Железный корсет господина мэра

Утро началось как моментальный запуск компьютера, который накануне словил критическую ошибку, но теперь включился, потеряв память обо всём, что случилось в системе. Коннор открыл глаза. Резко сел. Спустил ноги с кровати. Пошёл в душ. Быстрыми движениями намылил всё тело. Смыл с кожи следы пота и спермы. Перед внутренним взором высвечивалось только сегодняшнее расписание. Ничего больше. Он стёр воспоминания о сне, уничтожил душевные терзания, удалил ненужные мысли. У него не находилось времени на анализ побочных «файлов» — слишком много приоритетных задач на сегодняшний день. Оделся, как обычно, перед зеркалом. Идеально выглаженная серая тройка с жилетом и свободным пиджаком. Тот самый костюм, в который он облачался, готовясь вгрызаться в глотки оппонентов с особой безжалостностью. Безупречная броня, подпитывающая внутреннюю силу списком прошлых побед в ней. Однако сегодня она вдруг почувствовал, что должен дополнить образ ещё одним аксессуаром. Он посмотрел на своё отражение исподлобья тяжёлым, убийственным взглядом. Чуть отвёл в сторону правый уголок рта, будто собирался улыбнуться. Дёрнул не застёгнутый пиджак вниз и уверенной походкой вышел из спальни. Спустился, пришёл в кабинет. Утренний свет, пробивающийся сквозь плотные шторы, выхватывал из полумрака танцующие пылинки. Коннор подошёл к старинному глобусу, стоявшему на столе. Пальцы привычно скользнули по лакированной поверхности экватора, нащупав скрытый механизм. Два оборота вверх, три вниз, один вверх. Тихий щелчок — и Северное полушарие плавно откинулось назад, обнажив скрытое нутро. Оттуда едва уловимо пахнуло благородным испанским кедром, кожей и едва заметной, холодной ноткой оружейной смазки. Внутри покоился его личный алтарь. Или аптечка скорой помощи… В центре стояла тяжёлая бутылка виски Pappy Van Winkle’s двадцатилетней выдержки. Густая янтарная жидкость поймала луч света, вспыхнув жидким золотом. Он знал её вкус наизусть: мягкий, обволакивающий пшеничный бурбон — сладковатый нектар, который никогда не обжигал ни горло, ни желудок. Рядом, в обтянутом кожей дорожном хьюмидоре, ровным рядом лежали Davidoff Oro Blanco — идеальные, скрученные вручную сигары, чей мягкий кремовый дым мог моментально успокоить расшатанные нервы. Виски в тяжёлом хрустальном стакане Baccarat и сигара являлись самым крайним способом расслабиться в особо сложные дни. В тишине и темноте кабинета он иногда позволял себе откинуться в кресло, погрузиться в лёгкий алкогольный дурман и клубящийся дым — как в транс. Но сегодня взгляд приковался к другой стороне глобуса. Там лежал предмет, который не туманил рассудок, не заставлял забывать о жизненной боли и страданиях. Предмет, который изобрели, чтобы защищать свою жизнь и — при необходимости — отбирать чужую. Коннор мазнул пальцем по пистолету Colt Defender 1911 в нагрудной кобуре. Компактный, с матовым стальным затвором и удобной рукоятью, он выглядел чужеродно среди аристократического хрусталя и табака. Безупречный и утилитарный инструмент. Коннор протянул руку и взял пистолет. Увесистая, холодная сталь уверенно легла в ладонь. В куске металла не ощущалась ни мягкости двадцатилетнего бурбона, ни кремовой нежности доминиканского табака. В нём резонировала только бескомпромиссная, заземляющая реальность. Коннор взвесил кольт в руке, чувствуя, как внутри просыпается что-то давно забытое. Инстинкт самосохранения. Злость. Желание защищаться. Жизнь, краски которой он был готов смыть в унитаз, внезапно снова обрела цену после сна, который хотелось стереть из памяти. Жизнь, которую он запустил в режиме функциональности и вверил в руки тех, кто уже совершил на него два покушения за неполные четыре года правления городом, забурлила не только в животе, но и в венах. В него стреляли оба раза в тот его первый год срока, когда ещё была жива Лиз… Лиз… Он вспомнил её в день первого покушения так ясно, будто луч солнца из окна прошил мозг и зажёг образ покойной супруги в голове. — Всё нормально! — Он поднимает правую руку в успокаивающем жесте — левое плечо забинтовано и обездвижено. — Успокойся. Пуля прошла по касательной. Скорее всего, просто хотели напугать. Не вышло. — Последняя фраза вылетает изо рта опасным