательно. Накорми до отвала. Собой. Сейчас. Или убирайся навсегда. Адриана замерла, её грудь вздымалась под его весом, глаза расширились. Там плескался дикий, первородный инстинкт. Из её глотки вырвалось рычание царицы зверей. Она вцепилась пальцами в его рубашку, разрывая ткань с тихим треском. Ногти царапнули кожу под ней, оставляя жгучие полосы. — Ты сам попросил, — прошептала она яростно. — Я исполню твоё желание. Она рванула его на себя, впиваясь губами в его — не поцелуй, а укус, яростный, полный ненависти и голода. Коннор ответил с рыком, вгрызаясь в ответ, его руки скользнули по её бокам, сминая красную юбку, пальцы впились в бёдра. Ткань заскрипела, когда он принялся кусками обрывать шёлк и бросать себе его под ноги. Адриана в ответ окончательно содрала с него рубашку, вытянула одним движением ремень и спустила рывком и штаны, и трусы. Он быстро остался голым, она — в молочном бархатном корсете. Она в корсете, не он… Он напрочь забыл про свой «корсет»… Стена задрожала от их толчков. Он прижал Адриану сильнее, чувствуя, как её тело подаётся навстречу — горячее, живое, хаотичное. Они боролись — зубами, руками, бёдрами. Его пальцы вонзались в её волосы, тянули голову назад, обнажая шею. Ощутив близость своего финала, он резко вышел из неё. Адриана разочарованно выдохнула что-то нечленораздельное. Он начал выцеловывать её тело, спускаясь всё ниже. Ещё ниже… Целовал, грубо кусал и лизал бёдра, половые губы, анус… Влажный жар между бёдер пах мускусом и землистой лавандой, сводя с ума. Коннор впивался языком, жадно, грязно вылизывая, словно извиняясь за свой трёхлетний пост. Унизительно для его гордости, но божественно для изголодавшегося нутра. Сладковато-терпкий вкус её соков намертво слился с другим: густой янтарный соус был точь-в-точь таким же. Коннор глотал её стоны так же покорно, как недавно поглощал еду с ложки. Смазка и соус казались идентичными во рту. Адриана стонала — не от боли укусов, которые становились всё более яростными, а от триумфа, впиваясь ногтями в его спину. Его пальцы скользили по бархату корсета, тщетно пытаясь найти застёжки или шнурки, в то время как она уже полностью завладела его обнажённым, беззащитным телом. Он снова выпрямился во весь рост, вошёл в неё. И каждый толчок ощущался не как акт доминирования, а как падение в бездну. Адриана казалась слишком тесной, слишком горячей, она вытягивала из него мёртвый холод, заменяя его жидким огнём. Коннор рычал, не понимая, трахает ли он её, чтобы уничтожить… или чтобы спастись. Укус — наполнение. Поцелуй — глоток. Её стон в рот — амброзия. Он заполнялся, тяжелел, разбухал ещё сильнее. Дикий коктейль страсти, похоти и священной трапезы её стонами, криками, потом, смазкой с каждой секундой заставлял его разрастаться всё сильнее. Он рос, как живое тесто на дрожжах, заполняя пространство, утверждая свою власть над самой невыносимой женщиной в своей жизни. — Ненавижу тебя, — выдохнул он, вдалбливаясь в неё со всей силы. — Взаимно, — простонала она, сжимаясь вокруг него, толкаясь навстречу так же агрессивно. — Только живи! Он больше не мог позволить, чтобы она дышала и смотрела ему в лицо. Вытащил член. Развернул спиной к себе. Впечатал в стену. Вжал переполненный соусом живот в её поясницу, едва сдержав жалкий стон. Болит. Делает злым, яростным и беспощадным. С бешеным рычанием снова вошёл грубо, выпихнув из Адрианы поверженный стон. Толчок. Удар. Толчок. Шлепок. Толчок. Стон. Толчок. Крик. Толчок. Укус. Он видел, как краснеет её кожа от жёсткой хватки. Член прошивал её насквозь, выбивая изнутри не только стоны, но и дыхание. Но Коннор чувствовал: не он подчинял её. Это она насаживала его на крючок своей похоти, заставляя полный, ноющий от распирающих чувств живот унизительно тереться о бархатную поясницу. Адриана задрожала и выгнулась дугой, запрокинув на него голову. Закричала, срываясь на утробный рык. И её оргазмический вопль переполнил его окончательно. Коннор уткнулся носом в её шею. Не от удовольствия. От адской боли. Руки легли на живот. Пальцы впились не в горячую плоть, которую он только что вжимал в спину Адрианы, а наткнулись на железо. Его корсет. Не из мышц, которые стали каменными за три года. Из настоящего