рыком. — Вышло. — Лиз колотится от ужаса и машинально стирает бегущие слёзы, размазывая тушь. — Они напугали. Меня. До смерти. Мне сказали, тебя ранили… Я пока ехала в больницу… — она всхлипывает, — чуть с ума не сошла. Он видит, она изо всех сил пытается собраться, но её дыхание сбивается всё сильнее, не давая говорить. — Представляю! — Притягивает её к себе, гладит по голове и целует в лоб, водит рукой по спине. — Прости… Уволю идиота, который тебе позвонил и неправильно донёс информацию. — Неправильно? — задыхаясь от слёз, произносит она. — Тебя ранили! На самом деле ранили! Ты понимаешь, что это значит? — Понимаю… — Он пожимает плечами. — Слишком молодой, слишком дерзкий мэр-засранец начал реактивную чистку коррумпированных чиновников и полицейских. — Именно. — Лиз кивает и трёт глаза. — Это предупреждение! Которое тебя не остановит. — Конечно, не остановит. Если я сел в кресло мэра, я вычищу всю гниль из этого города, чтобы он стал безопасным. — Только с этого момента он стал небезопасным для тебя, меня и Николь. — Вас никто не тронет. — В его голосе вибрирует сталь, взгляд холодеет. — И у тебя, и у Николь будет лучшая охрана, которую я найму не в этом городе. — А у тебя? — Само собой. — Мне этого мало… — вдруг уверенно произносит Лиз, слёзы моментально высыхают. — Родная? — Он непонимающе смотрит на неё. — На тебе всегда должен быть бронежилет… — уверенно чеканит она, — и собственное оружие в кобуре. Ты превосходно стреляешь. У тебя быстрые реакции… Охранники не смогут быть с тобой всегда и везде. — А я не смогу носить бронежилет 24/7, детка, — пытается отшутиться он, чтобы расслабить её улыбкой и своим ледяным спокойствием. — Или ты предлагаешь мне спать в нём, как в пижаме? — Не ёрничай, не время! — отрезает она. — Дома будешь снимать. Выставишь блок-пост на въезде в особняк и дежурных по периметру. Так? — Как скажешь. Ты же знаешь, я сделаю что угодно, лишь бы ты не плакала… — Он снова крепко прижимает её к себе. — Мне от твоих слёз больнее, чем от ранения. — Прости, — шепчет она и трётся щекой о его плечо. — А меня разрывает изнутри одна только мысль, что я могу тебя потерять. — Ты меня не потеряешь. Обещаю. — Он произносит фразу, как присягу. И не сомневается: не нарушит клятву. Ведь мэр всегда держит слово… Он стал носить бронежилет и пистолет ежедневно, как и настаивала жена. И первый действительно спас ему жизнь, потому что следующий стрелок целился ровно в сердце. В тот самый день, в который вечером не стало Лиз… Смертельная болезнь стремительно, всего за месяц, превратила её в бледного призрака, смирно покоящегося на больничной койке. Перед смертью она не приходила в сознание сутки. И так и не узнала о том, что в этот раз её супруга, выступавшего на городской площади накануне Дня благодарения, решили не припугнуть, а убить… Разъярённый Коннор после выстрела в грудь не дал себя осмотреть врачам. Он, как бешеный шторм, ворвался в полицейский департамент и начал второй этап зачистки города от «грязи». Он вгрызался в каждую фамилию в отчётах частных детективов и тех полицейских, которым мог доверять. Собирался лично вычистить каждую скверну в Чикаго, посмевшую стать на пути чести и благодетели. Но его бушующий вихрь остановил звонок из больницы. Он вздрогнул, будто почувствовал… И остался после покушения живым мэром Чикаго в день, когда умерла Лиз. Он сдержал обещание, а она… Лиз похоронили в День благодарения. В день, когда семьи американцев собираются вместе, чтобы вспомнить традиции разных поколений своей семьи и поблагодарить Бога за все дары, овдовевший Коннор проклял Всевышнего, глядя, как опускают гроб в землю, и ощущая, как у него уходит почва из-под ног… Со дня её смерти бронежилет болтался в шкафу, а кольт лежал на дне глобуса. Единственной защитной броней Коннора на три года стали обычные тканевые жилеты и корсет из мышц. Коннор больше не боялся получить пулю. Но покушения по злой иронии судьбы прекратились. Жизнь его любила, а он её — больше нет. До сегодняшней ночи. Он мог запретить себе думать о том, что увидел во сне, о том, что почувствовал к другой женщине… Но он не мог запретить себе жить. И вдруг снова ощутил яростное желание сражаться не только за город, не только ради дочери, но ещё и во имя себя…