железа. Обруч без единой спайки и трещины. Обруч, теперь лишавший его дыхания. Адриана продолжала стонать и впечатывать ягодицы в пах. Он остановился, но она двигалась. Толчок. Ещё. Ещё. Живот пульсировал и рос внутри безжалостного кольца. Железный корсет воли превращался в орудие пытки. Он вонзался в кожу до крови, давил. Он его убивал. Толчок. Яростный. Животный. Властный. Коннор заорал от очередного расширения и лавины боли, моментально скинувшей его с пьедестала величия. И с Адрианы… Он упал, завалился на бок. Захрипел. Руки сжались, и мир разверзся под ним: власть ускользнула, как песок сквозь пальцы. Осталась только боль. И чувства… Живот разрывало от запретной влюблённости, которой он чертовски много сожрал. Теперь любовь увеличивалась внутри, причиняя ему нечеловеческие страдания. Страх сковал и парализовал. Он протянул руку, но не нашёл Адриану — только холодный воздух и пустые очертания имени на губах. — Адри… — окончание потонуло в мученическом крике. Его заколотило. Он умирал. В одиночестве. Живот адски распирало, но корсет не давал плоти расти. Он запирал его в железные тиски, как в гроб. И хоронил живьём. Под оркестр криков умирающего, который только сейчас осознал, что земля может не только забирать, но и давать жизнь. Новую. Другую. Но жизнь, а не функциональное существование… Цикл. Вечный, неумолимый. И даже в рамках одного отмеренного срока можно умереть и воскреснуть заново… Или переродиться. С новым сердцем. Нутро от осознания прошило, как ножом. Предать жену? Или… Отпустить? Он — пустой давно. Мёртвый, звенящий… Он отпустил и былую любовь, и себя. Но сейчас он наполнен. И он не может приказать чувствам сжаться, чтобы спасти себе жизнь. Они вытесняют его волю из тела, но корсет держит в пыточной, холодной камере. Адриана вынырнула из темноты. Волосы прилипли к её мокрому лицу. — Убери… — из последних сил взмолился он, царапая ногтями железо. — Освободи… Мой живот… Болит… Я… умираю. — Но ты же сам этого хотел. Твой выбор, помнишь? — Она улыбнулась, и её глаза полыхнули дьявольским огнём. — Сними это с меня… — прохрипел Коннор. — Умоляю… Она снова улыбнулась. Властно. Руки легли на корсет. — Начинаем демонтаж, господин мэр. Железо испуганно звякнуло под её уверенными ладонями, обруч моментально сломался и осыпался пылью. Коннор громко и облегчённо застонал, хватая ртом воздух. Он зажмурился, выжимая слёзы. Наполнял лёгкие воздухом, но дыхание входило в тело с трудом. Едва найдя силы разлепить глаза и приподнять голову, он посмотрел на живот. Тот победоносно возвышался над грудной клеткой. Огромный, туго набитый, свободный от оков, урчащий жизнью и любовью. В нём переваривался и бурлил соус… Сладкий. С горьковатым привкусом измены… Коннор снова закрыл глаза, содрогаясь от ужаса. На горячую натянутую кожу легли холодные руки. Касание пропустило волну мурашек от кончиков волос до ногтей ног, его снова выгнуло дугой. Он приоткрыл веки, на которых дрожали слёзы. Ожидал увидеть отвращение в глазах Адрианы к части тела, которую она сейчас трогала. Уродливый нарост. Слабость. Безволие. Но увидел… тёмную любовь, горящую в её зелёно-карих глазах. Адриана с обожанием гладила его живот и смотрела с восхищением. Её ладони двигались аккуратно, заботливо, будто она обращалась с чем-то невероятно хрупким, на что дышать даже было опасно. Вдруг она облизала губы и приоткрыла влажный рот, словно Коннор превратился в самый аппетитный торт для неё. И она собиралась проглотить его целиком. — Какой же ты прекрасный, когда живой… Ты переполнен жизнью. Переполнен мной. Тяжело, да? Тесно? — Она с силой похлопала его по самой высокой точке, и Коннор жалобно заскулил. — Ничего, я помогу. Я буду с тобой всегда. Я никуда не уйду. Даже в землю, ведь я сама — земля. Она склонилась, волосы защекотали голую кожу. Её горячий, влажный язык оставлял блестящую дорожку на его натянутой до предела коже. В этом жесте не ощущалось материнского утешения — только откровенное, хищное смакование добычи. Коннор лежал, тяжело хватая ртом воздух, чувствуя, как от каждого касания её губ к вздувшемуся животу по бёдрам прокатываются жалкие судороги не случившегося оргазма. Член, ещё минуту назад бывший орудием власти, теперь