***

Весь день он сиял великолепием и твёрдостью. На переговорах с профсоюзами был жёстким, как кремень. На брифинге — остроумным и обаятельным. Камеры любили его сегодня особенно сильно: его заострившееся лицо, хищный профиль, горящие фанатичным блеском глаза — всё это создавало образ аскетичного лидера-мученика, несущего свой крест ради блага города. Он не ел и не пил весь день. Питал себя восхищением толпы и страхом оппонентов. Чувствовал себя лёгким, почти невесомым, словно гравитация на него больше не действовала. Вибрировал чистой энергией, натянутой струной, идеальным лезвием. И только пистолет подмышкой давал ощущение очень приятной тяжести, уверенности и безопасности. Но к одиннадцати вечера его «процессор» всё-таки снова перегрелся. Сияние погасло, как выключенная лампочка, стоило закрыть за собой дверь дома. Коннор вошёл, пошатываясь от усталости. Он научился оставлять снаружи работу. И свой «костюм» мэра, даже если на нём болтался любимый Brioni. Но, оставив одну социальную роль за порогом, иногда Коннор не ощущал уже сил нацепить на себя другую — роль хозяина дома и отца. Особенно, если Николь уже спала. Хотелось только раздеться догола во всех смыслах и лечь спать. Адреналин схлынул, оставив после себя выжженную пустоту. Ноги гудели, голова раскалывалась, а желудок, который он так успешно игнорировал со вчерашнего вечера, сжался в тугой, болезненный комок, прилипший к позвоночнику. Коннор прислонился спиной к входной двери, закрыв глаза. Уже не мёртвый, но ещё и не живой до конца… «Полумёртвый» — слово, которое описывало его состояние невероятно точно. Тело казалось чужим скафандром. Дом спал. Тишина казалась густой, вязкой. Коннор заставил себя отлипнуть от двери и сделать шаг в темноту холла. Простая задача. Добраться до лестницы. До спальни. До забвения. Шорох. Он вздрогнул, открывая глаза. Из тени кухни, освещённая лишь тусклым светом вытяжки, вышла Адриана. На ней переливался спокойными волнами знакомый молочный шёлковый халат. Она выглядела мягкой, домашней — пугающе похожей на ту Адриану из его сна, только та была в корсете такого же цвета. И её образ он тщательно старался забыть, удалить… В руках Адриана держала дымящуюся чашку. Коннор напрягся и инстинктивно приготовился к летящему за ней запаху мяса, масла, ванили. К запаху жизни... Но повеяло другим ароматом. Травяным. Сухим. Сладковато-горьким. Адриана подошла к нему. Она двигалась бесшумно, не нарушая покоя дома, в котором наверху спала Николь. Остановилась в шаге от него, очевидно, сканируя его измождённое лицо, тёмные круги под глазами и то, как он пытался держать осанку даже сейчас, когда едва стоял на ногах. — Выпей, — тихо произнесла Адриана, протягивая ему чашку. Коннор смотрел на её руки. Изящные пальцы обнимали горячий фарфор. Те самые утончённые руки, которые во сне держали серебряную ложку. — Я не… — начал он хрипло, пытаясь включить режим мэра, но голос сорвался. В чашке плескалась янтарная жидкость. Но не виски, которое он вдруг так захотел опрокинуть в болящий желудок. Ромашка. — Это не еда, Коннор, — перебила Адриана мягко, почти шёпотом. — Это просто вода и цветы. Здесь нет калорий. Нет жира. Нет ничего, что может вызвать тяжесть и прибить тебя к земле. Он вздрогнул от последней фразы. Адриана сделала ещё полшага вперёд, вторгаясь в его личное пространство, но не агрессивно, а обволакивающе. Тепло от чашки коснулось его замёрзших рук. — Ромашковый чай успокаивает нервы… — продолжила она, глядя ему прямо в глаза. В её взгляде не отразилось ни жалости, ни насмешки. Только спокойное, глубокое понимание. — А твои нервы в последние дни звенят так громко, что я слышу их на втором этаже. Коннор стоял, загипнотизированный паром, поднимающимся от чашки. В горле пересохло. Тело, измученное голодовкой и стрессом, потянулось к этому теплу. Он медленно, словно во сне, поднял руку и коснулся чашки. Пальцы дотронулись до её ладони. — Просто чай? — спросил он с подозрением затравленного зверя. — Просто чай, — кивнула она. — Пей. — Но я не пью чай. — Сегодня начнёшь. И он послушно взял чашку. Пальцы Адрианы выскользнули из ручки, забирая с собой живое тепло, и оставили его наедине с горячим фарфором. Адриана развернулась сразу же. Никаких лишних слов. Никаких взглядов. Просто выполнила миссию милосердия и направилась к лестнице. Шёлк халата шелестел в тишине, удаляясь от Коннора, шаг за шагом. «Останься!» Немой крик рванулся из его горла, царапая связки. Он ощущался таким яростным, таким громким внутри черепной коробки, что Коннору показалось, сейчас задрожат стекла в прихожей. Захотелось бросить чашку на пол, вцепиться в подол её халата, рявкнуть приказ или упасть на колени — всё равно, лишь бы остановить удаляющееся молочное пятно в темноте. Лишь бы не оставаться снова одному в огромном, холодном склепе, наедине со своим скрученным желудком и амбициями, которые сейчас не стоили ни цента. Он снова рассыпался, разломался… Разбилась и утренняя иллюзия — он может удалить из памяти всё, что увидел во сне, всё, что почувствовал… Но стоило увидеть Адриану, границы его стерильного мира опять уютно поплыли. «Не уходи. Просто постой рядом. Пока я пью. Пожалуйста». Но его челюсти остались сжатыми намертво. Ни звука не вырвалось наружу. Он стоял, прямой и неподвижный, как ледяная статуя, и смотрел ей в спину. Ступенька. Ещё одна. Поворот. Тихий щелчок двери наверху отрезал его от неё окончательно. Тишина навалилась на плечи могильной плитой. Коннор моргнул, стряхивая наваждение. Он один. Как всегда. И он сам себя проклял на треклятое одиночество… Коннор опустил взгляд на чашку, от которой поднимался слабый пар. Его руки всё ещё дрожали, и жидкость внутри шла лёгкой рябью. Он поднёс край к губам. Осторожно. С опаской. Организм привык воспринимать любое вторжение извне как атаку. Он ждал спазма. Ждал тошноту. Ждал, что желудок, сжатый в каменный кулак, сейчас снова взбунтуется. Глоток. Горячая вода, пропитанная горьковато-сладким ароматом трав, скользнула по пищеводу. Коннор замер, прислушиваясь к себе. Жидкость достигла дна. И… ничего страшного не произошло. Наоборот. Тепло начало разливаться внутри мягкой, успокаивающей волной. Не агрессивное вторжение еды, требующей переваривания. А ласковое прикосновение к воспалённой ране. Спазм, который держал его внутренности в тисках, вдруг дрогнул. Узел начал развязываться. Медленно. Осторожно. Коннор сделал ещё один глоток. Больше. Смелее. Ромашка смывала кислоту. Смывала горечь. Она прокладывала путь тепла сквозь ледяную броню его истощения. Он расслабленно прислонился плечом к стене с чашкой в руках. Моментально стало легче. Впервые за неделю бесконечный, ноющий гул внутри затих. Перестало трясти. Дыхание стало глубже. Так нелогично. Абсурдно. Как могла подкрашенная вода сделать то, с чем не справлялись обезболивающие? «Может, потому что это из её рук?» — с интонацией отбитого романтика елейно шепнул предательский голос в голове. — Пошёл ты к чёрту, — яростно прорычал Коннор в тишину. Но тут же расслабленно закрыл глаза, допивая остатки. Тепло ромашкового чая слишком интимно гладило живот, разливая пугающую, почти наркотическую благодарность по всему телу. И Коннор впервые не испугался этого заполняющего его чувства…

***

Следующий день в мэрии Чикаго имел все шансы войти в историю как День янтарной жидкости. Обычно кабинет мэра пах дорогим одеколоном Дойла, кожей и резким, горьким ароматом пережжённых кофейных зёрен. Запах власти. Запах стресса. Запах, от которого у мелкого персонала тряслись руки. Но сегодня, когда Виктор вошёл в кабинет с первым утренним докладом и подносом, на котором стояли два стаканчика кофе: двойной эспрессо для мэра и американо для себя, ему в ноздри ударило нечто иное. Запах сена. Сухой травы. Аптеки. Виктор остановился на пороге, принюхиваясь. Мэр сидел за своим огромным столом, заваленным документами. Но вместо того, чтобы, как обычно, с хищным нетерпением схватить чашку с кофе, он даже не взглянул на неё. В его руке дымилась большая термокружка. Не стандартная офисная, а какая-то странная, домашняя. Виктор присмотрелся к части наклейки, которую мог разглядеть, и обалдел. Розовый единорог?! Железный мэр Дойл привёз на работу «ванильную» кружку дочери? — Сэр… — Виктор неуверенно поставил поднос на край стола. — Ваш кофе. Двойной. Без сахара. Как вы любите. Дойл медленно поднял голову. Его глаза привычно лихорадочно блестели, а кожа сияла болезненной бледностью, но в его позе улавливалось что-то новое. Какая-то