беспомощно подрагивал, полностью зависимый от того, куда дальше скользнёт её язык. — В тебе сейчас не осталось воздуха. — Адриана снова приподнялась и заговорила так, будто её поцелуи только что просканировали его насквозь. — Значит, ты не отлетишь. И никуда не уйдёшь. Ни на работу, ни в депрессию, ни к Лиз. Ты будешь лежать и думать только об одном: как переварить соус любви ко мне. А пищеварение чувств у тебя такое слабенькое… Ты будешь со мной, а я навсегда останусь здесь. — Адриана по-собственнически, но нежно погладила его живот обеими руками. Её снова затрясло, и она зажмурилась от удовольствия. — Мой господин мэр! Мой! — Вкрадчивый шёпот обратился в рык, заполняющий всё пространство её абсолютным торжеством и властью. — Только мой! Она резко опустила голову. Начертила языком новый обруч вокруг его пупка. Крохотный, похожий на обручальное кольцо. Страстно зарычала и вонзила язык в центр живота, ставя клеймо. Клеймо, пропустившее по нервной системе десяток разрядов. Как дефибриллятор. И Коннор открыл глаза, захрипев в своей холодной постели. Сердце билось в глотке, пот ручьями тёк на шёлковое постельное белье. Первым делом рука легла на живот. Твёрдый, плоский. «Корсет» из мышц на месте. Боль тоже под ним. Ничего не изменилось. Ладонь спустилась ниже. — Блядь… — прошептал Коннор, изо всех сил пытаясь вернуть дыханию спокойный ритм. Все три года он даже не возбуждался. Он не хотел никакой разрядки, хоть и ходил с невыносимой тяжестью в паху, будто его залили даже не железом, а свинцом. Теперь там стало мягко… — Ох ты ж блядь… — выстонал он отчаянно и скрутился, обнимая себя за живот. Густая, остывающая сперма марала не только бёдра, но и дорогой шёлк простыней. В воздухе реальной спальни повис едкий, острый запах чудовищного трёхлетнего воздержания. Коннор зажмурился до красных бликов. Его идеальное тело, его дисциплина, его верность мёртвой жене — все это только что стёрлось в порошок жалкой, липкой лужей между ног… Во сне он был таким полным, а здесь — совершенно пустым во всех смыслах. Голод накатывал волнами спазмов. Внутренности выли, исполняя трагичный реквием. По теплу от соуса, который фантомом горел на языке, по наполнению пищей… Настоящей пищей и «салатом» из чувств. В реальности только член ощущал себя освобождённым. По телу прокатывались вибрации наслаждения, на которые осуждающим спазмом тут же реагировал «корсет». — Чёрт бы тебя побрал, Адриана… — прошептал Коннор в подушку, чувствуя, как на глаза наворачиваются злые, беспомощные слёзы. Его память о Лиз казалась мраморной: холодная, безупречная, застывшая в своей неприкосновенности. Он воздвиг этот саркофаг сам, чтобы спрятаться в нём от боли. Но Адриана не стучала в двери склепа — она вломилась туда, грязная, пахнущая лавандой и влажной землёй, голыми руками разрывая его идеальный траур. Предать жену означало не просто переспать с другой. Это означало признать, что он хочет дышать, жрать, кончать и ощущать, как по его венам течёт не формалин, а кипящая кровь. Что он снова хочет любить… А ведь чтобы вернуть свой хвалёный контроль, он всю неделю программировал себя не чувствовать, он ел долбанные порции по графику. Он даже в туалет приказывал себе ходить чётко по сраному расписанию… А теперь лежал в темноте и понимал, что готов отдать весь свой контроль, всю свою власть и весь свой город в придачу, просто чтобы сон продлился ещё хотя бы минуту. Нет, не так… Чтобы сон стал явью. И плевать, что он полностью капитулировал перед женщиной. Главное, пытка корсетом там закончилась. А здесь и сейчас он никак не мог ослабить натяжение мышц, развязать узлы внутри. Паника душила глотку. Один. Опять один. Так больно. Так страшно. Ночь продолжалась, и спазмы ощущались самым извращённым орудием пыток. До утра его качало между апогеем боли и райским расслаблением. Он то таял от неги остатков возбуждения по всему телу, то сгорал от кислоты измены. Он чувствовал себя одновременно совершенно пустым и наполненным до основания. Ему было одурманивающе плохо и страшно хорошо. «Причина» спала в соседнем крыле особняка. Тёплая, живая, яркая даже в корсете молочного цвета… Спала мирно, абсолютно не подозревая, как сильно у него болит живот из-за неё…