жуткая, неестественная расслабленность. — Унеси, — тихо произнёс мэр, сморщил нос и скривился, будто его резко затошнило. Виктор моргнул. — Простите? — Унеси это. — Дойл брезгливо кивнул на чёрную жижу. — Я не хочу кофе. Виктор почувствовал, как у него холодеют руки. Мэр Дойл не хочет кофе? Это всё равно, что услышать новость: акула решила стать вегетарианцем. — Э-э… хорошо, сэр. Может быть, минеральной воды? Или обычной? — Ромашку, — отрезал Коннор, делая глоток из своей кружки. Он на мгновение прикрыл глаза, словно принимал дозу морфия. — Завари ещё. И чтобы была горячая. — Ро… Ромашку? — переспросил Виктор голосом, в котором зазвенела паника. — Травяной сбор? Сэр, но… у нас через час бюджетные слушания. Вам нужна бодрость. Ромашка… она же седативная. — Виктор, — голос Коннора был мягким, но от этой непонятной мягкости помощнику захотелось спрятаться под стол, — ты хочешь поспорить с моим приказом? — Никак нет, сэр. Но… у нас нет ромашки в офисе! — Так отправь кого-нибудь в… — Дойл запнулся. Прикрыл глаза, вздохнул и всверлил уверенный взгляд снова, — в аптеку. Или сходи сам, пока я не послал тебя куда подальше! Виктор пошёл самолично. Решил: сложнее объяснить другим, что шеф внезапно захотел цветы нюхать и употреблять их внутрь вместо кофе, которое у него, по легендам мэрии, текло в крови. Подумают ещё, мэр сбрендил… …Но по итогу так подумал сам Виктор. Ведь весь день ему пришлось наблюдать за безумием Его Чести с нарастающим ужасом. Это было похоже на замедленную катастрофу. Дойл сидел на слушаниях и совещаниях, и перед ним всегда стояла эта проклятая термокружка с единорогом. После третьей заварки Виктор полез в интернет — искать сведения о допустимых нормах потребления отвара. Четыре чашки считались приемлемой дозой… Но, кажется, Дойл не озаботился узнать дозировку… Ему было либо очень плохо, либо… очень хорошо. Но совершенно точно всё равно, что отвар, если его перепить, может с ним сотворить. Когда он допивал пятую кружку, Виктор стоял в углу конференц-зала, сжимая планшет до треска, и смотрел на своего босса глазами, больше похожими на сирены скорой помощи. Мэр не одаривал сегодня своей ледяной холодностью. Он не вгрызался в сводки глазами. Он не цеплялся за факты. Он говорил тихо, медленно, иногда делая паузы, чтобы сделать очередной маленький глоток своего «зелья». Ненормально. Пугающе. Мэр, который обычно держался на чистой злости и кофеине, вдруг превратился в… пациента санатория. — Может, в соцсетях не такую уж ерунду про него пишут? Может, он, в самом деле, умирает? — прошептал себе под нос Виктор, глядя, как бледно-зелёный Дойл подносит чашку к губам с каким-то благоговейным трепетом. — И у него точно что-то серьёзное? Рак? Язва? Опухоль мозга, которая меняет личность? Никто не пьёт столько ромашки, если он здоров. Ни один политик в здравом уме не меняет стимулятор на успокоительное за пару месяцев до выборов. Виктор работал с Коннором три года. По злой иронии судьбы первым его рабочим днём стал день смерти Элизы Дойл. Он не знал того Коннора Дойла, о котором иногда вспоминали в мэрии. Спокойного, рассудительного, тёплого, как домашний пирог, и даже иногда весёлого, заряжающего энергией жизни всех вокруг. Виктор же привык видеть мэра холодным, циничным, иногда уставшим, крайне редко — мрачно раздражённым и ворчливым из-за плохого самочувствия. Мэр всегда убивал тишиной и ледяным взглядом, замораживая пространство вокруг себя похлеще героев со сверхвозможностями из блокбастеров. Он оставался верен себе и своему имиджу всегда. Но последний месяц с Дойлом стали происходит абсолютно непонятные метаморфозы. Последние недели Виктор с трудом себя убеждал: это всё предвыборная гонка виновата. Все кандидаты худеют, злятся и спят по три часа. Но сегодня исчезло даже это оправдание. Перед ним сидел не жёсткий, собранный мэр, а человек, который держался на каком-то странном, хрупком заменителе сил. Он будто бы рассыпался изнутри и отчаянно искал способы собрать себя заново. Но осколки больше не складывались в совершенного робота с живым сердцем — из них получался лишь разбитый человек с умирающим нутром. Да и если бы Дойл просто пил ромашку вместо кофе, Виктор бы, возможно, пережил этот день в состоянии внутренней истерики. Но мэр не просто накачивал себя отваром. Он был бледен до зелени, говорил так, словно экономил силы на каждое слово, и смотрел в пустую чашку с выражением человека, болтающегося на грани жизни и смерти. Человека, который с завидным упрямством не хотел признавать: он болен, и ему срочно нужна помощь. Или человека, который совершенно не понимал, что завис над смертельной пропастью. И если Дойл рухнет на дебатах или даже просто на публике, это будет не просто медицинский эпизод. Это будет заголовок. Паника в прессе. Слухи о недееспособности. Конец кампании. И, возможно, конец самого Дойла, если никто не вмешается вовремя. А кто вмешается, если господин мэр сам признался, что в его списке близких людей только семилетняя дочь и сам Виктор? И Виктор до сих пор не знал, как относится к этому странному рейтингу — его то ли «понизили» и оскорбили, то ли «повысили» почти до статуса семьи. Но он точно понимал: маленькая Николь не вызовет папе врача и не отправит его на вынужденную госпитализацию. И Виктор вдруг понял: он больше не боялся потерять должность, к которой шёл несколько лет упрямо, тоже жертвуя многим. Но до дрожи опасался потерять человека, с которым работал рука об руку три года, и жить потом с тяжелейшим грузом вины за своё бездействие. Получить выговор, увольнение или даже по шее от мэра казалось чем-то куда менее страшным, чем стать причастным к краху политической карьеры самого честного политика во всем Чикаго или… к его смерти. — Виктор, у тебя сегодня работы нет другой, что ли? Ты чего висишь надо мной весь день? — вдруг с вялой раздражительностью спросил Дойл, возвращая Виктора из мыслей в кабинет. Виктор моментально глянул в свой планшет и не растерялся. — Хочу озвучить вам новости, сэр. По последним опросам, рейтинг доверия вырос на двенадцать пунктов после вчерашней пресс-конференции. Ваши оппоненты молчат, только наш главный соперник, как мы и предполагали, пытается огрызаться в твиттере, но его никто не слушает. Меня не покидает ощущение, что Торн скоро совершит какую-нибудь подлую провокацию, он намерен выиграть выборы любым путём. Даже очень грязным. Виктор замолчал. С тревогой отметил, что босс «покинул здание» где-то на втором предложении. — Сэр? Дойл моргнул, пытаясь сфокусироваться. — Что? — хрипло спросил он и небрежным жестом потёр живот. — Что ты сказал про… про рестораны? — Я говорил про рейтинг, сэр. Про Торна. Взгляд теперь прилип к средней части тела мэра. Виктор смотрел с профессиональной тревогой, смешанной с недоумением. Иногда ему казалось, что он знает анатомию и физиологию своего начальника лучше, чем собственную. Вздохи, взгляды, касания висков и волос, покашливания, глубокая складка между бровями… Всё это отлично помогало находить моменты, когда с мэром можно говорить, а когда лучше помолчать. И Виктор отлично помнил ещё один точный индикатор настроения босса в первый год после смерти супруги: состояние его живота. Если рубашка натягивалась в центре туловища, настроение Его Чести становилось крайне скверным и невыносимым. Последние два года этот главный «барометр» оставался плоским и напряжённым, рельеф мышц отлично просматривался даже под тканью. Но в последние несколько недель Дойл явно опять страдал от старой проблемы. И чтобы проверить свою догадку, Виктор всмотрелся пристальней. На месте привычно плоского пресса угадывался едва заметный холм. Возможно, уже от литров чая. А возможно — от процессов, опаснее действия ромашки. Дойл моментально поймал его взгляд, наклонился вперёд и подъехал к своему столу вплотную. — А, Торн, злобный чихуахуа, который решил, что противный лай из вонючей пасти повысит его рейтинг. Его бы к ветеринару отвести, но… — Дойл вдруг запрокинул голову назад, прикрыл глаза и нервно хохотнул, — только не к тому, что у меня дома живёт. От услуг того ветеринара я бы сам не отказался. Мой… Он вдруг лязгнул зубами и дёрнулся, как от удара тока, резко выпрямился на стуле и посмотрел на Виктора пронизывающим взглядом. — Что вы сказали, сэр? — прикинулся Виктор, сделав вид, что блуждал в мыслях и ничего не слышал. В мыслях, в которых он уже орал сверхзвуковым сигналом. Абсолютно дикие, пошлые фразы железного мэра с его колоссальной выдержкой и королевскими манерами ведения битвы с оппонентами окончательно убедили: всё, медлить нельзя, нужна экстренная помощь. — Ни-че-го! — отчеканил Дойл и воткнулся пустым взглядом в документы перед ним. Виктор мысленно принялся перебирать варианты дальнейших действий. Самым рациональным решением виделось позвонить Харрисону, но что-то подсказывало: тут необходимы жёсткие меры, а не вразумительные сеансы и высокоинтеллектуальные беседы с накачанным седативным настоем пациентом. Оставался самый радикальный вариант. Только у одного человека в городе имелся протокол конфиденциального реагирования на случаи с высокопоставленными лицами и совершенно незапятнанная профессиональная репутация, проверенная годами. Он за минуты мог отличить нервное истощение от психотического срыва, а паническую декомпенсацию — от инсульта. Виктор медленно достал телефон и, пряча его под папкой, набрал сообщение. Пальцы дрожали. «Код Красный. Его честь ведёт себя неадекватно. Нужна диагностика. Приезжайте срочно». Он отправил сообщение и поднял взгляд. Нахмурился. Представил во всех красках спектра, какой ответный шторм может вызвать его решение. Дойл даже в заторможённом состоянии производил впечатление подожжённого динамита с фитилём, длиной в несколько метров. Если бы он не грохнул вазу месяц назад и не сыпал внезапными вспышками абсолютно нехарактерной ярости, может, более кардинальные меры и не потребовались бы, а так… Виктор снова взял телефон и отправил ещё одно сообщение с небольшим уточнением. Дойл в этот момент допил очередную порцию, посмотрел на дно пустой чашки с выражением глубокой, почти детской печали и произнёс в тишину зала: — Виктор. Завари ещё.

***

Дверь кабинета распахнулась без стука. Коннор как раз подносил к губам шестую кружку в надежде выжать из неё последнюю каплю спасительной влаги. Он поднял глаза в надежде, что вошёл слинявший час назад Виктор. Сегодня его управляющий аппаратом вёл себя крайне странно: слишком молчаливый, слишком задумчивый. И Коннор воспользовался его непонятным замешательством в свою пользу: превратил Виктора в ромашкового дилера и поручил эффективно справляться со снабжением новой дозой чудодейственного отвара. Но на пороге стоял не Виктор, а заведующий кафедрой психиатрии и поведенческих наук больницы Northwestern Memorial доктор Патель. С чемоданчиком. В сопровождении двух рослых мужчин в джинсах и серых рубашках. А за его спиной, пытаясь слиться с дверным косяком, маячило бледное, перекошенное от страха лицо Виктора. — Господин мэр, — начал доктор Патель, делая шаг вперёд с профессиональной решимостью, — мне сообщили о резком изменении вашего поведения. По протоколу безопасности мы обязаны проверить показатели. Зрачки, давление, возможная интоксикация, уровень стресса… Звон. Кружка с розовым единорогом ударилась о столешницу. Звук разнёсся с такой громкостью, словно треснул фундамент здания. Коннор медленно встал. Ромашковый дзен, который он так старательно накачивал в себя литрами, испарился за долю секунды, сгорев в пламени чистой, первобытной ярости. Он понял всё мгновенно. Этот идиот. Этот предатель. Этот маленький, паникующий бюрократ решил, что чай — симптом безумия. Он даже не подумал: чай — способ исцеления. И он пригласил психиатра — Коннор снова зыркнул в сторону двух мужчин — с санитарами отделения?! Пусть в любой клинике знали: Дойл не подпустит к себе женщину-врача или медицинскую сестру. Но сопровождающие явно не походили на младший медперсонал, который ставит градусник или… клизму. Последнюю отчаянно захотелось с размаха всадить Виктору поглубже. — Выйдите! — рявкнул Коннор так, что доктор Патель отшатнулся. — Сэр, пожалуйста, это для вашего же… — пролепетал Виктор из коридора. — Доктор Патель, джентльмены…. — зло выплюнул Коннор в сторону мужчин, не глядя. — Я сказал, оставьте нас на минуту с мистером Пирсом наедине. Виктор, ко мне! Патель несколько секунд стоял, глядя Коннору прямо в глаза. Всматривался в его лицо. Потом кивнул и удалился вместе со своей «свитой». Виктор же сделал несколько быстрых шагов в кабинет. — Ты что… ошалел? — прохрипел Коннор, с трудом подбирая внятные слова. — Что за цирк ты устроил? — Он задыхался от гнева и едва удерживал себя в рамках словесного приличия. — Сэр, это для вашего же блага и здоровья, вы выглядите всё хуже с каждым днём, — смело отчеканил Виктор. — И ведёте себя странно. Пожалуйста, успокойтесь! — Успокоиться?! — Коннор ударил кулаком по столу. Бумаги подпрыгнули. — Ты притащил в мэрию психиатра с санитарами, словно я впал в маразм?! Ты решил, что имеешь право ставить мне диагнозы?! Я — мэр этого города, а не твой полоумный дедушка! Он обошёл стол, надвигаясь на Виктора, как цунами. Виктор, сам того не понимая, нанёс запрещённый удар. Никому Коннор не позволял заботиться о своём здоровье, только матери и жене. Даже вскользь говорить о физическом состоянии Коннора в стенах мэрии строго запрещалось. Это знали абсолютно все. Виктор — тем более. — У нас выборы через три месяца! Я пашу, как проклятый. Я пытаюсь справиться со стрессом, как могу! И если я пью ромашку, а не хлещу виски, какая тебе, нахрен, разница?! — Но сэр… — Закрой рот, сейчас говорю я! — Рык выходил откуда-то из середины грудной клетки, и Коннору в моменте даже это нравилось. Он снова становился привычным зверем в нужной ситуации, но по венам всё ещё будто бы ласково текли невыгоревшие от ярости ручейки нежного чая. — И ты, вместо того, чтобы выполнять мои приказы, звонишь в психиатрическое отделение?! У тебя столько свободного времени, чтобы анализировать моё здоровье, а не экономические показатели? — Коннор перевёл дух, но не успокоился. — Что я тебе в прошлый раз говорил после выходки с Харрисоном?! Что я не потерплю больше подобного! Но ты… ты зашёл ещё дальше! Недопустимо дальше! Желудок, в миг получивший ударную дозу кортизола, отозвался резким, кинжальным спазмом. Боль скрутила внутренности так, что у Коннора потемнело в глазах. Он хотел продолжить орать. Хотел разнести их всех. Хотел уволить Виктора, самолично отправить Пателя из приёмной, вышвырнуть санитаров в окно. Плевать, что будет дальше, пусть на него напялят смирительную рубашку и выведут из мэрии, как психа. Сейчас ему стало кристально всё равно, что он только доказывает свою психическую нестабильность. Лавина эмоций, подавляемая столько времени вынужденной холодностью, извержением словесного вулкана попёрла наружу. И он остро нуждался в выплеске, а не в подавлении и забивании эмоций в живот. Но воздуха не хватило. Нутро оказалось не готово к такой резкой вспышке. Коннор замер на полушаге. Рот был открыт для следующего проклятия, рука поднята в обвиняющем жесте. — Я… уволен? — приподняв подбородок, с достоинством спросил Виктор. В кабинете повисла мёртвая тишина. Виктор смотрел на него, словно ожидая удара или припадка. Коннор моргнул. Он чувствовал, как внутри всё дрожит. Как к горлу подкатывает желчь. Как его разнеженный лаской чая центр воли снова стремительно превращается в центр боли. Он снова нуждался в топливе. Не в кофе. Не в ярости. Ему нужно было то единственное, что позволяло ему стоять прямо последние пятнадцать часов, а не загибаться от колик. Коннор медленно опустил руку. Сделал глубокий, шумный вдох носом. — Виктор. — Голос прозвучал пугающе тихо и ровно, на контрасте с предыдущим криком. Помощник в ожидании приговора смотрел прямо, но без вызова. — Да, сэр? Коннор посмотрел на него тяжёлым, немигающим взглядом, в котором читалось обещание долгой и мучительной смерти. — Если ты сейчас срочно… — он сделал паузу, сглатывая спазм, — … не принесёшь мне сраную ромашку, вот тогда я тебя уволю с волчьим билетом. Моим внутренностям она нужна, но я не болен, Виктор. Ни физически, ни психически. Коннор с непроницаемым лицом и тенью внутренней улыбки наблюдал, как Виктор выкатил глаза и приоткрыл рот. Он кивнул и явно поверил скудному откровению. Прежний холодный взгляд, уверенный тон, авторитет Коннора задушили волнение помощника и его одержимость протоколами безопасности. — Вам нужна только ромашка? — Две чашки, — парировал Коннор, возвращаясь к своему креслу и падая в него, как мешок с песком. — А себе ты заварил этот сумасшедший цирк на выезде, вот и расхлёбывай его сам. Меня не волнует, какие аргументы ты придумаешь, но отправь Пателя с его клоунами вон. Будь очень убедительным, чтобы у него не возникло желания меня обследовать, иначе увольнение покажется тебе слишком лёгким избавлением. — Он посмотрел на часы. — У тебя три минуты. Время пошло.